Жанр: Классика
Труженики моря
...но все земное
великолепие, украшая это детище ночи и тьмы. Не было на рвете ничего более
волнующего и более загадочного, чем красота этого подземелья. Тут всем правили
магические чары Волшебная растительность и безобразные каменные напластования,
сочетаясь, создавали гармонию. Этот союз творений природы был счастливым браком.
Ветки не цеплялись за гранит а как будто слегка прикасались к нему. Дикий цветок
с нежной-лаской льнул к суровой скале. Массивным каменным столбам служили
капителью и фризом хрупкие колеблющиеся гирлянды - они напоминали пальчики фей,
щекочущие ноги бегемотов. Утес поддерживал лозу, а лоза обнимала утес с какой-то
хищной грацией.
Таинственное сочетание уродливых форм порождало какую-то царственную
красоту. Произведения природы, не уступая в величии произведениям гения,
заключают в себе нечто совершенное и действуют на нас с неотразимой силой. Они -
неожиданность, властно подчиняющая себе наш разум; в них чувствуется замысел,
недоступный человеческому пониманию, и всего сильней они захватывают, когда
внезапно открывают изысканность ужасного.
Никому неведомый грот, если можно так выразиться, принадлежал к
потустороннему миру. Там было сосредоточено все самое необычайное, что могло
поразить человека. Склеп был залит каким-то апокалиптическим светом. Не
верилось, что все это существует. Глазам представлялось нечто реальное,
отмеченное печатью неправдоподобия. Все это можно было видеть, осязать, ощущать,
но поверить в это было трудно.
Дневной ли свет лился через окно под морем? Вода ли зыбилась в темной этой
купели? Может быть, облака поднебесья обернулись аркадами и портиками пещеры? Да
и на камень ли ступала нога? Как знать, не распадутся ли эти плиты и не
обратятся ли в дым? Что это за россыпь раковин, искрящихся, словно драгоценные
камни? Далеко ли отсюда до жизни, до земли, до людей? Что за очарование таилось
в этой тьме? Она вызывала невыразимый, почти священный трепет, которому словно
вторило легкое, тревожное колыханье трав в глубине вод.
В конце этого подземелья, продолговатого по форме, под циклопической аркой
изумительно правильного сечения, в еле заметной нише, подобной пещере в пещере,
или скинии завета в святилище, за зеленоватой световой пеленой, спадающей, как
завеса в храме, из воды выступал камень с квадратными гранями, похожий на
алтарь. Его окружала вода. Казалось, с него только что сошла богиня. Воображение
невольно рисовало нагую небожительницу, в вечной задумчивости стоявшую в нише на
алтаре и ускользнувшую при виде человека. Нельзя было не представить себе
видения в этом волшебном гроте, сам собой возникал образ, вызванный мечтой;
чистейший свет, струящийся по смутно белеющим плечам, чело, озаренное денницей,
божественный овал лица, пленительная округлость груди, целомудренные руки,
распущенные волосы в сиянии утренней зари, дивные бедра, неясно выступающие из
священной мглы, тело нимфы, взгляд девственницы. Венера, выходящая из морской
пены, Ева, выходящая из хаоса, - вот образ, который не мог не пригрезиться. Это
место было немыслимо без видения. Прекрасная нагая женщина, земное воплощение
звезды, вероятно, только что стояла на алтаре. От пьедестала веяло неизъяснимой
негой, чудилось, что там высится живая белая фигура. Подземелье притихло в немом
обожании, и мечта рисовала то Амфитриду, то Фетиду или Диану, согретую чувством
любви, - творение совершенной красоты, сотканное из сияния и кротко взирающее на
мрак. Она исчезла, но ее тело, подобное звезде, оставило за собой благоухающий
отблеск, который озарял пещеру. Ослепительно прекрасной прозрачной тени здесь
больше не было; не было облика, созданного лишь для взора какого-то невидимого
существа, но его присутствие чувствовалось: здесь еще все трепетало в упоении.
