Жанр: Классика
Вис и рамин
...очь и шах не склонен был ко сну,
Он, опьяненный, укорял жену:
"К чему все эти прелести твои,
Когда в тебе и капли нет любви?
С весной твою сравню я красоту,
Похожа ты на дерево в цвету,
Чьи листья и плоды глаза чаруют,
Но тех, кто ест их, — горечью даруют.
Лицом ты стала сахару подобной,
А нравом — дикой тыкве несъедобной.
Я многих знал прелестниц без стыда.
Таких, как ты — не видел никогда.
Любовниц страстных видел я немало,
По-разному ласкали их, бывало,
Но я такой не видел срамоты, --
Таких, как твой любовник и как ты.
Нередко так сидите вы при мне,
Как будто вы сошлись наедине,
От страсти обезумели горячей!
В безумье страсть становится незрячей,
И то, что видно всем, лишь вам не видно,
При всех ведете вы себя бесстыдно.
Любовникам покажется порой
И глиняный комок — Альбурз-горой.
Вам кажется, что ваша страсть безмерна,
На деле — только стыд, и срам, и скверна.
Не будь со мной, мой идол, так сурова,
Не то твоим врагом я стану снова.
Пусть даже станет падишах ослом, --
Ты на него не вздумай сесть верхом.
Я падишаха с пламенем сравню,
В свирепости подобен он огню.
Будь львом бесстрашным, сильным будь слоном,
Но берегись вступать в борьбу с огнем.
Не доверяйся ты морской лазури:
Спокойно море накануне бури,
Вода тиха, но помни наперед,
Что гибелью грозит водоворот.
Не издевайся, не терзай мне душу,
Не то свой гнев я на тебя обрушу.
Кто стену шаткую возьмет в опору?
Под ней погибнешь ты в лихую пору!
С тобою рядом испытал я муку,
Измучился, познав с тобой разлуку,
В твоих тенетах буду я доколе,
Доколе буду я страдать от боли?
Мне хоть немного ласки подари,
Не то — запомни! — мстительны цари.
Мои оковы хоть на миг разбей,
Яви мне страсть с покорностью своей.
В твоих лобзаньях душу обрету,
Вознагражу тебя за доброту.
Получишь Кухистан и Хорасан,
Тобой, как солнцем, буду осиян!
Весь мир я вижу лишь в твоих очах,
Ты — суть венца, который носит шах.
Владей моей страной по воле неба,
А мне оставь халат и корку хлеба!"
Красавица пылала и смущалась,
И вспыхнула в упрямом сердце жалость.
Ее растрогал старец сумасшедший,
Она сказала сладостные речи:
"О самодержец, правящий страной,
Ни дня разлуки ты не знай со мной.
Соитие с тобой мне так приятно,
А всякая другая связь — отвратна.
Я жизнь к ногам повергну господина:
Мне прах у ног твоих милей Рамина!
Мне опостылел этот ловкий плут,
Чья радость — в пьянстве, чье занятье — блуд!
В тебе я вижу солнца свет победный,
Так для чего луны мне отблеск бледный?
Ты — океан в сиянии зари,
Как ручейки — все прочие цари.
И если я тебе еще по нраву,
То будь моим, а я — твоя по праву!
Смотри же, не считай меня дурной,
Неверной и развратною женой.
Моя душа — в твоей любви всецело,
А если нет души, то гибнет тело.
Очей Рамина кажется милей
Мне волосок на голове твоей!
Что было — было, не вернется снова,
Тебя любить отныне я готова!"
Красавица Мубада потрясла,
Когда такую речь произнесла.
В его душе от этих уверений
Расцвел душистый сад, цветник весенний.
Он был надеждой свежей опьянен,
Он погрузился в дивный, сладкий сон...
Он спит, а Вис не спит, в глазах — досада.
Ну, как равнять Рамина и Мубада!
Один хорош одним, другой — другим, --
Рамин ни с кем на свете не сравним!
