Жанр: Классика
Жизнь клима самгина 2.
... улыбочкой вызывающей.
- Не знаю, чему и кого обучает Поярков, - очень сухо сказал Самгин. - Но
мне кажется, что в культурном мире слишком много... странных людей,
существование которых свидетельствует, что мир этот - нездоров.
Говоря, он думал:
"Несомненно провоцирует, скотина!"
И, чтобы перевести беседу на другие темы, спросил:
- У вас - государственные экзамены? Тагильский утвердительно кивнул
головою и зачем-то стукнул по столу розовым кулачком.
- Куда же вы затем?
- Удивитесь, если я в прокуратуру пойду? - спросил он, глядя в лицо
Самгина и облизывая губы кончиком языка; глаза его неестественно ярко
отражали свет лампы, а кончики закрученных усов приподнялись.
- Чему же удивляться? Я - адвокат, вы - прокурор...
- А представьте, что вы - обвиняемый в политическом процессе, а я -
обвинитель?
- Не пощадите?
- Нет. Этот Кучин, Кичин - чорт! - говорит: "Чем умнее обвиняемый, тем
более виноват", а вы - умный, искреннее слово! Это ясно хотя бы из того,
как вы умело молчите.
Ресторан уже опустел. Лакеи смотрели на запоздавших гостей уныло и
вопросительно, один из них красноречиво прятал зевки в салфетку, и
казалось, что его тошнит.
- Пора уходить, - сказал Самгин. На улице минуты две-три шли молча;
Самгин ожидал еще какой-нибудь выходки Тагильского и не ошибся:
- Россия нуждается в ассенизаторах, - не помните, кто это сказал? -
спросил Тагильский, Клим ответил:
- Вы сказали.
- Нет, я - повторил. А сказал Леонтьев, помнится. Он или Катков.
- Не знай.
Через несколько шагов Тагильский снова спросил:
- Не хотите ли посетить двух сестер, они во всякое время дня и ночи
принимают любезных гостей? Это - очень близко.
Клим отказался. Тогда Тагильский, пожав его руку маленькой, до крепкой
рукою, поднял воротник пальто, надвинул шляпу на глаза и свернул за
угол, шагая так твердо, как это делает человек, сознающий, -что он выпил
лишнее.
"Ассенизатор, - подумал Самгин, взглянув вслед ему. - Воображает себя
умником. Похож на альфонса, утешителя богатых старух".
Ругаясь, он подумал о том, как цинично могут быть выражены мысли, и
еще раз пожалел., что избрал юридический факультет. Вспомнил о
статистике Смолине, который оскорбил товарища прокурора, потом о
длинном языке Тагильского.
"Врет он, не пойдет в прокуратуру, храбрости не хватит..."
Кончив экзамены, Самгин решил съездить дня на три домой, а затем - по
Волге на Кавказ. Домой ехать очень де хотелось; там Лидия, мать,
Варавка, Спивак - люди почти в равной степени тяжелые, не нужные ему.
Там "Наш край", Дронов, Иноков - это тоже мало приятно. Случай указал
ему другой путь; он уже укладывал вещи, когда подали телеграмму от
матери.
"Отец опасно болен, советую съездить Выборг".
Отец - человек хорошо забытый, болезнь его не встревожила Самгина, а
возможность отложить визит домой весьма обрадовала; он отвез лишние
вещи Варваре и поехал в Финляндию.
В чистеньком городке, на тихой, широкой улице с красивым бульваром
посредине, против ресторана, на веранде которого, среди цветов, играл
струнный оркестр, дверь солидного, но небольшого дома, сложенного из
гранита, открыла Самгину плоскогрудая, коренастая женщина в сером
платье и, молча выслушав его объяснения, провела в полутемную комнату,
где на широком диване у открытого, но заставленного окна полулежал
Иван Акимович Самгин. Лицо его перекосилось, правая половина опухла
и опала, язык вывалился из покривившегося -рта, нижняя туба отвисла,
показывая зубы, обильно украшенные золотом. Правый глаз отца,
неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку
Меркурия, стоявшего на одной ноте, левый улыбался, дрожало веко,
смахивая -слезы на мокрую, давно небритую щеку; Самгин-отец говорил
горлам:
- Км... Дм...
