Жанр: Классика
Вис и рамин
...а от вас!
Вам только плакать ныне остается:
На рынке лишь разлука продается!
Нагрянула беда, любовь губя.
Всю кровь исторгни, сердце, из себя!
Не ты ли к ней, красавице, спешило?
Не ты ли страсть к любимой мне внушило?
Как ныне мне из сердца вырвать страсть?
Как ныне мне разлуку не проклясть?
Так плачьте же, глаза мои, в несчастье
И кровью черноту свою покрасьте!
Не нужно вам теперь на мир смотреть,
Такой, как Вис, вы не найдете впредь.
Да и глаза к чему мне в мире этом?
Кто, кроме Вис, для них сияет светом?
К чему мне видеть солнце и луну,
Когда на Вис я больше не взгляну?
Да, из глазниц глаза я вырву с плачем,
Мне хочется в разлуке стать незрячим!
К чему мне видеть мир необозримый,
Когда не вижу я своей любимой?
Судьба моя! Зачем, рассвирепев,
Меня, онагра, ты когтишь, как лев?
Владел я садом в мире и отраде,
Жила подруга в этом вертограде.
Но ты подругу захватила силой,
И сад исчез, и я теперь без милой.
Возьми скорее душу у Рамина, --
Моей души к чему мне половина?
О небосвод, скорее б ты погас!
Жестокий, ты возненавидел нас.
Ты все мои желанья предвосхитил,
Сперва исполнил их, потом похитил.
Ты счастлив, что твоим я сломлен злом.
Ужели гнет избрал ты ремеслом?"
Отчаянье Рамином овладело,
Не знал покоя дух и ложа — тело.
Искал он в одиночестве пути,
Он долго думал, как себя спасти.
Надумал он уловку похитрей,
Посланье написал царю царей:
"Шесть месяцев минуло, как я болен,
К постели я недугом приневолен.
Теперь узнал я исцеленья счастье,
Здоровье восстановлено отчасти.
Шесть месяцев мой конь, мои доспехи,
Бездействуя, не ведали утехи.
Скучал мой конь — мой Рахш, мои борзые
И леопарды ловчие, ручные.
Не шел за ланью леопард украдкой,
Мой сокол не взлетал за куропаткой.
Увы, устало сердце от безделья:
В недвижности нет счастья и веселья!
Пусть царь позволит мне прогнать заботу,
Пусть разрешит поехать на охоту.
В Гурган, в Сари помчусь горой, долиной
И вновь займусь охотой соколиной.
Вновь обучу я соколов лихих,
На кабанов я натравлю борзых,
Для вепрей станут западнёй леса,
Силками для пернатых — небеса.
Оттуда в Кухистан помчусь, наверно,
А там добыча — то онагр, то серна,
А то себя иначе позабавлю,
И леопарда я на лань направлю.
Я прозябал в бездействии полгода, --
Теперь полгода мне нужна свобода!
Хочу охотой насладиться впрок,
Вернусь обратно к шаху в точный срок!"
Шах распознал обманщика личину
И тут же грубо дал ответ Рамину.
К его словам утратил он доверье
И разгадал Рамина лицемерье:
Томился тот не скукой, а желаньем,
К любовнице стремился, а не к ланям!
Обрушил шах на брата злую брань:
"Заройся в прах и больше не восстань!
Отправься в путь и не вернись обратно, --
Мне смерть твоя любезнее стократно!
Куда ты хочешь, уходи, распутник,
Беды и горя постоянный спутник.
Ступай в песках среди фаланг и змей,
А травы кровью обагри своей!
Ты любишь Вис. Она моя жена.
Пусть на твоих глазах умрет она!
Исчезнут лишь тогда твои пороки,
Когда сойдешь ты, мертвый, в ад глубокий.
Подумай о моих словах: вино
Полезно, хоть и горечи полно.
К моим словам приникни жадным ухом,
И скоро ты от них воспрянешь духом.