Вдруг слышит шум: то громче он, то тише...
Рамин, как видно, двигался по крыше!
Страсть подняла влюбленного с постели,
Сон и терпенье разом улетели.
Как мысль безумца, ночь была темна,
И лился дождь, и спряталась луна,
Да, скрылась, как лицо прекрасной Вис, --
Шатер из черных туч над ней навис.
Увидел небосвод: луна — в плену, --
И, как Рамин, оплакал он луну.
Луна за тучей — все бледней, печальней:
Так Вис грустит в своей опочивальне.
Рамин сидит на крыше, на краю,
А в сердце страсть подобна острию.
Влюбленному и ночь сияет светом,
А снег на крыше — белым, вешним цветом.
На крыше для него — дворец прекрасный,
Прах для него цветист, как шелк атласный.
Не видит он любимой, но душа
Живет, ее дыханием дыша.
Что радостней такой высокой страсти,
Когда ему и ей грозят напасти,
Когда им страшно: день придет однажды, --
О тайной их любви узнает каждый.
Беда любимой — для него беда,
День для него — день Страшного суда!
Рамин сидел на крыше. Было поздно,
А ночь текла — дождлива и беззвездна.
Но что ему и дождь, и снег, и холод,
Когда в душе огонь, который молод!
Будь в каждой капле — ста потоков сила,
Она б ни искорки не погасила!
С дождем, шумевшим в мире, как стремнина,
Смешались слезы горькие Рамина.
Попало сердце бедное в тиски.
Он говорил, исполненный тоски:
"Любимая, взгляни же со стыдом:
Ты — дома, я — под снегом и дождем.
Ты возлежишь, другого обнимая,
На мягких, белых шкурках горностая,
А я в снегу, я мерзну без подруги,
Как в глине, я увяз в своем недуге.
Ты спишь, не зная — болен ли, здоров ли
Любимый твой, рыдающий на кровле.
О снег, на сердце огненное падай!
Тоска любви, безумного обрадуй!
Вздохну — и снегу боль я причиню,
Весь мир предам я своему огню!
Подуй, холодный ветер, в эти дни,
Своим дыханьем мир оледени!
Заставь ее на миг проснуться краткий,
А косы — разметаться в беспорядке!
Ей принеси мою мольбу и стон,
Ей расскажи, что горем я сражен,
Что, одинокий, мерзну я в снегу,
Что радость доставляю лишь врагу.
Но и врага мой жребий растревожит, --
Любимой жалость я внушу, быть может?
Ужели не заплачет вместе с тучей,
Когда погаснет свет звезды падучей?"
Звучали стоны то сильней, то тише,
До слуха Вис дошли шаги на крыше,
Любовь проснулась в сердце опаленном,
Кормилицу послала за влюбленным.
Душа ее страдала и томилась,
Пока наперсница не воротилась.
Кормилица спустилась быстро вниз
С посланьем от Рамина милой Вис:
"Я надоел тебе, моя любовь,
Иль пить мою ты продолжаешь кровь?
Какому же обязан я злосчастью,
Что ты пресытилась моею страстью?
Все той же верен я любви, надежде,
Но ты-то стала не такой, как прежде.
Ты беззаботно кутаешься в мех,
А я в смятенье падаю на снег.
Мне — боль и горе, а тебе — шелка,
Тебе — веселый праздник, мне — тоска.
Ужели бог такой желал судьбы:
Тебе — пиры, мне — слезы и мольбы?
Ужели ты сотворена для нег,
А я в унынье проживу свой век?
Будь счастлива всегда, из года в год:
Ты нежная, ты не снесешь невзгод!
Но почему же я страдать обязан?
Ужели с горем навсегда я связан?
Будь радостна — ты радости достойна,
Ты мной, твоим рабом, владей спокойно.
Но ты поймешь ли, что я тяжко болен,
Что я в цепях твоих кудрей безволен,
Что ночь темна, а светоч мой погас,
Ушел покой из сердца, сон — из глаз.