Самой богини не было, но присутствие божества ощущалось.
Красота пещеры точно была сотворена для нее. Во имя этого кумира, феи
жемчугов, властительницы ветров, этой пеннорожденной грации, только во имя ее, -
-по крайней мере так казалось, - подземелье было благоговейно скрыто в камне, и
ничто никогда не могло дерзновенно нарушить таинственный полумрак и величавое
безмолвие вокруг божественной тени.
Жильят, который был как бы ясновидцем природы, размышлял, охваченный
неясным волнением.
Вдруг внизу, в чудесной прозрачности вод, походивших на расплавленные
драгоценные камни, Жильят заметил нечто неописуемое. Что-то вроде длинного
лоскута двигалось в колеблющихся волнах. Лоскут не плыл, а несся: , у него была
какая-то цель, он куда-то направлялся, он спешил. Этот обрывок напоминал
шутовской колпак с длинными зубцами, - дряблые и плоские зубцы извивались в воде
и, казалось, были покрыты какой-то непромокаемой пылью. Он внушал и ужас и
омерзение. Он казался чем-то фантастическим, не то живым существом, не то
призраком. Он как будто стремился в самый темный конец подземелья и ушел в
глубину. Водяная толща над ним потемнела. Зловещий силуэт промелькнул и исчез.
* КНИГА ВТОРАЯ
ТЯЖКИЙ ТРУД
* I
Находчивость того, кто во всем нуждается
Подземелье выпускало людей неохотно. Войти в него было нелегко, а выйти
еще труднее. Однако Жильят выбрался наверх и больше туда не возвращался. Там он
не нашел того, что искал, а времени для праздного любопытства у него не было.
Он тотчас пустил в ход кузницу. Ему недоставало инструментов, и он
изготовил их сам.
Обломки судна заменили ему топливо, вода - двигатель, ветер - кузнечные
мехи, каменная глыба - наковальню, инстинкт - уменье, а воля - силу.
Жильят горячо принялся за свою невеселую работу.
Погода, казалось, благоволила к нему. По-прежнему было сухо и почти ничто
не лапоминало о периоде равноденствия.
Подошел март, но все было спокойно. Дни становились длиннее, синева небес,
легкое колебание безграничной водной шири, безмятежность полуденных часов - лее
как будто исключало дурной умысел. Море весело играло на солнце. Сначала ласки,
потом предательство. Морская бездна не скупится на подобные ласки. Когда имеешь
дело с этой женщиной, не доверяй ее улыбке.
Ветер был слабый, тем лучше работало водяное поддувало, слишком сильный
ветер служил бы скорее помехой, чем помощью.
Жильят привез с собой пилу; он сделал напилок; пилою он пилил дерево,
напилком - металл. К ним он добавил две железные руки кузнеца - клещи и щипцы;
клещи сжимают, щипцы управляют; одни действуют как руки, другие - как пальцы.
Набор инструментов - это организм. Жильят постепенно раздобывал помощников и
изготовлял свое вооружение.
Из куска листового железа он сделал колпак над кузнечным горном.
Он разобрал и починил блоки, а это было одно из неотложнейших дел. Он
привел в порядок коробки и шкивы сложных люков. Отрубил расщепившиеся концы
сломанных брусьев и зачистил их: для плотничьей работы у него был, как мы
сказали, целый запас корабельных обломков, подобранных по форме, размерам и
качеству: дуб лежал в одном месте, сосна - в другом, изогнутые деревянные части,
например, футоксы, отдельно от прямых - например, карленгсов.- Все- эти подпорки
и рычаги могли сослужить ему службу в нужную минуту.
Когда задумываешь делать тали, нужно запастить и балками и блоками, но
этого мало: нужна веревка. Жильят починил все кабельтовы и перлини. Он растянул
разорванные паруса и умудрился вытащить из них превосходные пеньковые нитки, из
которых свил трос; этим тросом он скреплял снасти конец с концом. Но трос быстро
перегнивает, поэтому нужно было спешно пускать в дело веревки и канаты. Жильяту
удалось изготовить только белый трос, так как смолы у него не было.