Стань в Кухистане мужем добронравной
Супруги, величавой, умной, славной,
Да станет под счастливою звездой
Она твоей желанною четой.
Но Вис не трогать больше ты обязан,
Не то умрешь, с ее подолом связан.
Из-за жены, сверкнув огнем булата,
Сожгу я наконец родного брата.
Его дела меня стыдом покрыли,
Так пусть же этот брат гниет в могиле!
С улыбкой не встречай мои слова:
Дразнить опасно яростного льва.
Беги, коль туча над тобой нависла:
Бороться с бурей грозною нет смысла."
Рамин спокойно эту ругань встретил
И грубостью на грубость не ответил.
Поклялся вечным солнцем и луной,
Своею жизнью, шахом и страной,
Что никогда не вступит в Махабад,
Что он владыке подчиниться рад,
Что больше никогда на Вис не взглянет,
С ее родными восседать не станет.
Затем сказал: "Властитель государства,
Ты мне поверь, что нет во мне коварства.
Для нас ты царь царей, что правит строго,
И в то же время чтим тебя, как бога.
А если я нарушу твой приказ,
Да буду обезглавлен я тотчас.
Как бога, я страшусь тебя сегодня,
Мне твой приказ — как заповедь господня."
Излив слова на сахарном настое,
Он затаил в душе совсем другое,
Пустился в путь в предутреннюю рань,
Охотиться — но на какую лань?
РАМИН ОТПРАВЛЯЕТСЯ В ХАМАДАН И ПРИЕЗЖАЕТ К ВИС
Едва раздолье увидал степное,
Как боль разлуки стала меньше вдвое.
Из Кухистана ветерок принес
Ему благоуханье райских роз.
Скакал благословенною тропой:
Любовь находит всюду путь прямой,
И для нее все трудности дороги
Как для других — сады или чертоги.
Чем путь длинней, опасней, тяжелее,
Тем для влюбленных лучше и милее.
Влюбленный, чтоб с дороги не свернуть,
Преобразит в нетрудный — трудный путь.
Рамин, сперва страдая, понемногу
На сладостную выбрался дорогу.
А сердце Вис терзалось от мучений
И увядало, как листок осенний.
Как в подземелье, тосковала дома,
Ланиты стали желты, как солома.
Ей пышные наряды надоели,
Избавилась от перстней, ожерелий.
Не знала сна, ни пищи, ни надежды,
В ней страсть жила, сорвав свои одежды.
Душа для всех желаний заперта, --
Как для улыбки заперты уста.
Змеей казалась ей родная мать,
Стремилась от себя Виру прогнать.
На солнце светлое посмотрит днем, --
Черты Рамина различает в нем,
И, кудри милого напоминая,
Казалась ей печальней тьма ночная.
Сидела на айване постоянно
И в сторону смотрела Хорасана
И думала: "О, если б ветерок
Оттуда прилетел на мой порог!
Он прилетел бы утром с тех равнин,
А вечером приехал бы Рамин.
На Рахше восседал бы, на коне,
Спиною к Мерву и лицом ко мне.
Конь разукрашен, пестрый, как павлин,
Как лист "Аржанга" — на коне Рамин!"
Вис погружалась часто в эти думы,
Томилась плоть, на сердце — гнет угрюмый.
Однажды находилась Вис на крыше,
А солнце поднималось выше, выше.
Два солнца с хорасанской стороны
Пришли, двоякой силою полны:
Земле явило свет одно светило,
Другое — сердцу счастье возвестило!
Он, как больной к целительному зелью,
Явился к Вис, влекомый дивной целью.
Самшит и мирт соединились вновь.
Заплакать их заставила любовь.
Сперва ланит коснулись их уста,
Потом слились, сомкнулись их уста!
Вот за руки влюбленные взялись,
Рамин вступил в опочивальню Вис.
Она сказала: "Ты всего достиг,
Ты отыскал с алмазами рудник,
А ныне в этом царственном чертоге
Ты восседай, не ведая тревоги,
То мною наслаждайся и вином,
То ловлей на раздолии степном.
