Жанр: Классика
Труженики моря
...тво, где для человека столько запретов,
суровое безмолвие природы, непреложность ее явлений, идущих своим чередом; отлив
и прилив - великий общий закон, неумолимый и бесстрастный, риф - черная плеяда,
где всякий острый выступ, являясь центром разбегающихся течений, подобен звезде
в лучах водоворота; неведомый отпор, который дает равнодушная мертвая природа
отваге существа одушевленного; стужа, тучи, море, ведущее осаду, - все это
наступало на Жильята, медленно оцепляя его, точно замыкая круг; и отделяло от
всего живого, как стены темницы, в которой заточен узник. Все против него, за
него - ничта; он был одинок, заброшен, обессилен, истощен, забыт. Ничего у него
не осталось, кроме пустой корзины от провизии да изломанных или зазубренных
инструментов. Жажда и голод - днем, холод - ночью, раны и лохмотья, тряпье
на.гноящихся струпьях, изодранная одежда, израненное тело, изрезанные руки,
окровавленные ноги, худоба, землисто-бледное лицо, но пламень в глазах.
Это гордое пламя - проявляющая себя воля. Глаза человека созданы так, что
в них видны достоинства их обладателя.
Ввгляд наш говорит о том, сколько человеческого заключено в нас. Мы
заявляем о себе светом, горящим в нашем взоре.
Ничтожная душонка только мигает, великая душа мечет молнии. Если ничто не
блеснет меж ресниц, значит, нет мысли в мозгу, нет любви в сердце. Тот, кто
любит, - желает, а тот, кто желает, - светит и пламенеет. Решимость зажигает
взгляд огнем; и дивен тот огонь, которым полыхает костер, сжигающий робкие
мысли.
Люди упорные возвышенны. Тот, кто наделен только храбростью, всего лишь
порывист; кто наделен только доблестью, всего лишь горяч; кто наделен мужеством,
всего лишь славен; и только тот велик, кто упорно добивается истины.
Почти вся тайна великой души заключена в слове: Perseverando (Упорствуя
(исп.)). Настойчивость для мужества - то же, что колесо для рычага; это
беспрерывное обновление точки опоры. Пусть на земле, пусть, в небесах намеченная
цель, добиться цели - вот в чем суть; в первом случае человек уподобляется
Колумбу, во втором - Христу. Крест - безумие; отсюда его ореол. Не спорить со
своей совестью, не обезоруживать свою волю - значит принять страдания и прийти к
торжеству. В сфере ду"
ховной падение не исключает взлета. Павшие могут вознестись.
Посредственность готова отступить под любым благовидным предлогом, сильные духом
- никогда. Они сомневаются в гибели, они убеждены в победе. Бесполезно приводить
святому Стефану разумные доводы, чтобы он поостерегся и не дал побить себя
камнями. Презрение к трезвой предусмотрительности и приводит к торжеству
побежденных, имя которому мученичество.
Всеми своими силами Жильят, казалось, стремился к невозможному, успехи
были невелики, давались нелегко, и он расходовал много сил для достижения
малого; вот что возвышало его, вот что придавало ему какое-то трагическое
величие.
Чтобы водрузить четыре балки над разбитым кораблем, чтобы вырубить и
отделить ту часть судна, которую надо было спасти, чтобы прикрепить к этому
обломку в обломке четыре тали с канатами, потребовалось столько приготовлений,
столько труда, столько поисков вслепую, столько ночей на голом камне, столько
дней предельного напряжения сил! Это и было источником мучений для того, кто
работал один. Роковая причина, неизбежное следствие. И на эти мучения Жильят не
только согласился, он пожелал их. Страшась помощника, ибо помощник легко мог
стать соперником, он и не искал его.
Он взял на себя все: неслыханно трудное предприятие, риск, опасность,
нескончаемую, все новую и новую работу; он готов был принять смерть, спасая то,
что погибало, готов перенести голод, лихорадку, лишения, отчаяние. Удивительное
проявление эгоизма!