Починив канаты, он принялся за починку цепей.
На остром краю валуна-наковальни, который служил коническим носком, он
выковывал грубые, но прочные звенья.
Этими звеньями он соединял концы разорванных цепей и удлинял их.
Ковать одному, без помощи, очень неудобно. Однако Жильят справился с этим.
Правда, он изготовлял на своей наковальне только легкие предметы: он поворачивал
их щипцами, которые держал в одной руке, и бил молотом, который держал в другой.
Он разрезал на куски круглые железные прутья капитанского мостика, потом
заострил каждый кусок с одного конца а на другом выковал широкую плоскую шляпку;
получились большие гвозди около фута длиной. Такие гвозди, обычно применяемые
при постройке мостов, хорошо вбиваются в скалы.
Зачем Жильят взйлся за этот тяжкий труд? Увидим дальше.
Не раз ему приходилось оттачивать лезвие топора и зубья пилы. Для пилы он
сделал трехгранный напилок.
Иногда он пользовался шпилем Дюранды. Крюк от цепи сломался. Жильят
выковал новый.
При помощи клещей и щипцов, работая зубилом как отверткой, он приступил к
разборке пароходных колес - и добился цели. Читатель помнит, что колеса были
разборные, - в этом заключалась особенность их устройства. Кожухи, прикрывавшие
их, послужили для упаковки: из досок кожухов он сколотил два ящика, куда и
уложил, тщательно пронумеровав, части колес. Припрятанный кусок мела ему очень
пригодился.
Жильят поставил ящики на палубу Дюранды в самом надежном месте.
Покончив с подготовительными работами, Жильят стал лицом к лицу с тем, что
было всего труднее. Надо было решать вопрос о машине.
Разобрать колеса было можно; разобрать машину - нельзя.
Начать с того, что Жильят плохо знал механизм. Он мог нанести ему
непоправимый вред, действуя наугад. Вдобавок, если б он даже решился разобрать
машину, то для этой неосторожной попытки ему потребовались бы совсем не те
инструменты, которые можно смастерить, располагая пещерой вместо кузницы,
сквозняком вместо кузнечных мехов и валуном вместо наковальни. Пробуя разобрать
машину, он мог ее сломать.
Здесь Жильят почувствовал, что подошел к неосуществимому.
Казалось, перед ним выросла стена - невозможное. Что же делать?
* II
Каким образом Шекспир может встретиться с Эсхилом
У Жильята был свой замысел.
С тех времен, когда наука находилась в младенческом возрасте, задолго до
Амонтона, открывшего первый закон трения, Лагира, открывшего второй, и Кулона,
открывшего третий, с XVI века, когда простой плотник из Сальбри, без совета, без
руководства, только с помощью сына-мальчугана и незатейливого оборудования,
спустил вниз "большие куранты" церкви Шаритэ-на-Луаре, разрешив одновременно
пять-шесть проблем статики и динамики, представлявших для него сложное
препятствие и перепутанных между собою, как колеса сбившихся в кучу телег, - со
времен этой из ряда вон выходящей и замечательной затеи, когда способом, простым
на удивление, не оборвав ни единого латунного волоска, не повредив ни единого
зубца, плотник перенес с верхнего яруса колокольни в нижний тяжеловесную,
заключавшую время, клетку из железа и меди "величиной со сторожку", всю целиком,
со всем механизмом:
с цилиндрами, барабанами, коробками, крючками, рычагами, циферблатом,
горизонтальным маятником, спуском, с мотками цепей и цепочек, с каменными
гирями, причем одна весила пятьсот фунтов, с приспособлением для боя, подбором
колокольчиков и фигурками, которые отбивали молоточками часы, - со времен
человека, сотворившего это чудо и преданного забвению, никто никогда и не
пытался предпринять чтолибо подобное замыслу Жильята.