Ты на охоту прибыл к нам сюда,
Но дичь тебе досталась без труда.
Я для тебя — газель и серна в чаще,
Ты для меня — самшит, всегда манящий.
То восседай спокойно под платаном,
То сделай сердце для меня капканом.
С тобою все печали позабудем,
О дне грядущем думать мы не будем.
К чему заботы — кроме пированья?
Что нам осталось — кроме ликованья?
Днем — пиршество, нет лучшего занятья,
А ночью — сладострастные объятья.
Мы предадимся вечному веселью,
И наслажденье будет нашей целью.
Пойдем счастливой юности путем,
Свою любовь к победе приведем."
Любовники, в тиши, в объятьях страстных,
Семь наслаждались месяцев прекрасных.
Ударили морозы, выпал снег,
А им тепло на ложе сладких нег.
Познали исполнение желаний,
Блаженствуя зимою в Кухистане.
Как никогда, любовь была сильна,
Все радости земли вкусив сполна.
ВИС ВОЗВРАЩАЕТСЯ В МЕРВ
Слух о любовниках доходит до Мубада. Он идет к своей престарелой
матери и бранит ее: "Что за брата ты мне родила, я убью Рамина!"
Мать внушает Мубаду, что Вис находится у Виру. Мубад пишет Виру
угрожающее письмо. Виру убеждает Мубада в своей невиновности.
Мубад увозит жену обратно в Мерв.
МУБАД УКОРЯЕТ ВИС
Обрадовался царь в своей столице
Прелестной, луноликой чаровнице.
Как солнцу, ей молился царь царей,
Он мускусом дышал ее кудрей.
Однажды, восседая с недоступной,
Он укорял ее в любви преступной:
"Так долго в Махабаде прожила ты
Затем, что рядом был Рамин проклятый,
Но, если б не стремилась ты к Рамину,
Там дня не провела б и половину!"
Ответила подобная луне:
"Так плохо ты не думай обо мне.
То говоришь, что я была с Виру,
Что он смотрел блудливо на сестру,
То на меня напраслину возводишь, --
Из-за Рамина ты меня изводишь!
Не так, как думают, ужасен ад,
Не так уродлив бес, как говорят,
Хоть в воровстве всегда виновны воры,
Но и на них бывают наговоры.
Смотри: Виру еще так молод, право,
Его влечет охотничья забава,
Вельможа-собутыльник на пиру
Да дичь в степи — вот радость для Виру!
Но так же время и Рамин проводит, --
Один другому хорошо подходит.
Все дни, все ночи лютней и вином
Они, как братья, тешились вдвоем.
Знай: молодого молодое манит,
Прекрасна молодость, пока не вянет,
Знай: молодость, ее расцвет весенний,
Господь из лучших сотворил творений.
Когда Рамин вступил на землю Мах,
Он стал с Виру охотиться в степях:
В саду и на ристалище — вдвоем,
Полгода, как товарищи, — вдвоем!
Виру он мог бы братом называть,
Шахру была к ним ласкова, как мать.
Подвластны мы любви, но не у всех
Под маскою любви таится грех.
Не каждый, кто любовью одержим,
Владеет сердцем грязным и дурным.
Не каждый подозрителен и злобен,
Не каждый, шаханшах, тебе подобен!"
"Коль ты не врешь, — ей шаханшах сказал,
То заслужил Рамин больших похвал.
Но можешь клятву дать без промедленья,
Что с ним не знала ты совокупленья?
Дашь клятву, — будут все убеждены,
Что лучше Вис на свете нет жены."
Красавица, чья грудь белей жасмина,
Ответила на слово господина:
"Того, что не было, я не страшусь,
Я невиновностью своей горжусь.
Кто не грешил, тот от грехов не чахнет,
Кто чесноку не съел, тот им не пахнет,
И никакие клятвы не страшны
Тому, на ком нет никакой вины.
Считают все с душою непорочной:
Дать клятву — что испить воды проточной!"