Самгин-сын посмотрел на это несколько секунд и, опустив голову,
прикрыл глаза, чтоб не видеть. В изголовье дивана стояла, точно
вырезанная из гранита, серая женщина и ворчливым голосом, удваивая
гласные, искажая слова, говорила:
- Ээто вваа ударр. Одна-а - маленьки, тништево-о!
Лицо у нее широкое, с большим ртом без губ, нос приплюснутый, на скуле
под левым глазом бархатное родимое пятно.
- Вваа рребенки, - говорила она, показывая Климу два пальца, как детям
показывают рога.
"Что же я тут буду делать с этой?" - спрашивал он себя и, чтоб не
•слышать отца, вслушивался в шум ресторана за окном. Оркестр перестал
играть и начал снова как раз в ту минуту, когда в комнате явилась еще
такая же серая женщина, но моложе, очень стройная, с четкими формами,
в пенснэ на вздернутом носу. Удивленно посмотрев на Клима, дна
спросила, тихонько и мягко произнося слова:
- Вы - не Димитри, вы - Килим? О, понимаю! Рядом с каменным лицом
первой, ее лицо показалось Климу приятным. Она пригладила ладонью
вставшие дыбом волосы на голове больного, отерла платком слезоточивый
глаз, мокрую щеку в белой щетине, и после этого все пошло очень хорошо
и просто. Прежде всего хорошо было, что она тотчас же увела Клима из
комнаты отца; глядя на его полумертвое лицо, Клим чувствовал себя
угнетенно, и жутко было слышать, что скрипки и кларнеты, распевая за
окном медленный, чувствительный вальс, не могут заглушить храп и
мычание умирающего.
В столовой, стены которой были обшиты светлым деревом, а на столе
кипел никелированный самовар, женщина сказала:
- Мое имя - Айно, можно говорить Анна Алексеевна. Та, - она указала на
дверь в комнату отца, - сестра, Христина.
Закурив папиросу, она долго махала пред лицом своим спичкой, не
желавшей угаснуть, отблески огонька блестели на стеклах ее пенснэ. А
когда спичка нагрела ей пальцы, женщина, бросив ее в пепельницу,
приложила палец к губам, как бы целуя его.
- Как вы узнали? - спросила она. - Я послала телеграмму Дмитри.
Клим солидно объяснил ей, что, живя под надзором полиции, брат не
может приехать и переслал телеграмму матери.
- Так, - сказала она, наливая чай. - Да, он не получил телеграмму, он
кончил срок больше месяца назад и он немного пошел пешком с одними
этнографы. Есть его письмо, он будет сюда на эти дни.
Голос у нее был сильный, но не богатый оттенками, и хотя она говорила
неправильно, но не затруднялась в поисках слов.
- Вы хотите дождать его говорить об имущество или не хотите? -
спросила она, подвигая Климу стакан.
Несколько сконфуженный ее осведомленностью о Дмитрии, Самгин
вежливо, но решительно заявил, что не имеет никаких притязаний к
наследству; она взглянула на него с улыбкой, от которой углы рта ее
приподнялись и лицо стало короче.
- Нет, - сказала она. - Это - неприятно и нужно кончить сразу, чтоб не
мешало. Я скажу коротко: есть духовно завещание - так? Вы можете
читать его и увидеть: дом и все это, - она широко развела руками, - и еще
много, это - мне, потому что есть дети, две мальчики. Немного Димитри,
и вам ничего нет. Это - несправедливо, так я думаю. Нужно сделать
справедливо, когда приедет брат.
Клим еще раз повторил, что ему ничего не нужно, но она усмехнулась:
- Это потому, что вы еще молодой и не знаете, сколько нужно деньги.