Я, как безумец, бегаю по крыше,
Вокруг — лишь мрак, над городом нависший.
Стремлюсь к тебе, но ты всегда вдали.
Мою надежду не испепели!
Ночную тьму развей сияньем дня,
В свои объятья заключи меня.
О, лишь объятий жаркое тепло
Меня б теперь от холода спасло!
Свой дивный лик открой мне поскорей,
Дай мускус мне вдохнуть твоих кудрей.
Я пожелтел, как золото, гляди, --
Прижми меня к серебряной груди!
Иду к тебе, блуждая, в сердце робость,
Разлука наша для меня — как пропасть!
О, не гордись моими ты скорбями,
Не радуйся, что твой любимый — в яме.
Не отнимай надежду на свиданье,
Иначе прокляну я мирозданье.
Не гневайся, убийства не готовь,
Не отнимай надежду на любовь.
Пока я жив, я не уйду к другой,
Твоим рабам пребуду я слугой".
Душа у Вис вскипела, как вино,
Когда оно с огнем сопряжено.
Сказала мамке: "Пораскинь умом,
Как от Мубада мне уйти тайком.
Он спит, но, если он проснется, — горе:
Несдобровать мне, я умру в позоре,
А он, старик, проснется в самом деле,
Когда поймет, что нет меня в постели.
Одно поможет: с ним ты лечь должна,
Как с милым мужем — добрая жена.
Ты спрячь лицо, ложись к нему спиною,
Он пьян, тебя он спутает со мною.
Ты пышным телом, как и я, мягка,
Обнимет он — обманется рука.
В беспамятстве, хмельной, на сонном ложе,
Ужели кожу отличит от кожи?"
Сказала и светильник погасила,
Кормилицу супругу подложила,
Сама пошла к Рамину, весела,
В лобзаньях исцеленье принесла.
Сняла с себя покров из горностая
И разостлала, юностью блистая,
Рубаху мокрую сняла со смехом
С Рамина — и укрылись лисьим мехом,
Друг с другом, радуя сердца, слились,
Как с дивной розой зимнею нарцисс.
Иль то слились Юпитер и Луна?
Иль то огнем охвачена сосна?
От их любви раскрылись вдруг тюльпаны,
Повеял амброй мир благоуханный,
И толпы звезд сквозь тучи пробивались --
Утехами влюбленных любовались.
Жемчужный дождь природе стал не нужен, --
Ее смутила прелесть двух жемчужин.
О, что самозабвенней соучастья
Души и плоти, ласк и сладострастья!
То на руке Рамина спит подружка,
То для него ее рука — подушка.
Вино смешалось, скажешь, с молоком,
Атлас, воскликнешь, к бархату влеком!
Они сплелись, перевились, как змеи.
О, что сплетенья этого милее!
Уста в уста, лежат, забыв тоску,
Меж ними места нет и волоску!
Всю ночь они делились тайной сладкой,
И ласка следовала за разгадкой.
Как много в поцелуях было меда,
Как восхищалась ими вся природа!
...Проснулся шах, что был сражен вином,
Но с луноликой не был он вдвоем.
Он руку протянул, — обрел старик
Не тополь свежий, а сухой тростник!
Сравнить ли со стрелою лук кривой,
Красавицу — со старою вдовой?
Где шип, где шелк, — рука понять сумела,
Где старое, где молодое тело!
Свиреп, как тигр, вскочил властитель с ложа.
Душа вскипела, с грозной тучей схожа.
Спросил, старуху за руку схватив:
"Откуда взялся ты, отвратный див?
На ведьме я женат, — хотел бы знать я?
Кем брошен сатана в мои объятья?"
Он домочадцев долго звал, крича:
"Мне надобны светильник иль свеча!"
Он долго спрашивал старуху: "Кто ты?
Что ты за вещь, ответствуй, чьей работы?"
Но мамка не ответила владыке,
И слуг не разбудили эти крики.
Любимая спала, не спал Рамин,
И вопли шаха слышал он один.