Он словно находился под каким-то ужасным пневматическим колоколом. Он
постепенно терял жизнеспособность.
И почти не замечал этого.
Истощение физическое не истощает волю. Вера - сила, стоящая на втором
месте; на первом стоит воля. Пресловутые горы, которыми движет вера, ничто по
сравнению с тем, что совершает воля. Здоровье, утраченное Жильятом, восполнялось
его стойкостью. Под натиском необузданной природы ослабевало тело, но крепли
душевные силы.
Жильят больше не чувствовал усталости или, пожалуй, не признавал ее.
Твердость души, не поддающейся телесной слабости, - огромная сила.
Жильят видел, как успешно подвигается его работа, и ничего иного не
замечал. Он был несчастен, но не сознавал этого. Цель, которой он почти достиг,
заслоняла собой все остальное. Он переносил страдания с одной-единственной
мыслью:
вперед! Его творение кружило ему голову. Воля к победе подобна хмелю.
Душевный подъем может опьянить.
Такое опьянение называется героизмом.
Жильят был как бы Иовом океана.
Но Иовом-воителем, Иовом-борцом, который смело противостоял невзгодам,
Иовом-победителем и, если бы подобные слова не звучали слишком выспренне для
бедного моряка, ловца крабов и лангуст, - Иовом-Прометеем.
* V
Sub umbra
(Во мраке (лат.))
Иногда по ночам Жильят открывал глаза и всматривался во тьму.
Он чувствовал странное волнение.
Взор, устремленный во мрак. Безотрадность; тревога.
Существует гнет темноты.
Непроницаемый черный купол; глубокая, бездонная мгла; свет во тьме,
неведомый, побежденный, сумрачный; свет, превращенный в пыль. Быть может, то
семя жизни? Быть может, пепел? Миллионы светильников, ничего не освещающих,
раскаленные точки в беспредельности, не выдающие своей тайны, рассеянный прах
огня, что кажется стаей искр, застывших на лету, стремительность вихря и
неподвижность склепа, задача, разрешение которой - в разверстой бездне, загадка,
то скрывающая, то показывающая лицо свое, бесконечность, затаившаяся во мгле, -
такова ночь. Все это давит на человека.
Тут воедино слились все тайны: тайны вселенной и тайны рока; их не в силах
постичь человеческий рассудок.
Гнет темноты по-разному действует на души людей. Человек перед лицом ночи
познает свое несовершенство. Он видит мрак и чувствует себя немощным. Под черным
небом он подобен слепцу. Наедине с ночью человек приходит в уныние, преклоняет
колена, падает наземь, повергается ниц, забивается в нору или жаждет обрести
крылья. Почти всегда он готов бежать от присутствия безликого Неведомого. Для
него оно непостижимо. Он дрожит, он сгибает спину, -недоумевает, но порой его
влечет туда.
Куда?
Туда.
Туда? А что это такое? И что там?
Очевидно, в человеке говорит любопытство, желание проникнуть в область
запретного, ибо все мосты вокруг разрушены. Не найти врат в бесконечное. Но
запретное - бездна, и она манит. Туда, где не ступит нога человеческая,
проникнет взгляд; туда, где положен предел взгляду, может проникнуть мысль. Нет
человека, который не дерзал бы на это, как бы слаб и ничтожен он ни был.
Человек, в зависимости от своей натуры, или стремится постичь, или только
созерцает ночь. Для одних она - препятствие, для других - простор.
Мрачное зрелище. В нем кроется непостижимое.
Пусть ночь ясна, - она толща тьмы. Она чревата грозой, ибо она толща
испарений. Безграничное и сопротивляется и поддается, замыкаясь для опыта,
открываясь для догадки. Бездонная тьма еще чернее от бессчетных лучистых точек.