На минуту лицо ее стало еще более мягким, приятным, а затем губы
сомкнулись в одну прямую черту, тонкие и негустые брови сдвинулись,
лицо приняло выражение протестующее.
- Ваш отец был настоящий русский, как дитя, - сказала она, и глаза ее
немножко покраснели. Она отвернулась, прислушиваясь. Оркестр играл
что-то бравурное, но музыка доходила смягченно, и, кроме ее, извне
ничего не было слышно. В доме тоже было тихо, как будто он стоял
далеко за городом.
"Об отце она говорит, как будто его уже нет", - отметил Клим, а она,
оспаривая кого-то, настойчиво продолжала, пристукивая ногою; Клим
слышал, что стучит она плюсной, не поднимая пятку.
- Он был добрый. Знал - все, только не умеет знать себя. Он сидел здесь и
там, - женщина указала рукою в углы комнаты, - но его никогда не было
дома. Это есть такие люди, они никогда не умеют быть дома, это есть -
русские, так я думаю. Вы - понимаете?
Клим согласно наклонил голову.
Уже совсем тихо она сказала:
- Он играл в преферанс, а думал о том, что английский народ глупеет от
спорта; это волновало его, и он всегда проигрывал. Но ему любили за то,
что проигрывал, и - не в карты - он выигрывал. Такой он был... смешной,
смешной!
Ее серые глаза снова и уже сильнее покраснели, но она улыбалась,
обнажив очень плотно составленные мелкие и белые зубы.
Самгин нашел, что и лицом и фигурой она напоминает мать, когда той
было лет тридцать.
"Может быть, отец потому и влюбился в нее".
Но не это сходство было приятно в подруге отца, а сдержанность ее
чувства, необыкновенность речи, необычность всего, что окружало ее и,
несомненно, было ее делом, эта чистота, уют, простая, но красивая, легкая
и крепкая мебель и ярко написанные этюды маслом на стенах. Нравилось,
что она так хорошо и, пожалуй, метко говорит некролог отца. Даже не
показалось лишним, когда она, подумав, покачав головою, проговорила
тихо и печально:
- Он имел очень хороший организм, но немножко усердный пил красное
вино и ел жирно. Он не хотел хорошо править собой, как крестьянин,
который едет на чужой коне.
Пришла ее каменная сестра, садясь на стул, она точно переломилась в
бедрах и коленях; хотя она была довольно полная, все ее движения
казались карикатурно угловатыми. Айно спросила Клима: где он
остановился?
- Я посылаю за ваши вещи, - а когда Клим стал отказываться от переезда в
ее дом, она сказала просто, но твердо:
- Мне будет стыдно, когда сын живет не там, где умирает отец.
Вообще все шло необычна просто и легко, и почти не чувствовалось,
забывалось, как-то, что отец умирает. Умер Иван Самгин через день,
около шести часов утра, когда все в доме спали, не спала, должно быть,
только Айно; это она, постучав в дверь комнаты Клима, сказала очень
громко и странно низким голосом:
- Иван помер.
Два дня прошли в хлопотах, лишенных той растерянности и бестолковой
суеты, которые Клим наблюдал при похоронах в России. Ему было
несколько неловко принимать выражения соболезнования русских
знакомых отца и особенно надоедал молодой священник, говоривший об
умершем таинственно, вполголоса и с восторгом, как будто о человеке,
который неожиданно совершил поступок похвальный. Но и священник,
лицом похожий на Тагильского, был приятный и, видимо, очень
счастливый человек, он сиял ласковыми улыбками, пел высочайшим
тенором, произнося слова песнопений округло, четко; он, должно быть, не
часто хоронил людей и был очень доволен возможностью показать свое
мастерство.
Айно шла за гробом одетая в черное, прямая, высоко подняв голову, лицо
у нее было, неподвижное, протестующее, но она не заплакала даже и
тогда, когда гроб опустили в яму, она только приподняла плечи и
согнулась немного. Клим почувствовал желание нравиться ей и даже
спросил ее по дороге к дому: где же дети?