Дело, которое он мечтал выполнить, было, пожалуй, еще труднее, иначе
говоря, еще прекраснее.
Машина Дюранды по весу и тонкости работы была под стать курантам
колокольни Шаритэ-на-Луаре, да и помех здесь было не меньше.
У средневекового плотника был помощник, его сын; у Жильята - никого.
Возле церкви собрался народ, туда пришли из Менга-наЛуаре, из Невера и
даже из Орлеана. Люди могли подсобить плотнику из Сальбри или хоть приободрить
его благожелательными возгласами; вокруг Жильята гудел только ветер, только
волны обступали его толпой.
Ничто не сравнится с робостью несведущего человека, разве лишь его отвага.
Когда неведение пытается действовать, значит, у него есть какой-то компас. Этот
компас - наитием постигаемая истина, порою более понятная для ума простого, чем
для ума просвещенного.
Неведение подстрекает к дерзанию. Неведение - это мечтательность, а
любознательная мечтательность - сила. Знание иной раз смущает и часто
останавливает. Будь Васко да Гама ученым, он отступил бы перед мысом Бурь. Будь
Христофор Колумб хорошим космографом, он никогда не открыл бы Америку.
Ученый Сосюр поднялся на Монблан вторым; первым поднялся пастух Бальма.
Примеры эти, - заметим мимоходом, - являются исключением, ничуть не
умаляющим науку, ибо она остается правилом. Невежда может сделать открытие, но
лишь ученый изобретает.
Лодка по-прежнему стояла на якоре в бухте у скалы "Человек", и море там.
ее не трогало. Жильят - читатель, вероятно, помнит это - все устроил так, чтобы
легко было добираться до ботика. Он отправился в бухту и тщательно вымерил его
ширину во многих местах, особенно у миделя. Потом он вернулся на Дюранду и
измерил наибольшую ширину основания машины. Эта ширина, - разумеется, без колес,
- оказалась на два фута меньше ширины ботика по миделю. Следовательно, машина
могла свободно поместиться в лодке.
Но как ее туда опустить?
* III
Мастерское творение Жильята приходит на помощь мастерскому творению Летьери
Если бы немного времени спустя у какого-нибудь рыбака хватило
безрассудства заплыть в эти воды в такое время года он был бы вознагражден,
увидев необычайное зрелище среди Вот что предстало бы его глазам: четыре толстые
дубовые балки, точно силой втиснутые через ровные промежутки между скал, - а это
служило лучшей порукой прочности, - вели с одного Дувра на другой. Со стороны
Малого Дувра их концы держались на выступах скалы, упираясь в нее; у Большого
Дувра концы балок мощными ударами молота были крепконакрепко вбить! в крутой
склон каким-то силачом, стоявшим на той самой балке, которую он вколачивал.
Балки эти были чуть длиннее расстояния между скалами; вот откуда крепость их
упора и вот откуда их наклонное положение. С Большим Дувром они соединялись под
острым углом, с Малым - под тупым. Все они лежали чуть покато, но неодинаково,
что являлось недостатком. Не будь этого, можно было бы сказать, что они положены
как основа мостового настила. К этим четырем балкам были подвешены на шкентелях
блоки с лопарями; странным и чересчур смелым в их расположении было то, что
двухшкивные блоки находились на одном конце балок, а простые блоки - на другом.
Это значительное и опасное отступление от правил требовалось, очевидно, для
выполнения намеченного плана. Тали были крепки, блоки - прочны. К талям были
подвязаны канаты, издали похожие на нити; массивный обломок крушения, Дюранда,
казалось, висела на этих нитях под воздушным сооружением из блоков и балок.