То губы целовал ее, то слезы
На две ланиты он ронял, на розы.
Боялся он, что утро вспыхнет вскоре:
Настанет день, — к нему вернется горе.
Тогда запел он песню о разлуке,
Излил печали жалобные звуки:
"О ночь! Ты ночь для всех, а для меня
Была светлей безоблачного дня!
Когда же день придет, для всех сияя,
Наступит для меня пора ночная.
О сердце, знай: заря взойдет, светла, --
Тебя разлуки поразит стрела!
Зачем же вслед за радостью свиданья
Разлука к нам спешит без опозданья!
О мир, ты зло творишь, ожесточась:
Даешь блаженство, чтоб отнять тотчас!
Чуть-чуть нальешь вина, сладка отрада, --
Подносишь тут же кубок, полный яда!
О первый день любви моей злосчастной,
Когда испил я муки сладострастной!
С тех пор несусь я в море, как ладья,
И жаждет гибели душа моя.
Плыву в объятьях волн, а мощь объятий
Сильней, чем страсть к деньгам, любовь к дитяти!
Как боль тяжка! Она стократ больней,
Когда молчать я вынужден о ней.
Во время встречи я боюсь разлуки,
Но как разлуки тягостны мне муки!
Не знаю, кто страдал, как я, в плену,
Не знаю, как покой себе верну.
Услышь, господь, печаль моей любви,
Спаси страдальца, милость мне яви!"
Так плакал, так стонал Рамин влюбленный,
И горе умножали эти стоны.
Его подруге хорошо спалось,
И разметался шелк ее волос.
Но вдруг Рамин услышал крики шаха,
И сердце сжалось у него от страха.
Опасность стала для него ясна.
Красавицу он разбудил от сна:
"Любимая, проснись! Беда случилась!
Все то, чего боялись мы, свершилось!
Ты погрузилась в беззаботный сон,
А я не спал, печалью напоен.
Я плакал, что разлука так близка,
Что следует за радостью тоска.
Пока от горя сердце трепетало,
Другая, худшая беда настала.
Я услыхал Мубада вопли, крики --
И вспыхнул, гнев объял меня великий.
Твердит мне сердце: "В глине ты увяз,
Вставай же, ноги вытащи сейчас.
Ступай и шаханшаха обезглавь,
Державу от злонравного избавь!"
Клянусь, пора мне за оружье браться:
Кровь комара ценнее крови братца!"
Сказала Вис: "Остынь ты поскорей,
Водой рассудка свой огонь залей.
Судьба вознаградит тебя сторицей,
Ты счастье обретешь, не став убийцей".
Спустилась вниз, сказав свои слова, --
Так лань спешит, удрав из пасти льва.
Смотри, как удалась ей та уловка,
Как женщины обманывают ловко!
Она присела в спальне с мамкой рядом,
Склонясь над обезумевшим Мубадом.
Сказала: "Так мою сдавил ты руку,
Что я испытываю боль и муку.
Возьми меня, на время, за другую,
Твою исполню волю я любую".
Услышал шах прелестный голосок, --
Сам не заметил, как попал в силок!
Он руку мамки выпустил из рук, --
Освободилась каверзница вдруг!
Сказал он Вис: "Моя душа и тело,
Зачем ты мне ответить не хотела?
Я звал тебя, но ты не отзывалась,
Из-за тебя душа моя терзалась".
Но мамка тут покинула дворец,
И Вис приободрилась наконец.
Воскликнула притворщица в ответ:
"Увы, живу в тюрьме я столько лет!
Иду я прямо, правды не тая,
Но лгут, что извиваюсь, как змея!
О, что для нас ревнивца-мужа хуже?
Источник наших бед — в ревнивце-муже!
Всю ночь я с ним в постели провела, --
И что ж? Меня поносит он со зла!"
Ответил шах Мубад своей жене:
"Не надо плохо думать обо мне.
Душа моя, ты мне души милее,
С тобою день мне кажется светлее.