- О! Их нет, конечно. Детям не нужно видеть больного и мертвого отца и
никого мертвого, когда они маленькие. Я давно увезла их к моей матери и
брату. Он - агроном, и у него - жена, а. дети - нет, и она любит мои до
смешной зависти.
Через день Клим хотел уехать, но она очень удивилась и не пустила его.
- Как это? Вы не видели брата стольки годы и не хотите торопиться
видеть его? Это - плохо. И нам нужно говорить о духовной завещании.
Самгин устыдился, но сказал, что до приезда брата он хотел бы
посмотреть Финляндию.
- Так. Посмотреть Суоми - можно! - разрешила она. - Я дам адресы мои
друзья, вы поедете туда, сюда, и вам покажут страну.
Он поехал по Саймскому каналу, побывал в Котке, Гельсингфорсе, Або и
почти месяц приятно плутал "туда-сюда" по удивительной стране, до
этого знакомой ему лишь из гимназического учебника географии да по
какой-то книжке, из которой в памяти уцелела фраза:
"Вот я в самом сердце безрадостной страны болот, озер, бедных лесов,
гранита и песка, в стране угрюмых пасынков суровой природы".
Была в этой фразе какая-то внешняя правда, одна из тех правд, которые он
легко принимал, если находил их приятными или полезными. Но здесь,
среди болот, лесов и гранита, он видел чистенькие города и хорошие
дороги, каких не было в России, видел прекрасные здания школ, сытый
скот на опушках лесов; видел, что каждый кусок земли заботливо
обработан, огорожен и всюду упрямо трудятся, побеждая камень и болото,
медлительные финны.
- Хюва пейва 2, - говорили они ему сквозь зубы и с чувством собственного
достоинства.
Ему нравилось, что эти люди построили жилища свои кто где мог или
хотел и поэтому каждая усадьба как будто монумент, возведенный ее
хозяином самому себе. Царила в стране Юмала и Укко серьезная тишина,
- ее особенно утверждало меланхолическое позвякивание бубенчиков на
шеях коров; но это не была тишина пустоты и усталости русских полей,
она казалась тишиной спокойной уверенности коренастого, молчаливого
народа в своем праве жить так, как он живет.
Самгин вспомнил, что в детстве он читал "Калевалу", подарок матери;
книга эта, написанная стихами, которые прыгали мимо памяти,
показалась ему скучной, но мать все-таки заставила прочитать ее до
конца. И теперь сквозь хаос всего, что он пережил, возникали эпические
фигуры героев Суоми, борцов против Хииси и Луохи, стихийных сил
суровой природы, ее Орфея Вейнемейнена, сына Ильматар, которая
тридцать лет носила его во чреве своем, веселого Лемникейнена -
Бальдура финнов, Ильмаринена, сковавшего Сампо, сокровище страны.
"Вот этот народ заслужил право на свободу", - размышлял Самгин и с
негодованием вспоминал как о неудавшейся попытке обмануть его о
славословиях русскому крестьянину, который не умеет прилично жить на
земле, несравнимо более щедрой и ласковой, чем эта хаотическая,
бесплодная земля.
"Да, здесь умеют жить", - заключил он, побывав в двух-трех своеобразно
благоустроенных домах друзей Айно, гостеприимных и прямодушных
людей, которые хорошо были знакомы с русской жизнью, русским
искусством, но не обнаружили русского пристрастия к спорам о
наилучшем устроении мира, а страну свою знали, точно книгу стихов
любимого поэта.
Удивительна была каменная тишина теплых, лунных ночей, странно густы
и мягки тени, необычны запахи, Клим находил, что все они сливаются в
один - запах здоровой, потной женщины. В общем он настроился
лирически, жил в непривычном ему приятном бездумье, мысли являлись
не часто и, почти не волнуя, исчезали легко.