Но она еще на них не повисла. Как раз против балок, внизу в палубе были
пробиты восемь отверстий - четыре по правую и четыре по левую сторону машины, а
под ними - еще восемь, в подводной части судна. Канаты, спускавшиеся вертикально
от четырех талей, проходили сквозь палубу и, выйдя из подводной части корабля
через отверстия правого борта, шли под килем и машиной, затем, снова проникнув в
судно через отверстия левого борта, опять шли вверх сквозь палубу и навивались
на четыре блока, прикрепленных к балкам, где их подхватывало нечто вроде сейталей,
собирая в пучок и соединяя с тросом, которым можно было управлять одной
рукой. Крюк и юферс, через отверстие которого проходил и разматывался трос,
завершали сооружение и в случае необхбдимости служили тормозом. Такое
комбинированное устройство заставляло работать все четыре тали одновременно; это
была настоящая узда для сил тяготения, руль, управляющий движением под рукой
кормчего и позволяющий поддерживать равновесие во время работы. Удачное
дополнение в виде сейталей упростило и улучшило подъемный механизм, придав ему
сходство с современными талями Вестона и древним полиспастоном Витрувия. Жильят
сам додумался до него, хоть он не слыхал ни о Витрувии, которого давно не было
на свете, ни о Вестоне, который еще не родился. Длина канатов менялась в
зависимости от неодинакового наклона балок и отчасти исправляла этот недостаток.
Канатам нельзя было доверять, несмоленый трос мог лопнуть; надежнее были бы
цепи, но они не скользили бы на талях.
Это сооружение, полное изъянов и все же поразительное, было создано руками
одного человека.
Впрочем, сократим объяснения. Само собою разумеется, что мы опустили
немало подробностей, которые могли бы пояснить все это людям сведущим, но
читателю неискушенному лишь затемнили бы картину.
Верх пароходной трубы приходился как раз между обеими средними балками.
Жильят, сам того не ведая, невольно совершил заимствование, воссоздав
через три столетия механизм неведомого ему плотника из Сальбри - механизм
примитивный, несовершенный и опасный для того, кто осмелился бы им управлять.
Заметим, что даже самые грубые изъяны не мешают механизму кое-как
действовать. Пусть хромает, а все же движется. Обелиск на площади Святого Петра
в Риме был воздвигнут наперекор всем законам статики. Карета царя Петра была
сделана так, что, казалось, должна была опрокидываться на каждом шагу, и все же
она катилась. А сколько несуразною в машине Марли! Все в ней держалось чудом. И,
однако, она доставляла воду Людовику XIV.
Что бы там ни было, а Жильят доверял своему творению.
Он был глубоко убежден в успехе и однажды, отправившись на свой ботик,
даже ввинтил в оба его борта по два железных кольца в том же месте и на том же
расстоянии друг от друга, что и четыре кольца на Дюранде, к которым
прикреплялись четыре цепи пароходной трубы.
У Жильята, очевидно, был свой законченный и очень четкий план. Ему грозили
всевозможные случайности, и он хотел принять все меры защиты.
Он делал вещи, казалось, бесполезные - признак того, что все тщательно
обдумал заранее.
Его предварительные приготовления, как мы уже упоминали, сбили бы с толку
наблюдателя, даже из знатоков.
Так, например, если бы на глазах свидетеля Жильят, подвергая опасности
свою жизнь, с неслыханными усилиями вколотил восемь или десять огромных
выкованных им самим гвоздей в подножие Дувров при входе в теснину рифа, то
это.му свидетелю, разумеется, нелегко было бы понять, к чему здесь гвозди, и он,
вероятно, задал бы себе вопрос, зачем вообще нужен весь этот труд.
Если бы он увидел затем, как Жильят измеряет кусок борта носовой части,
оставшийся, если помнит читатель, на разбитом корабле, как, привязав крепкий
перлинь к верхнему краю обломка и обрубив топором расшатанные деревянные
крепления, удерживавшие этот кусок, тащит его из ущелья, пользуясь отливом,
который подталкивает обломок снизу, пока Жильят тянет за верхний край, как,
наконец, хоть и с большим трудом, он привязывает канатом эту махину из досок в:
бревен, более широкую, чем вход в ущелье, к гвоздям, вбитым в подножие Малого
Дувра, то наш наблюдатель, вероятно, совсем уж ничего не понял бы, подумав, что,
если Жильяту для большей свободы действий нужно очистить проход между Дуврами от
этой помехи, ему достаточно сбросить ее в море, и ее унесет волной.