"Так поклянись! — воскликнул царь царей. --
Свою невинность докажи скорей.
Освободись, во имя правоты,
От сплетен, наговоров, клеветы.
Сейчас я пламя разведу большое,
Сожгу я много амбры и алоэ.
Дашь клятву и взойдешь ты на костер, --
Тогда жрецов услышишь приговор.
Когда сквозь пламя ты пройдешь неспешно,
Когда докажешь всем, что ты безгрешна,
Тебя вовеки больше не унижу,
Не оскорблю попреком, не обижу,
Меж нас не будет места укоризне,
Ты станешь для меня милее жизни.
Свою невинность докажи царю, --
Тебе я всю державу подарю:
Она твоя, красавица, твоя, --
Пусть добродетель славится твоя!"
Царю сказала Вис: "Пусть так и будет,
Пусть божий суд обоих нас рассудит.
Себе же ты наносишь вред, когда
Во мне источник видишь ты вреда.
Свой грех сокрыть нам легче ото всех,
Чем приписать другому этот грех."
Немедленно Мубад созвал жрецов,
Военачальников и мудрецов.
МУБАД НАПРАВЛЯЕТСЯ К ХРАМУ ОГНЯ, А ВИС И РАМИН УБЕГАЮТ В РЕЙ
Обогатил властитель древний храм.
Дивился мир бесчисленным дарам:
То были мельницы, сады, амбары,
Поместья, драгоценности, динары,
Коровы, овцы, кони, кобылицы, --
Им не было ни счета, ни границы!
Из храма вынес пламя царь вселенной,
На площади развел огонь священный.
Его он камфарою разжигал,
Горели амбра, мускус и сандал.
Когда костер разросся, как гора,
Достигли неба языки костра, --
Возник над миром небосвод второй,
Сверкавший золотых огней игрой.
Иль то красавица в веселье пьяном
Металась и сияла горожанам?
Как в пору встреч, пылал огонь сторукий, --
То был огонь, что гаснет в дни разлуки.
Всю землю озарял он без запрета,
И устрашенный мрак бежал от света.
Никто не ведал, ни мужи, ни жены,
Зачем горит костер, царем зажженный.
Когда костер взметнулся, как живой,
Когда луны коснулся головой,
Вис и Рамин, в тревожащем затишье,
Увидели его с дворцовой крыши.
Смотрел с недоуменьем царский двор --
Сановники, вельможи — на костер.
Никто не знал из тех, кто носит меч,
Кого властитель мира хочет сжечь.
Сказала Вис Рамину: "Нежный друг,
Ты видишь, что задумал мой супруг?
Такой большой костер для нас развел он
И сжечь нас хочет, ненависти полон!
Давай отсюда убежим скорей, --
Пусть сам сгорит от злобы царь царей!
Он уговаривал меня вчера
Ему поклясться пред лицом костра,
Но я себя от смерти охраню,
Сама ему устрою западню!
Я злобному ревнивцу поклялась,
Что я любимому не отдалась,
Еще я сотни слов наговорила,
То изворачивалась, то хитрила.
Теперь он хочет с помощью огня
Пред всей столицей испытать меня.
Он приказал мне: "Сквозь огонь пройди,
Всех в чистоте своей ты убеди.
Пускай узнает мир, что ты невинна,
Что Вис оклеветали и Рамина".
Так убежим, пока нас не позвали:
Дождется клятвы шаханшах едва ли!"
Кормилице сказала: "Что ты можешь?
Как от огня спастись ты нам поможешь?
Не праздной болтовни пришла пора, --
Пришла пора для бегства от костра.
Все каверзы и плутни в ход пусти,
Чтоб нам помочь и от огня спасти."
Кормилица, что хитростью владела,
Сказала: "Это не простое дело!
Ей-богу, я ума не приложу,
Как этот узел трудный развяжу.
Но будем всё ж надеяться на бога,
И нас к удаче приведет дорога.
Что ж вы у всех стоите на виду?