Рубины, искры, звезды. Со всей очевидностью они существуют в Неведомом; они -
страшный вызов, брошенный человеку:
достигнуть и коснуться светил. Это вехи творения в бесконечности,
отмечающие расстояние там, где нет более расстояния; какое-то невозможное и тем
не менее реальное мерило уровня глубин. Блестит микроскопическая точка, за ней
другая, и еще и еще точки; они едва различимы, и они огромны. Этот свет -
пылающее горнило, то горнило - звезда, та звезда - солнце, то солнце - мир, тотмир
- ничто. Всякое число - нуль перед бесконечностью.
Такие миры-ничто существуют... Убеждаясь в том, человек постигает различие
между понятиями "ничто" и "небытие".
Недостижимое в соединении с необъяснимым - вот небо.
Созерцание неба порождает возвышенное чувство, душа воспаряет,
просветленная глубоким изумлением.
Благоговейный трепет свойствен только человеку; животное не ведает его. Ум
человеческий видит в священном ужасе и доказательство своего ничтожества и своей
силы.
Мрак есть нечто единое; это приводит в содрогание. В то же время он
сложен; это вселяет ужас. Его единство обрушивается на наш рассудок и лишает
воли к сопротивлению. Его сложность заставляет нас озираться, точно мы боимся
внезапного нападения. ЧелоЪек сдается, но держится настороже. Он перед лицом
Всеобъемлющего - отсюда его покорность, он перед лицом Многообразного - отсюда
его недоверчивость.
В единстве мрака таится множественность. Таинственная множественность,
видимая в материи, постигаемая в мысли.
И все это безмолвствует, - еще одна причина быть начеку.
Ночь - автор настоящей книги уже говорил об этом - естественное и
закономерное состояние того особого мира, частицу которого мы собой
представляем. День, краткий во времени, как и в пространстве, подобен звезде.
Ночное чудо свершается во вселенной не без трения, а всякое трение в
машине мирозданья калечит жизнь. Трение в машине мирозданья мы и называем Злом.
Во мраке мы ощущаем зло, это скрытое опровержение божественного порядка,
это затаенное богохульство факта, непокорного идеалу. Зло во всем своем тысяче
ликом уродстве нарушает гармонию вселенной. Зло присутствует всюду как протест.
Оно - ураган, преграждающий путь судну; оно - хаос, препятствующий расцвету
миров. Добро обладает единством, зло - вездесущностью. Зло нарушает течение
жизни, а жизнь - это логика. Оно заставляет птицу глотать муху, а комету
уничтожать планету. Зло - это помарка на мироздании.
От ночной темноты мутится рассудок. Тот, кто углубляется в нее, тонет и
бьется в ней. Ничто тан не утомляет, как исследование мрака. Это - изучение
ускользающего.
Там нет опоры для разума. Только исходные пункты, а конечного нет. Только
переплетение противоречивых выводов, всевозможные сомнения, возникающие
одновременно; переплетение явлений, которые распадаются на части под
воздействием непонятных сил; взаимопроникновение законов, непостижимое их
смешение, заставляющее минералы существовать, растения - жить, мысль - иметь
весомость, любовь - сиять, силу тяготения - любить; огромный фронт наступления
всех вопросов, развертывающийся в бескрайней темноте; встреча, в которой
возникает смутный образ неведомого; весь космос, представший в бесконечном
туманном пространстве, явив себя не взору, а уму; невидимое, ставшее видением.
Это и есть Тьма. Внизу, под сводом ее, - человек.
Он не знает частностей, но несет в количестве, соразмерном его разуму,
чудовищную тяжесть целого. Халдейские пастухи, угнетаемые мыслью о тьме,
занялись астрономией. Открытия сами собой истекают из пор мирозданья; это цак бы
непроизвольное просачивание науки доходит и до человека невежественного, Всякий
отшельник под таинственным воздействием природы, часто даже не сознавая того,
становится подлинным философом.