Но у Жильята, надо полагать, были свои соображения.
Чтобы вбить гвозди в подножие Дувров, Жильят, пользуясь всеми щелями в
граните, а если надо, и расширяя их, сперва загонял туда деревянные клинья, в
которые потом вколачивал железные гвозди. Он сделал то же самое на обеих скалах
в другом конце ущелья, с восточной стороны рифа: он вогнал деревянные колышки во
все трещины, словно подготовляя место для новых железных шипов; но, по-видимому,
это было сделано на всякий случай, так как гвоздей он в них не вбил. Понятно,
что, испытывая недостаток в материалах, он предусмотрительно расходовал их лишь
по мере надобности и в минуты крайней нужды. Это увеличивало трудности.
Едва заканчивалась одна работа, как возникала другая.
Жильят, не мешкая, переходил от дела к делу и смело готовился к
гигантскому прыжку.
* IV
Sub re
(За работой (лат.))
Человек, совершивший все это, стал страшен.
В многообразном труде расходовались все силы Жильята; их нелегко было
восстанавливать.
Тяжки были лишения, велика была усталость; он исхудал. Волосы и борода у
него отросли. У Жильята осталась только одна крепкая рубаха. Он ходил босиком:
один башмак унесло ветром, другой - морем. Осколками первобытной, небезопасной
наковальни ему изранило руки и плечи - то была печать труда. Раны эти, - скорее
ссадины, чем порезы, - были неглубоки, но их все время разъедали резкий ветер и
соленая вода.
Его мучили жажда, голод, холод.
Жбан с пресной водой опустел. Часть ржаной муки пошла на клейстер, часть
была съедена. Оставалось лишь немного сухарей.
Он грыз твердые сухари: не было воды, чтобы их размочить.
Мало-помалу, день ото дня, иссякали его силы.
Страшная скала высасывала из него жизнь.
Напиться воды было задачей; поесть было задачей; поспать было задачей.
Он ел, когда удавалось поймать- морскую мокрицу или краба; пил, когда
замечал морских птиц, опустившихся на вершину утеса. Он взбирался туда и находил
ямку, а в ней немного пресной воды. Он пил после птицы, а иногда вместе с
птицей, ибо чайки и бакланы привыкли к нему и при его появлении не улетали.
Жильят не причинял им вреда, хотя и был голоден. Он, как помнит читатель,
относился к ним с каким-то суеверным чувством. И птицы ничуть его не боялись;
взъерошенные длинные волосы и большая борода изменили его облик, это их
успокоило; они уже не видели в нем человека, они принимали его за зверя.
Отныне птицы и Жильят стали добрыми друзьями.
В нужде они помогали друг другу. Пока у Жильята еще оставалась ржаная
мука, он крошил им лепешки, которые сам приготавливал, а теперь птицы указывали
ему места, где была пресная вода.
Он питался сырыми моллюсками - они до некоторой степени утоляют жажду. А
крабов он пек; кухонной утвари у него не было, поэтому он запекал их между двумя
раскаленными на огне камнями, совсем как дикари с островов Фероэ.
Меж тем уже давал о себе знать период равноденствия:
пошел дождь, и дождь враждебный. Не проливной, не обильный, а словно
сыпавший длинными тонкими иглами, острыми, ледяными, колючими; они проникали
сквозь одежду до кожи, до костей. Этот дождь полти не давал воды для питья, но
промачивал насквозь.
Недостойный неба, он был скуп на помощь, щедр на бедствия. Он лил больше
недели, денно и нощно. Этот дождь был злобной выходкой провидения.