Последуйте за мной, куда пойду!"
Обоих в спальню повела тайком, --
Кто с ней сравнится в плутовстве таком!
Взяв золото и жемчуг из ларцов,
Спустились к бане трое беглецов.
Никто не знал о потаенной тропке,
Что прямо в сад вела из банной топки.
Они втроем проникли в сад из бани,
Ушли, оставив шаха для страданий.
Тут на стену вскочил Рамин-смельчак,
Он распустил и сбросил вниз кушак,
Обеих поднял с этой стороны
И опустил с той стороны стены,
Затем и сам расстался с царским садом
И, спрыгнув, оказался с ними рядом.
Как див, что прячется дневной порой,
Как женщина, он скрылся под чадрой.
Ушли и Вис, и мамка, и любовник.
Рамину был знаком один садовник.
Пришли к тому садовнику втроем,
Прибежище нашли в саду чужом.
Затем садовника к себе домой
Рамин послал за преданным слугой.
Сказал слуге: "Ты снаряди коней,
Что всех быстрей, проворней и сильней,
Оружье для охоты принеси
И на дорогу пищу припаси".
Слуга приказ исполнил слово в слово.
Все было к вечеру уже готово.
Они в пустыню понеслись, как ветер,
Никто не видел их, никто не встретил.
Пустыня, где гнездились все напасти,
Где было смрадно, как в драконьей пасти, --
Запахла, Вис увидев и Рамина,
Как с травами душистыми корзина!
Протяжный рев зверей, солончаки,
Овраги, вихри, знойные пески
Казались двум влюбленным дивным садом,
Когда встречался взгляд с веселым взглядом.
Не замечали: есть ли мрак ночной?
Шумит ли ветер и палит ли зной?
В Китае мы на камне прочитаем:
"Влюбленным даже ад сверкает раем".
Когда подругу обнимает друг,
Весь мир преображается вокруг,
Болота и пески цветут, как розы,
Дыханьем вешним кажутся морозы.
Влюбленный — словно пьяный, а для пьяниц
Весь мир как бы веселый пляшет танец...
В пустыне скрылись от царя царей
И через десять дней вступили в Рей.
Был у Рамина в Рее друг надежный,
Такой, чьи чувства были непреложны,
Придет ли радость, грянет ли беда, --
Бехруз Рамину верен был всегда.
Он счастьем обладал — желанным даром:
Шеру, Счастливым, прозван был недаром!
Жилье его казалось райской кущей,
И радостью и дружбою цветущей.
...Легла на землю ночи пелена,
Сокрылись звезды, спряталась луна,
Мир погрузился в мрак, забыв о звездах,
Слились в колодце мира мрак и воздух.
Рамин, любовью сладостной ведом,
К Счастливому, к Шеру, примчался в дом.
Бехруз, открыв гостеприимно двери,
На друга посмотрел, глазам не веря.
Сказал: "Не ждал я, что в ночную пору,
Как день, придет Рамин, предстанет взору".
Сказал Рамин: "О братец! Под чадрой,
Под покрывалом нашу тайну скрой!"
Ответил тот: "Живи в моем дому, --
Об этом не скажу я никому.
Ты господином будешь, я — слугой,
Нет, раб не служит службою такой!
Тебе я буду и рабом и другом,
О нет, слугой твоим я стану слугам!
А если ты прикажешь в эту ночь
Мне и рабам уйти из дома прочь,
То ты себе оставь и дом и службы,
А мне оставь блаженство чистой дружбы!"
Сто дней Рамин и Вис, в саду Шеру,
Играли, пели, пили на пиру.
Дверь на засове, а сердца раскрыты,
Как жаркое вино, горят ланиты.
Днем — празднество, игра, увеселенье,
А ночью — поцелуев упоенье.
В руках — то кубок с хмелем, то упругий
И стройный стан возлюбленной подруги.
Вис для Рамина — радости светильник,
Услада и прелестный собутыльник.
Сверкает, как Венера, чаровница,
При звуках чанга спать она ложится.