Тьма неделима. Она населена. В ней вечно пребывает неизменное, в ней
пребывает и то, что подлежит изменению. В ней что-то движется, и это вселяет
тревогу. Здесь священное созидание проходит все свои стадии. Все силы
творчества, все силы предопределения и судьбы трудятся здесь сообща над великим
делом. В недрах тьмы таится страшная, пугающая жизнь. Там необозримое
перемещение светил, сонмы звезд, сонмы планет, пыльца Зодиака, quid divinum
(Божественное естество (лат.)) токов, испарений, поляризаций, тяготений; там
влечение и отталкивание, могучий прилив и отлив враждующих космических сил, там
невесомое свободно парит среди центров притяжения; источники жизни в небесных
телах, свет вне этих тел, блуждающие атомы, зародыши, рассеянные повсюду, кривые
линии оплодотворяющего полета, брачные союзы и битвы, неслыханное изобилие,
фантастические расстояния, ошеломляющие круговороты, стремительный бег миров в
бесконечность, чудеса, преследующие друг друга во мраке, механизм, пущенный в
ход раз и навсегда, дуновение от пробегающих по своей орбите планет, ощутимое
вращение колес. Ученый строит догадки, невежда склоняет голову и трепещет; все
это существует и ускользает, неодолимое, недоступное, недосягаемое. Человек
настолько убеждается в этом, что чувствует себя подавленным. Над ним нависает во
мраке нечто непреложное. Но он ничего не может уловить. Он раздавлен тем, что
неосязаема.
Повсюду непонятное; непостижимого нет нигде.
Добавьте к этому страшный вопрос: не тождественно ли все это сущности
бога?
Человек погружен во мрак. Он смотрит. Слушает.
А тем временем темный шар земной все движется, все вертится, цветы ощущают
это вечное движение: ночная красавица раскрывает лепестки в одиннадцать часов
вечера, а повилика в пять утра. Поразительная точность.
Но йот другие глубины: капля воды - целый мир, там кишат инфузории, там
проявляет себя невероятная плодовитость микроскопических животных, неприметное
встает во всем величии, та же необъятность, но бесконечно малого; однадиатомея
производит тысячу триста миллионов диатомей в час.
Сколько загадок сразу!
Здесь то, что не поддается упрощению.
Человек принужден верить. Насильно уверовать - таково следствие. Но только
верить - недостаточно для спокойствия.
Вере свойственна какая-то странная потребность в t форме.
Вот причина происхождения религий. Самое угнетающее - это неопределенность
веры.
Независимо от нашей мысли, независимо от вбли, от внутреннего
сопротивления, смотреть во тьму - значит не просто смотреть, а проникать умом.
Как быть с этими явлениями? Как существовать под их воздействием?
Уничтожить их гнет невозможно. Какой мечтой приблизить прилежащие к нам
загадочные миры? Сколько туманных, невнятных откровений сразу! Их так много, что
смысл каждого ускользает от нас. То неясный лепет истины, вещающей о себе! Мрак
- это безмолвие, но оно красноречиво. В нем величественно являет себя
равнодействующая сила - бог. Бог - понятие неограниченное. Оно в самом человеке.
Силлогизмы, споры, отрицания, системы, религии проходят мимо, не умаляя его.
Понятие о нем дает вся безмерность тьмы. Но смятение остается. Тайна мироздания
устрашает разум. О неслыханном единении сил говорит равновесие этой мглы.
Вселенная висит в пространстве, и ничто не падает. В беспрерывных и необозримых
перемещениях не бывает ни гибельных случайностей, ни опасных встреч. Человек
участвует в этом поступательном движении, и сумму колебаний, которым он
подвергается, он называет судьбой. Где начинается судьба? Где кончается природа?
Есть ли разница между событием и временем года, между горем и дождем, между
добродетелью и звездой? Разве час - не та же волна? Заведенный механизм
продолжает свой бесстрастный ход, не отвечая человеку. В звездном небе предстают
пред ним видения колес, маятников, противовесов. То вдохновенное созерцание,
слившееся с вдохновенным размышлением. То сама действительность и сверх того
сама отвлеченность. За этим нет ничего. Человек чувствует себя в плену. Он
попадает во власть мрака. Побег немыслим. Он - в зубчатых колесах механизма, он
- неотделимая частица неизвестного целого, он чувствует, как неведомое в нем
самом таинственно сливается с неведомым вне его. Это великое предвестие смерти.