То, что я сделал, — спьяну сделал, право.
Мне жаль, что в кубке не была отрава!
Но в той беде есть и твоя вина:
Ты слишком много мне дала вина.
Тебя не буду ревновать, — иначе
Да никогда не видеть мне удачи!
Прости меня, коль пред тобою грешен,
Прости, не то я буду безутешен.
Поверь, свершил я спьяну прегрешенье,
А тем, кто пьян, даруется прощенье.
Кто спит, во сне становится безглазым,
А тот, кто пьян, утрачивает разум.
Знай: как водой — одежда, что грязна,
Раскаяньем смывается вина!"
Мубад просил прощенья многословно, --
Простила Вис, хотя была виновна!..
С тем, кто влюблен, всегда бывает так:
Обманут, попадает он впросак,
Раздавленный своей виною мнимой,
Прощенья, жалкий, просит у любимой.
Я видел, как, предавшийся пыланью,
Трепещет ловчий лев пред робкой ланью.
Я видел, как ярмо любви гнетет
Могучих, независимых господ.
Я видел: лисью обретал природу
Влюбленный лев, возлюбленной в угоду.
От страсти острие любви тупеет.
Кто с милой остро говорить посмеет?
Лишь тот, кто страсти не знавал тенёт,
Влюбленного безумцем назовет.
В своей душе не сей любви семян:
Плоды любви — отрава и обман!
МУБАД ЗАКЛЮЧАЕТ ВИС И КОРМИЛИЦУ В КРЕПОСТЬ ИШКАФТИ ДИВАН
В это время кайсар — властитель Рума — идет войной на Мубада.
Старый шах вынужден отправиться в поход. По совету своего брата
Зарда, он заключает Вис и кормилицу в крепость Ишкафти Диван,
находящуюся высоко в горах. Мубад запирает красавицу за пятью
воротами, на воротах — печати, а ключ и печатку уносит с собой.
В крепость доставляются обильные припасы. Рамин в отчаянии. Он
заболевает, — по-видимому, притворно. С разрешения шаха, его
уносят на носилках из Мерва в Гурган. Как только шах уходит с
войском, Рамин быстро выздоравливает и отправляется в Мерв на
поиски Вис. Между тем Вис, полагая, что Рамин уехал на поле
брани, горько оплакивает разлуку с возлюбленным, не слушая
утешений кормилицы.
РАМИН ПРОНИКАЕТ В КРЕПОСТЬ ИШКАФТИ ДИВАН
Вернувшись из Гургана в Мерв назад,
Узрел Рамин опустошенный сад.
Исчезла Вис — и сразу понял всадник,
Что разорен желанный виноградник.
Не украшал чертоги дивный лик,
Ее дыханьем не дышал цветник,
Дворец, блиставший роскошью, весельем,
Казался без любимой подземельем.
Цветы как бы вздыхали о потере
И, как Рамин, оплакивали пери.
Рамин — в крови, как лопнувший гранат,
Который косточками слёз богат.
Нет, как вино из горлышка кувшина,
Струились слезы из очей Рамина!
Он плакал на айване, в цветнике,
Внимала вся земля его тоске:
"Увы, дворец, все так же ты роскошен,
Но только горлинкой певучей брошен.
Для нас блистал красавиц звездный круг,
А Вис — как солнце среди звезд-подруг.
Река журчала, восхищая сад,
И девушки ей подпевали в лад.
Львы — юноши — сидели на айване,
Красавицы резвились, точно лани.
Теперь ни звезд не вижу, ни луны,
Теперь не светит солнце с вышины.
Где львы твои, где радостные лани,
Где кони, сотворенные для брани?
Где трепет листьев, лепет родников?
Ты не таков, как прежде, не таков!
Дворец, и ты, как я, познал несчастье,
И ты увидел мира самовластье!
Лукав, тебя расцвета он лишил,
Меня — любви и света он лишил!
Что радость прежняя твоя? Тщета!