Еще играет в ней вчерашний хмель,
А ей уж кубок подают в постель.
Пред ней Рамин, пленительный и юный,
И лютни он перебирает струны.
Поет ей о любви, поет, влюбленный,
Напев, дыханьем страсти опаленный:
"Мы влюблены, мы счастливы вдвоем,
Подруга, друг для друга мы живем!
Мы — верности опора в трудный час,
Мы — стрелы смерти для жестоких глаз.
Чем больше ликованье в нашем взоре,
Тем больше у врагов тоска и горе.
Пусть ласки станут нашим достояньем,
Мы от утех любовных не устанем!
Мы в ласках — две негаснущих свечи,
Два лепестка, раскрывшихся в ночи!
Нам счастье жизни подарила страсть,
Любовь не может побежденной пасть!
Вис и Рамин в союз вступили сладкий,
Как белый сокол с горной куропаткой.
Вис, что вина пьяней и краше, — слава!
И Вис, и красоте, и чаше — слава!
Вис — любящей, любимой страстно, — слава!
Вис, что Мубаду не подвластна, — слава!
Мы славим Вис уста — алей рубина,
Что радость принесли устам Рамина.
Мы славим Вис, подругу с нежным сердцем,
Ей стал Рамин в любви единоверцем!
Ликуй, Рамин, — удачная охота:
Не дичь, а Вис поймал в свои тенёта!
Ликуй, Рамин, ты счастлив наконец:
Твои желанья обрели венец!
Ликуй, Рамин, в приюте наслаждений:
В раю ты слился с розою весенней!
Ликуй, Рамин, ты солнцу стал четой --
Владей землею, солнцем залитой!
Хвала Шахру, — той матери дивись,
Что родила на свет Виру и Вис!
Хвала стране, где светится луна,
Державе, где подруга рождена!
Карану незабвенному хвала:
Не от него ли Вис произошла?
Хвала улыбке Вис: в покорных слуг
Улыбка превратила всех вокруг!
О Вис, бесценный кубок подними ты:
Вино алеет, как твои ланиты!
Возьму я кубок из руки твоей --
И сделаюсь хмельней, но не слабей!
А что меня пьянит, — не все ль равно:
Твое лицо, иль кубок, иль вино?
Из рук твоих взяв чашу на пиру,
Я чашу наслаждения беру.
Все радости мои ты умножаешь,
Все горести мои уничтожаешь.
В ларце моей души, как жемчуг, блещешь,
В созвездье рук моих звездой трепещешь.
Пусть жемчуг в том ларце блестит всегда,
В созвездье том — всегда горит звезда!
Пусть, словно сад, лицо твое цветет, --
Сад, где мои ладони — садовод!
Потомки будут восхищаться нами
И нашими гордиться именами.
Такому счастью будет мудрость рада,
Такую страсть увековечить надо!
О сердце, обливавшееся кровью,
Ты наконец исцелено любовью!
Чье сердце сердца любящих светлей
И чье лицо — лица любви милей?
Но, чтоб взглянуть на то лицо, смети
Всех недругов со своего пути.
Шипами роза страсти снабжена,
Хотя любовь сладка, она страшна.
От жизни откажись во имя страсти,
Тогда лишь ты в любви узнаешь счастье.
Все прочие желанья подави,
Пожертвуй миром, чтоб достичь любви!
А ныне пей, доверься божьей воле,
О дне грядущем ты не думай боле.
Не беспокойся ни о чем, живи
Лишь для любви, лишь для одной любви!"
Рамин вино все время распивал,
Все дни такие песни распевал.
Здесь, рядом, — Вис, отрада и услада,
А где-то там — тоска и злость Мубада.
Здесь — наслажденье, пенье и цветенье,
А у царя — унынье и смятенье.
Терзали шаханшаха злые думы,
И клятвы он потребовал, угрюмый,
Но полог злой судьбы над ним навис,
Как только испытать задумал Вис.
Ее искали ночью, утром, днем,
И шах стонал, охваченный огнем.