Какая мучительная тоска и вместе с тем какой восторг! Слиться с бесконечностью,
прийти к своему бессмертию, и - кто знает? - быть может, к вечности; ощутить в
волне этого чудесного потока жизни вселенной неистребимую сущность своего "я"!
Смотреть на звезды и повторять: "Я - душа, подобная вам! " Смотреть во мрак и
повторять: "Я - бездна, как ты! "
Эта безмерность и есть Ночь.
Все это тяготело над Жильятом и усиливало его. одиночество.
Понимал ли он это? Нет.
Чувствовал ли он это? Да.
Жильят обладал великим мятущимся умом и великим нетронутым сердцем.
* VI
Жилъят ставит ботик в боевую позицию
Спасение машины, задуманное Жильятом, как мы уже говорили, было подлинной
подготовкой к побегу, а ведь известно, сколько надо терпения, чтобы побег
подготовить. Известно также, какая требуется для этого изобретательность.
Изобретательность, граничащая с чудом, а терпение - со смертной мукой. Так,
некто Томас, узник замка архангела Михаила, ухитрился спрятать полстены в свой
соломенный тюфяк.
Другой, узник Тюльской тюрьмы, в 1820 году срезал свинец с плоской крыши
над галереей - местом прогулок арестантов.
Каким ножом? - никто не знает. Он расплавил этот свинец.
Где он добыл огонь? - неизвестно. Расплавленный свинец он вылил в форму. В
какую форму? - это известно: сделанную из хлебного мякиша. Из свинца при помощи
этой формы он смастерил ключ и умудрился открыть им замок, хотя до того он видел
только замочную скважину. Такой же неслыханной ловкостью обладал и Жильят. Он
мог бы подняться на обрыв Буарозэ и спуститься с него. Он был Тренком разбитого
судна и Латюдом машины.
Море, словно тюремщик, караулило его.
Как ни был неприятен и неуместен дождь, Жильят извлек пользу и из него. Он
мало-помалу возобновил запас пресной воды; но его жажда была неутолима, и он
опустошал жбан почти так же быстро, как наполнял его.
И вот настал день, - очевидно, последний день апреля или первый день мая,
- когда все было готово.
Плита, на которой стояла машина, была словно в раме, между восемью
канатамд талей - четырьмя с одной стороны, четырьмя - с другой. Шестнадцать
отверстий, через которые были пропущены канаты, на палубе и в подводной части
соединялись желобами. Внутренняя обшивка судна была распилена пилой, деревянные
части разрублены топором, железные перепилены напильником, обшивка подводной
части судна удалена зубилом. Ту часть днища, на которой стояла машина, Жильят
вырубил четырехугольником, чтобы спустить ее вместе с машиной как опору. Эти
опасные качели держались только на одной цепи, ждавшей лишь прикосновения
напильника. Когда завершаешь работу и цель так близка, быстрота - та же
предосторожность.
Был отлив, самое подходящее время.
Жильят ухитрился снять коленчатый вал пароходных колес, концы которого
могли помешать спуску. Ему удалось закрепить в вертикальном положении эту
тяжелую часть в самой клетке машины.
Пришло время кончать. Жильят, как мы говорили, не чувствовал усталости,
ибо не допускал ее, но зато ее чувствовали инструменты. Кузница понемногу
выходила из строя. Каменная наковальня раскололась. Воздуходувка слушалась
плохо:
она приводилась в действие морской водой, поэтому все пазы покрывались
отложениями соли, затруднявшими ее работу.
Жильят отправился в бухту "Человек", внимательно осмотрел ботик и
удостоверился, что все цело и невредимо, включая четыре кольца, ввернутые в
правый и левый борт; затем он поднял якорь и, взявшись за весла, пригнал лодку к
Дуврам.