Да и моя отрада отнята.
Вернутся ль дни, когда сюда приду,
Чтоб наслаждаться у тебя в саду?"
Так плакал он, утратив солнце мира,
Так причитал, не находя кумира.
Изнемогая от сердечных ран,
Пошел он в крепость Ишкафти Диван.
Он шел путем нагорным и пустынным,
Но для него тот путь дышал жасмином.
К той крепости, что увенчала гору,
Он прибыл в темную, ночную пору.
Он был хитер — и понял: чаровница,
Бесспорно, в этой крепости томится.
Решил: пора желанная пришла,
О нем подругу известит стрела.
Он бесподобным был стрелком из лука:
Далась ему военная наука!
Метнул четырехперую стрелу:
Как молния, она пронзила мглу!
"Лети! — стреле сказал он быстрокрылой. --
Лети, ты — мой посол к подруге милой.
Всегда летишь, как гибели гонец, --
Посланцем жизни стань же наконец!"
Стрела взвилась, прорезав мрак ночной,
До крыши долетела крепостной,
Свалилась неожиданно в ночи
К возлюбленной, у ложа из парчи.
Кормилица узнала ту стрелу,
Что в спальне оказалась на полу.
Вскочила, подняла стрелу мгновенно, --
Казалось, вспыхнул день во мраке плена!
Красавице стрелу преподнесла:
"Смотри, какая славная стрела!
Рамин прекрасный, чей удел — разлука,
Ее метнул из бронзового лука.
Ее сиянье озарило мрак:
То подал нам Рамин свой жаркий знак.
Он в крепость прискакал как вестник блага,
К подруге привела его отвага".
Для Вис настало счастье на земле:
Прочла Рамина имя на стреле!
Она стрелу сто раз облобызала,
Прижав ее к своей груди, сказала:
"Стрела Рамина, радостный привет,
Ты мне милей, чем тот и этот свет!
Ты прилетела с лаской и весельем,
Моим отныне станешь ожерельем.
Я сделаю тебе, стрела Рамина,
Чудесный наконечник из рубина!
Разлука сердце ранила насквозь,
Сто стрел таких, как ты, в него впилось,
Но лишь тебя метнул охотник смелый, --
Из сердца выбил остальные стрелы!
Я стрел таких, как ты, не знала ране,
Таких, как ты, не видела посланий!.."
В душе Рамина бушевали мысли, --
Казалось, дивов полчища нависли:
"Куда моя стрела взвилась отселе?
Достигла или не достигла цели?
О, если б знала Вис, что в эту ночь
Я здесь, — она б сумела мне помочь!
О сердце, бейся у меня в груди,
Не бойся никого — и победи!
Я уповаю, — мне поможет бог,
Что создал мироздания чертог.
Пусть даже мне судьбы грозит свирепость, --
Чтоб радость обрести, вступлю я в крепость!
Пусть даже будут из железа стены, --
Их уничтожит сердца жар нетленный!
Пусть даже змеи злобною оравой
Нагрянут со смертельною отравой, --
Я проложу сквозь них стезю свою,
С отвагой в сердце стены я пробью.
О сердце, если мы не оробеем,
То змеям страх внушим и чародеям,
Тогда своей рукой, своим мечом
Из крепости подругу извлечем!
Пускай мне руки поцелует смелость:
Разбить свою судьбу мне захотелось!
Стремленье к Вис в душе моей живет,
Иных вовек не буду знать забот.
Пусть мне враги жестокие грозят,
Пусть их возглавят Зард или Мубад, --
Я, как Сатурн, с упрямыми поспорю.
Они огонь? Я уподоблюсь морю!
У нас троих — единый род и семя,
Кто лучше, кто сильней, — покажет время".
Гляди: Рамин терзается, томится,
А Вис в сетях любви дрожит, как птица.
В его словах — любовное пыланье,
В ее душе — смятенье и желанье.
Кормилица ей подала совет:
"В счастливый час ты родилась на свет!