ВИС И РАМИН ВОЗВРАЩАЮТСЯ В МЕРВ
Поручив царство своему брату Зарду, Мубад отправляется
на поиски Вис. Он скитается в пустынях, лесах и горах,
оплакивая свою судьбу, раскаиваясь в том, что обрек Вис
на тяжкое испытание огнем и поэтому она от него убежала.
Он клянется, что, если Вис возвратится к нему, он ее
простит, будет рабом ее желаний. Боясь умереть на чужбине,
Мубад возвращается в свою столицу. Между тем Рамин тайно
посылает матери письмо. Он жалуется на притеснения со
стороны Мубада, сообщает, что ему и Вис живется прекрасно,
а когда Мубад умрет, он, Рамин, станет законным шахом, или
же, не дождавшись смерти Мубада, сам свергнет его с престола.
Мубад приходит к матери, и та говорит шаху, что она сумеет
вернуть Вис и Рамина в Мерв, если Мубад их простит и будет
творить Вис и Рамину только добро. Мубад дает клятву, мать
пишет об этом Рамину и вызывает его и Вис в Мерв. Они
возвращаются, к большой радости Мубада, который все забыл
и простил.
МУБАД, ВИС И РАМИН ВОССЕДАЮТ НА ПИРУ, И РАМИН ПОЕТ ПЕСНЮ О САМОМ СЕБЕ
Когда Мубад, Рамин и Вис, все трое,
Соединились, позабыв былое,
Простили прежнее, собравшись вместе,
Очистили свои сердца от мести,
Воссел однажды шаханшах седой,
А Вис блистала властной красотой.
Он чашу взял, и перед властелином,
Как щеки Вис, вино зажглось рубином.
Рамина шах позвал: исчезла злоба,
И радость шаху доставляли оба.
Супруги прелесть — упоенье взгляда,
А чанг Рамина — для ушей отрада.
Когда Рамин рукою струн касался,
То и гранит расплавленным казался.
Он песню о себе самом повел, --
У нежной Вис, как роза, лик расцвел.
"О сердце, — пел он, — боль твоя тяжка мне.
Ты, сердце, не из меди, не из камня!
Не огорчайся, позабудь печаль.
Ужель тебе меня совсем не жаль?
Ты насладись вином и пеньем сладким,
Да станет в чаше боль моя осадком!
С тобою жить осталось нам немного,
Так пусть мучений кончится дорога!
Поверь: судьба за прежние мученья
Еще попросит у тебя прощенья!
Ты будешь биться радостно, победно,
А то, что было, то пройдет бесследно.
Пусть много зла для нас таится в небе,
Но не всегда печальным будет жребий!"
У шаха в голове уже давно
Перемешалось с разумом вино.
Любовной песни, более прекрасной,
Потребовал от брата шах всевластный.
Рамин запел другую песню, — пусть
Она развеет в старом сердце грусть!
"Увидел я цветущий сад весенний,
Он создан для любви, для наслаждений.
Там — движущийся кипарис прелестный,
Там у луны чудесной — дар словесный.
Там роза райская, дыша весной,
Нежданно расцвела передо мной.
Она утешит сердце в дни ненастья,
Она умножит счастье в пору счастья.
Хотел ее любовником я стать,
А должен был садовником я стать!
Теперь, когда на розы ни взгляну,
Я вижу их расцветшую весну,
Чтоб не пробрался к розам дерзкий вор,
Ворота сада запер на запор.
Завистник, ревностью себя не мучай:
Дождешься ты от бога доли лучшей.
Тебе на небе нравится луна?
Она от бога небесам дана!"
От этой песни, что свободно пелась,
Душа у шаха страстью загорелась.
В нем ожила тоска по Вис, и вдруг
Он кубок попросил из нежных рук.
Он захмелел тотчас же от питья --
И ржавчина исчезла бытия.
Сказала Вис: "О царь, над миром властвуй,
На благо всех друзей живи и здравствуй!