Но в Выборг он вернулся несколько утомленный обилием новых
впечатлений и настроенный, как чиновник, которому необходимо снова
отдать себя службе, надоевшей ему. Встреча с братом, не возбуждая
интереса, угрожала длиннейшей беседой о политике, жалобными
рассказами о жизни ссыльных, воспоминаниями об отце, а о нем
Дмитрий, конечно, ничего не скажет лучше, чем сказала Айно.
Дмитрий встретил его с тихой, осторожной, но все-таки с тяжелой и
неуклюжей радостью, до боли крепко схватил его за плечи жесткими
пальцами, мигая, улыбаясь, испытующе заглянул в глаза и сочным
голосом одобрительно проговорил:
- Ка-акой ты стал! Ну, поцелуемся?
В пестрой ситцевой рубахе, в измятом, выцветшем пиджаке, в ботинках,
очень похожих на башмаки деревенской бабы, он имел вид небогатого
лавочника. Волосы подстрижены в скобку, no-мужицки; широкое,
обветренное лицо с облупившимся носом густо заросло темной бородою,
в глазах светилось нечто хмельное и как бы даже виноватое.
- А я тут шестой день, - говорил он негромко, как бы подчиняясь тишине
дома. - Замечательно интересно прогулялся по милости начальства,
больше пятисот верст прошел. Песен наслушался - удивительнейших! А
отец-то, в это время, - да-а... - Он почесал за ухом, взглянув на Айно. -
Рано он все-таки...
С Айно у него уже, видимо, установились дружеские отношения: Климу
казалось, что она посматривает на Дмитрия сквозь дым папиросы с тем
платоническим удовольствием, с каким женщины иногда смотрят на
интересных подростков. Она уже успела сказать Климу:
- Он больше похожий на отца, как вы - я думаю. Она сказала это, когда
Дмитрий на минуту вышел из комнаты. Вернулся он с серебряной
табакеркой в руке.
- Вот тебе подарок. Это при Елизавете Петровне сделано, в Устюге. Не
плохо? Я там собрал кое-какой материал для статьи об этом искусстве.
Айно - ковш целовальничий подарил, Алексея Михайловича...
Клим, любуясь ковшом, спросил:
- Не скучно было жить?
- Ну, что ты! Это, брат, интереснейший край. Было ясно, что Дмитрий не
только не утратил своего простодушия, а как будто расширил его.
Мужиковатость его казалась естественной и говорила Климу о мягкости
характера брата, о его подчинении среде.
"Таким - легко жить", - подумал он, слушая рассказ Дмитрия о поморах, о
рыбном промысле. Рассказывая, Дмитрий с удовольствием извозчика пил
чай, улыбался и, не скупясь, употреблял превосходную степень:
- Несокрушимейший народ. Удивительнейшая штука.
- Ты что ж - домой? - спросил Клим.
- Домой, это...? Нет, - решительно ответил Дмитрий, впустив глаза и
вытирая ладонью мокрые усы, - усы у него загибались в рот, и это очень
усиливало добродушное выражение его лица. - Я, знаешь, недолюбливаю
Варавку. Тут еще этот его "Наш край", - прескверная газетка! И - чорт его
знает! - он как-то садится на все, ьа дома, леса, на людей...
"Нелепо говорить так при чужой женщине", - подумал Клим, а брат
говорил:
- Я во Пскове буду жить. Столицы, университетские города, конечно,
запрещены мне. Поживу во Пскове до осени - в Полтаву буду проситься.
Сюда меня на две недели пустили, обязан ежедневно являться в полицию.
Ну, а ты - как живешь? Помнится, тебя марксизм не удовлетворял?
Клим, усмехнувшись, подумал:
"Начинается".
И, вспомнив Томилина, сказал докторально:
- Для того, чтоб хорошо понять, не следует торопиться верить; сила
познания - в сомнении.