Работа так изнуряла Жильята, что ночью, забравшись в гранитную нору, он
сразу засыпал. Слетались большие морские комары и кусали его. Он пробуждался,
весь покрытый волдырями.
У него был лихорадочный жар, и это поддерживало в нем энергию; но
лихорадка - помощь, которая убивает. Повинуясь инстинкту, он жевал лишайник и
сосал листья ложечника, чахлого растеньица, пробивающегося из расщелин
бесплодных скал. Впрочем, он мало обращал внимания на свою болезнь.
Некогда было отвлекаться от дела и думать о себе. Машина Дюранды
находилась в добром здоровье. Этого для него было достаточно.
Ежеминутно - этого требовала работа - он то пускался вплавь, то снова
вылезал на сушу. Он входил в воду и выбирался из нее так же просто, как
переходят из комнаты в комнату у себя в доме.
Его одежда теперь не просыхала. Она была пропитана неиссякавшей дождевой
водой и непросыхавшей - морской.
Жильят жил в воде.
К такой жизни можно привыкнуть. Бедняки-ирландцы - старики, матери, дети,
молодые девушки, одетые в рубище, - проводят всю зиму на улице под проливным
дождем, под снегом, прижавшись друг к другу у стен лондонских домов; они живут и
умирают в мокрой одежде.
Промокнуть до костей и в то же время мучиться жаждой, - Жильят переносил
эту неслыханную пытку. Случалось, он сосал влажный рукав своей куртки.
Он разводил огонь и не мог согреться; огонь на открытом воздухе не идет
впрок: с одной стороны припекает, с другой леденит.
Жильят дрожал от холода, обливаясь потом.
Все сопротивлялось Жильяту в каком-то ожесточенном безмолвии. Он
чувствовал себя во вражеском стане.
От неодушевленных предметов веет угрюмым Non possumus (Не можем (лат.)).
Их косность равносильна зловещему предостережению.
Безмерная неприязнь окружала Жильята. Он был в ожогах и трясся от озноба.
Его палил огонь, леденила вода, изводила жажда, ветер рвал на нем оде.жду, голод
терзал желудок.
Жильят выносил натиск целого полчища сил, объединившихся против него.
Неисчислимые препятствия, с виду безучастные, как все, что послушно року, но
полные непонятного злобного единодушия, со всех сторон надвигались на Жильята.
Он чувствовал, что; они неумолимо преследуют его и что нет никакой возможности
избавиться от них. То были словно живые существа. Жильят ощущал их угрюмое
упорство и ненависть, стремление повергнуть его во прах. Он мог бежать, это
зависело от него, но он оставался, и ему приходилось бороться с непостижимой
враждебностью. Изгнать его не удалось, поэтому его точно вгоняли в землю. Но кто
же? Неведомое. Оно его душило, теснило, выбивало почву из-под ног, не давало
вздохнуть. Его истязало невидимое. Ежедневно таинственный винт, сжимавший эти
тиски, делал еще один оборот.
Положение Жильята в такой тревожной обстановке походило на положение
человека, который ведет дуэль с вероломным противником.
Темные силы, состоявшие в заговоре, обступили его. Он чувствовал, что они
решили от него отделаться. Так глетчер сбрасывает перекатный валун.
Заговорщики исподтишка изорвали на нем одежду, изранили его, довели до
крайности, лишили сил и вывели из строя еще до начала битвы. И все же он работал
не меньше и не давал себе передышки; работа подвигалась, а силы работника таяли.
Можно было подумать, что дикая природа, страшась человеческой души,
вознамерилась уничтожить человека.
Жильят не сдавался, он выжидал. Бездна начала с того, что подорвала его
здоровье. Что предпримет она дальше?
Двойной Дувр, этот гранитный дракон, устроивший засаду в открытом море,
допустил к себе Жильята. Он позволил ему поселиться здесь и работать. Прием
походил на гостеприимство разинутой пасти.
Пустыня, водная ширь, пространс
...Закладка в соц.сетях