Пройди свой путь в содружестве с победой,
Во всех деяньях славу ты изведай.
Как хорошо, что можем пить вино,
Что славить государя нам дано!
Кормилицу давай-ка позовем, --
Посмотрит, как мы счастливы втроем!
А если соизволит царь страны,
Расскажем ей, как мы теперь дружны.
Пускай часок побудет с нами ныне, --
Нет у владыки преданней рабыни".
Позвали мамку, оказав ей честь,
С красавицей велели рядом сесть.
Шах приказал: "Вина мне, брат, налей,
Вино из рук друзей — всего милей!"
Рамин обрадовался тем словам,
Налил вина царю и выпил сам.
Вино, исполненное самовластья,
Его зажгло пыланьем сладострастья.
Он с кубком к Вис приблизился, горя,
Сказал ей потихоньку от царя:
"Пей, наслаждайся на пиру хмельном,
Посев любви мы оросим вином!"
То слово слух ласкало розоцветной, --
Ответила улыбкой чуть заметной
И молвила: "Пускай в твоем угодье
Посев любви познает плодородье!
В сердцах у нас на длительные годы
Пускай любви произрастают всходы.
Будь верен мне, одну меня любя, --
Ведь я люблю лишь одного тебя!
Ты наслаждайся мной, а я — тобою,
Ты будь моей, а я — твоей судьбою.
Друг в друге обретем рудник щедрот,
А шах пускай от зависти умрет!"
Царь слышал все, о чем они шептались:
Со стариком, как видно, не считались...
Но гнев сокрыл он, из себя не вышел, --
Казалось, будто ничего не слышал.
Кормилице сказал: "Наполни чаши".
Рамину: "Сердце ты обрадуй наше,
Твой голос будем слушать до зари,
Побольше пой, поменьше говори!"
Кормилица им разлила вино.
Рамин, чье сердце было влюблено,
Запел, а в песне были грусть и сладость...
Вот так ты пей и пой, лишь в этом радость!
"Приди, — я пожелтел, я стал шафраном,
Смой желтизну мою вином багряным.
Пусть щеки расцветут, как лепестки,
Не станет в сердце ржавчины тоски.
Пусть мой цветущий лик врагов обманет,
Пусть не поймут, что сердце втайне вянет.
Нет, не доставлю радости врагу,
Я буду боль терпеть, пока смогу!
Зачем погряз я в пьянстве и в распутстве?
Затем, что есть забвенье в безрассудстве!
Вино прекрасно, если есть возможность
В нем потопить печаль и безнадежность.
Хочу я, чтобы в пьянстве и в разгуле
Моя тоска и горе потонули.
А ты поймешь, из-за кого я пью.
Красавица, ты боль поймешь мою.
Льва сокрушить моя сумела б сила,
Когда б меня любовь не сокрушила!
Господь, к твоей взываю благостыне:
Лишь ты подашь совет, что делать ныне,
Чтоб ночь моя сменилась ярким днем,
Чтоб я тоску не заливал вином!"
Услышав грустный звон и эти стоны,
Расплавился б и камень, потрясенный.
Рамин смотрел на среброгрудый идол
И страсть свою невольно песней выдал.
Ужели тот, кто сердце в пламя бросит,
От пламени успокоенья просит?
Где вступят хмель и страсть в союз ночной,
Там вспыхнет юности огонь двойной.
Хотя Рамин снаружи был спокоен,
Он обезумел, жалости достоин,
В руках держал он лютню и пылал,
И был высок его любви накал.
Но странно ль, что душа рвалась на части,
Что не сумел он спрятать пламя страсти?
Нежданно не затопит ли запруду,
Когда вода нахлынет отовсюду?
Как полая вода, любовь нахлынет, --
Запруду назиданий опрокинет!
В опочивальню шах, счастливый, пьяный,
Пошел с женой неверной, но желанной.
Ушел и брат его, и для Рамина
Булыжником была в ту ночь перина!
В ту н
...Поділитися у соцмережах