Для нее хватило бы места в промежутке между Дуврами.
Там было достаточно глубоко и широко. Жильят с первого же дня заметил, что
лодку можно подвести под самую Дюранду.
И все же этот маневр был необычайно труден, он требовал ювелирной
точности. Вводить лодку в теснину меж скал следовало тем более осторожно, что
Жильяту для достижения цели пришлось идти задним ходом, рулем вперед. Важно
было, чтобы мачта и такелаж лодки остались впереди Дюранды, против узкого входа
в ущелье.
Такое сложное маневрирование оказалось нелегкой задачей даже для Жильята.
Здесь уже недостаточно было только повернуть румпель, как в бухте у скалы
"Человек", тут приходилось одновременно толкать, тянуть, грести и бросать лот.
Жильят потратил на все это не менее четверти часа, но своего добился.
Спустя пятнадцать - двадцать минут лодка была установлена под Дюрандон.
Она стояла как бы на шпринге. При помощи обоих якорей Жильят поставил ее
фертоинг. Большой якорь был положен таким образом, что ботик мог выдержать самый
сильный и опасный ветер, то есть западный. Потом, воспользовавшись ганшпугом и
шпилем, Жильят спустил в лодку на приготовленных для этого стропах оба ящика с
разобранными колесами. Ящики заменяли балласт.
Избавившись от них, Жильят привязал к крюку на цепи шпиля строп нок-талей,
которые должны были регулировать и тормозить большие тали.
Сейчас для Жильята недостатки ботика оказались достоинствами: на нем не
было палубы, и поэтому груз можно было опустить глубже и поставить прямо на дно;
мачта была установлена в носовой части, пожалуй, чересчур близко к носу, поэтому
грузить было удобнее, а так как она не касалась днища Дюранды, то ничто не
должно было помешать Жильяту отчалить; ботик походил на деревянный башмак, а
лодка такой формы всех устойчивее и надежнее в плавании.
Вдруг Жильят заметил, что море покрылось барашками.
Он осмотрелся, чтобы узнать, откуда налетел ветер.
* VII
В опасности
Дул небольшой бриз, но дул он с запада, - несносная и излюбленная привычка
ветра в пору равноденствия.
В зависимости от ветра прилив в Дуврском рифе ведет себя по-разному. Волны
врываются в теснину то с востока, то с запада, смотря по тому, откуда их гонит
ветер. Если море надвигается с востока, оно спокойно и кротко, если с запада -
оно полно ярости. Объясняется это тем, что восточный ветер, дующий с материка,
не очень силен, а западный, промчавшийся по Атлантическому океану, несет мощное
дыхание безбрежных морских просторов. Даже чуть заметный ветерок с запада
внушает тревогу. Он катит огромные валы из безграничного пространства, загоняя в
теснину слишком много волн сразу.
Вода, ринувшаяся в узкий пролив, всегда страшна. Она подобна толпе;
избыток чего бы то ни было подобен жидкости: когда то, что желает вместиться,
превышает по количеству то, что может вместиться, в толпе неизбежна давка, а в
проливе волнение. Пока властвует западный ветер, пусть даже самый легкий бриз,
Дувры два раза в день подвергаются штурму. Прилив растет, вода напирает, скала
противится, теснина впускает неохотно, волна, насильно вгоняемая в нее,
вздымается, ревет, и разъяренный вал бьется о стены океанской улицы. Поэтому
Дувры, чуть потянет ветром с запада, представляют собою необычайное зрелище:
вокруг рифа на воде тишь и гладь, а внутри громы и молнии. В таком местном и
ограниченном волнении нет ничего общего с бурей; это только мятеж волн, но он
ужасен. А северные и южные ветры лишь разбиваются о стены рифа, и тогда только
слегка играет волна в узком проливе. Небольшая подробность, о которой нужно
вспомнить: восточный вход в теснину примыкал к утесу "Человек"; опасные западные
ворота были на противоположном конце рифа, как- раз между двумя Дуврами.