Упрятались, от холода дрожа,
В покои внутренние сторожа,
Ни одного на крыше часового,
Для ваших встреч пора настала снова.
В такой мороз на крыше нет охраны,
Придет к тебе любовник долгожданный.
Твой милый здесь, недалеко, однако
Не виден он из-за густого мрака.
Он знает, где нас держат взаперти,
Он в крепости сумеет нас найти.
Он здесь бывал с царем в былые годы,
Он изучил все выходы и входы.
А как в покой высокий наш попасть, --
Ему подскажет истинная страсть.
Открой окно, зажги огонь свечи,
Тогда Рамин отыщет нас в ночи.
Ему, который сам горит в огне,
Поможет огонек в твоем окне.
Он подойдет, а я умом раскину,
Сюда взобраться помогу Рамину".
Так поступила мамка, что хитрее
Была, чем дивы или чародеи.
Огонь сверкнул Рамину из окна, --
Он понял, где находится луна,
Где пленница скорбит, в каком покое,
Где пламя страсти светится живое.
Огня увидев купу золотую,
Он к крепости приблизился вплотную.
Не одолеть и серне той дороги, --
Крылатыми, ты скажешь, стали ноги!
Всесильно сердце, если влюблено,
Ни в чем преград не ведает оно.
Все беды мира на себя берет
Тот, кто к любимой движется вперед.
Пред ним и лев поникнет, как лисица,
А долгий путь в короткий превратится.
Дворцом пустыня сделается вдруг,
Дворец предстанет перед ним, как луг,
Львы в камышах предстанут, как павлины,
Гуляющие в цветниках долины,
Река предстанет малым ручейком,
Гора предстанет тонким волоском.
Тот, кто влюблен, такой отваги полон,
Как будто смерть в сраженье поборол он.
Венец творенья видит он в любимой:
Любовь — его судья непогрешимый!
Любовь так укрепляет дух и тело,
Как будто счастья ты достиг предела.
Что для любви уродство, красота?
Безумную постигла слепота...
Взглянула Вис — и видит с вышины:
Стоит любимый около стены!
Китайских сорок отобрав шелков,
Скрутила вдвое сорок тех кусков,
Скрутила крепко, сбросила их вниз.
Рамин взлетел по ним, как сокол, к Вис!
Пошел, облитый светом из окна, --
Соединились солнце и луна.
Как молоко с вином, они слились,
Они срослись, как роза и нарцисс,
Смешались, точно амбра и алоэ,
Как с жемчугом — блистанье золотое.
Любовь слилась, ты скажешь, с красотой,
Сок винограда — с розовой водой.
Как утро, стала ночь для них ясна,
Для них зимою расцвела весна.
Уста соединив для поцелуя,
Забыли, как измучились, тоскуя.
Скажи: с Фархаром встретился Навшад,
Самшит и тополь сблизиться спешат.
В покой трапезный двинулись вдвоем,
Чтоб оросить посев любви вином.
Взяв злато чаш в серебряные руки,
Освободились от ярма разлуки.
То жарко обнимались, целовались,
А то воспоминаньям предавались.
То страстный друг рассказывал подруге
О прежних муках, о своем недуге,
А то в рассказе Вис была досада
На грубый нрав ревнивого Мубада.
Вокруг была студеная зима,
Весь мир бесовская сокрыла тьма,
Но три огня в их комнате горели,
Цвели, казалось, розы средь метели!
Один огонь в их очаге пылал,
Как тополь рос, краснел он, как коралл.
Другой огонь был пурпурным огнем,
Он в кубках жил, наполненных вином.
Вис и Рамин, сердца свои пьяня,
Истоком были третьего огня!
Влюбленные за каменной оградой
Сидели с наслажденьем и отрадой,
Не думая о том, что их покой
Разрушится враждебною рукой,
Не думая, что ночь тоску таит,
Что скоро им разлука предстоит:
Одна такая ночь была ценней,
Чем сотни тысяч долгих, скучных дней!
Рамин смотрел на Вис, и в этот миг
Почувствовал, что счастья он достиг.
Запел он песнь, играя на тамбуре, --
Он мог сердца растрогать гордых гурий:
"Влюбленный, много ль ты познал невзгод?
Ты долго ль ждал, пока любовь придет?
Но славы не достигнешь без труда,
Без горя нет блаженства никогда.
В разлуке с милой — ты на дно пойдешь,
В свиданье с милой — жемчуга найдешь.
Ты, сердце, в одиночестве томилось,
Теперь с возлюбленной соединилось.
Терпи, сказал я. Кончится страданье,
Настанет долгожданное свиданье!
Пройдет зима, взойдет весенний цвет,
Минует ночь, и утра вспыхнет свет.
Чем дольше будешь у разлуки в пасти,
Тем больше вырастет свиданья счастье.
Чем больше будет у тебя забот,
Тем ярче наслажденье расцветет.
Я был в аду, я проклял жизнь мою,
Теперь сижу я с гурией в раю.
Из-за нее и крепость — как цветник,
И день весны среди зимы возник!
Я преданность посеял в дни беды
И пожинаю радости плоды.
Я верности посеял семена,
И вышло так, что мне судьба верна!"
Привстала Вис, как вешний день мила,
В честь друга полный кубок налила.
Скажи: то с кубком движется самшит,
В руках нарцисса золото блестит!
Сказала: "Пью за смелого Рамина.
Он — преданности, верности вершина!
Моя надежда яркая сбылась,
Она светлей моих горящих глаз.
В любовь Рамина верю, твердо зная,
Что так же верит в солнце жизнь земная!
Моя душа — в возлюбленном Рамине,
Готова я пойти к нему в рабыни!
О, если в честь него я выпью яду,
Я обрету бессмертия усладу!"
Свой кубок осушила в добрый час,
Его расцеловала сорок раз.
Они — вдвоем, они друг друга любят,
За поцелуем и вино пригубят.
Приятно пить вино и целовать
Своей любимой мускусную прядь!
Ее в уста целуя, пьешь вино,
В вине — ее уста познать дано!
Он был в ее объятьях до рассвета
Средь амбры и гранатового цвета.
Так девять месяцев прошло, даруя
Рубин вина с агатом поцелуя.
В рубине был источник опьяненья,
Но прекращал агат его томленья.
Рубин искрился в чаше золотой,
Агат сверкал в улыбке молодой.
Из роз душистых ложе состояло,
Прекрасная луна на нем сияла.
Едва они проснутся утром рано, --
Уже хмельная чаша им желанна.
Поднимет чашу в честь любви она,
А он затянет песню в честь вина:
"Вино смывает ржавчину с души,
И от вина ланиты хороши.
Любовь — болезнь, зато вино целебно,
Несчастье — пыль, вино, как дождь, потребно!
Вино — огонь: все муки в нем сгорят,
А радость увеличится стократ.
Я счастлив: я подругой исцелен,
Я, как в подругу, в жизнь мою влюблен!
То возлежу я среди роз и лилий,
То мнится: с амброй мускус томный слили.
Для уст моих ее уста как дичь,
Чей сладкий вкус пытаюсь я постичь.
Мой конь гнедой от счастья стал крылат,
Он пронесется по стезе услад.
Я — сокол: в поднебесье я парю,
Затем, что я охочусь на зарю!
Отверг я куропатки душу птичью, --
Луна моей отныне стала дичью!
Мое блаженство — лев золотогривый:
В его когтях дрожит онагр красивый!
Венец рассудка с головы я скину:
Базар веселья надобен Рамину!
К чему мне кубок без хмельного зелья?
К чему мне жизнь без ласки и веселья?
Любимой кудри, и уста, и лик
Дадут мне амбру, сахар и цветник.
При ней, блестящей, не нужна луна,
При ней, душистой, амбра не нужна!
Зде
...Поділитися у соцмережах