У этих-то западных ворот и находился Жильят с потерпевшей крушение
Дюрандой и ботиком, поставленным фертоинг.
Гибель казалась неизбежной. Для неминуемой катастрофы вполне было
достаточно того слабого ветра, который подул в это время.
Пройдет несколько часов, и возрастающий прилив, взбухая, ринется в
дуврскую теснину и возьмет ее с боя. Уже шумели первые волны. Вслед за бурлящим
валом, посланцем Атлантического океана, будто собирались хлынуть сюда все его
воды. Ни шквала, ни урагана; просто могучая волна, а в ней движущая сила; волна,
отхлынувшая от берегов Америки и одним броском в две тысячи лье докатившаяся до
Европы.
Эта волна - исполинский рычаг океана - натолкнулась бы на разверстый зев
рифа и, прижатая к Дуврам, к двум сторожевым башням, двум столбам ущелья,
вздуваясь от прилива, вздуваясь от препятствия, отбрасываемая утесом,
подхлестываемая ветром, насильно овладела бы рифом и, преодолев преграду, вся в
водоворотах, с бешенством скованной стихии ворвалась бы в ущелье меж двух стен,
натолкнулась бы там на лодку и Дюранду и разбила бы их в щепы.
Против такой случайности нужен был щит. И он был у Жильята.
Надо было помешать приливу сразу вторгнуться в ущелье, надо было отвести
сокрушительный удар, позволяя в то не время волне нарастать, загородить риф, но
не лишить к нему доступа, не противиться приливу, но и не поддаваться ему,
предупредить напор воды у входа, ибо в этом-то и заключалась опасность, заменить
вторжение впуском, укротить лютую свирепую волну, превратив ее неистовство в
кротость.
Надо было подменить раздражающее препятствие умиротворяющим.
Жильят, быстрый, как серна в горах или обезьяна в лесу, со свойственной
ему ловкостью - а она сильнее силы, - пользуясь при головокружительных и опасных
прыжках малейшим выступом, с веревкой в зубах и молотком в руке, то бросаясь в
воду, то выскакивая из нее, плавая в бурунах, карабкаясь на скалу, отвязал
перлинь, поддерживавший на весу уцелевший кусок борта Дюранды, плотно
прилегавший к подножью Малого Дувра, сделал на концах перлиня нечто вроде петель
и накинув их на огромные гвозди, вбитые заранее в гранит привязал его к скале;
потом, повернув на этих петлях дощатое сооружение, похожее на подъемный затвор
шлюза, поставил его боком, как перо руля, наперерез потоку, который толкнул и
прижал один его край к Большому Дувру, тогда как другой держался на веревочных
петлях у Малого Дувра; затем он укрепил свое заграждение на Большом Дувре, как
это сделал на Малом, воспользовавшись вертикальным рядом гвоздей, тоже заранее
вбитых в гранит, и крепко-накрепко принайтовил огромный деревянный щит к обоим
утесам у входа в ущелье, накрест затянув цепь на этой плотине, словно перевязь
на латах. Не прошло и часа, как перед приливом выросла преграда, и узкая улица в
скалах точно закрылась воротами.
Жильят, воспользовавшись прибоем, с ловкостью настоящего акробата воздвиг
этот мощный заслон, эту тяжелую громаду из балок и досок, которая, лежа на воде,
была бы плотом а стоймя представляла собой стену. Фокус был проделан так быстро,
что надвигающееся море, можно сказать, не успело опомниться.
Тут Жан Бар мог бы произнести те знаменитые слова с которыми он обращался
к морским волнам всякий раз когда ему удавалось увернуться от кораблекрушения:
"С носом остался, англичанин! " Известно, что, когда Жан Бар хотел оскорбить
океан, он называл его "англичанином".
Перегородив теснину, Жильят подумал о ботике Он потравил канаты обоих
якорей настолько, чтобы ло
...Поділитися у соцмережах