- И я так думаю, - сказала Айно, кивнув головою. Дмитрий посмотрел на
нее, на брата и, должно быть, сжал зубы, лицо его смешно расширилось,
волосы бороды на скулах встали дыбом, он махнул рукою за плечо свое и,
шумно вздохнув, заговорил, поглаживая щеки:
- Там, знаешь, очень думается обо всем. Людей - мало, природы - много;
грозный край. Пустота, требующая наполнения, знаешь. Когда меня
переселили в Мезень...
- За что? - осведомился Клим.
- Чорт их знает! Вообразили, что я хотел бежать из Устюга. Ну, через
тринадцать месяцев снова перегнали в Устюг. Я не жалуюсь, -
интереснейшие места видел!
Он усмехнулся, провел ладонями по лицу, пригладил бороду.
- Так вот, знаешь, - Мезень. Так себе - небольшое село, тысячи две людей.
Море - Змей Мидгард, зажавший землю в кольце своем. Что оно Белое -
это плохо придумано, оно, знаешь, эдакое оловянное и скверного
характера, воет, рычит, особенно - по ночам, а ночи - без конца! И разные
шалости, например - северное сияние. Когда я впервые увидал этот мятеж
огня, безумнейшее, безгласнейшее волшебство миллионов радуг, - не
стыжусь сознаться - струсил я! Некоторое время жил без ума, чувствуя
себя пустым, как мыльный пузырь, отражающий эту игру холодного
пламени. Миры сгорают, а я - пустой зритель катастрофы.
Дмитрий ослепленно мигнул и стер ладонью морщины с широкого лба, но
тотчас же, наклонясь к брату, спросил:
- А может быть, следует, чтоб идеология стесняла? А?
- Зачем? - осведомился Клим.
- Есть в человеке тенденция расплываться, стихийничать.
- Мысль - церковная.
- Н-да, похоже, - согласился Дмитрий, но, подумав несколько секунд,
заметил:
- В государственном праве - тоже эта мысль. Попросил Айно налить ему
чаю и оживленно начал рассказывать:
- Домохозяин мой, рыбак, помор, как-то сказал мне:
"Вот, Иваныч, внушаешь ты, что людям надо жить получше, полегче, а
ведь земля - против этого! И я тоже против; потому что вижу: те люди,
которые и лучше живут, - хуже тех, которые живут плохо. Я тебе, Иваныч,
прямо скажу: работники мои - лучше меня, однакож я им снасть и шняку
не отдам, в работники не пойду, коли бог помилует. А, по совести говорю,
знаю я, что работники лучше меня и что нечестно я с ними живу, как все
хозяева. Ну, а сделай ты их хозяевами, они тоже моим законом будут жить.
Вот какой тут узелок завязан".
Дмитрий начал рассказывать нехотя, тяжеловато, но скоро оживился,
заговорил торопливо, растягивая и подчеркивая отдельные слова, разрубая
воздух ребром ладони. Клим догадался, что брат пытается воспроизвести
характер чужой речи, и нашел, что это не удается ему,
"Бездарен он".
Дмитрий замолчал, и ожидающий, вопросительный взгляд его принудил
Клима сказать:
- Выходит так, что как будто идеология не стесняла этого человека.
- Это - плохой человек, - решительно заметила Айно.
- Плохой, думаете? - спросил Дмитрий, рассматривая ее.
- О да, я так думаю. Я не знаю, как сказать, но - очень плохой!
Дмитрий, наморщив лоб, вздохнул и пробормотал:
- Ну, тут надобно знать что-то, чего я не знаю. И продолжал, обращаясь к
брату:
- Пробовал я там говорить с людями - не понимают. То есть - понимают,
но - не принимают. Пропагандист я - неумелый, не убедителен. Там все
индивидуалисты... не пошатнешь! Один сказал: "Что ж мне о людях
заботиться, ежели они обо мне и не думают?" А другой говорит: "Может,
завтра море смерти моей потребует, а ты мне внушаешь, чтоб я на десять
лет вперед жизнь мою рассчитывал". И всё в этом духе...
Он вызывал у Клима впечатление человека смущенного, и Климу приятно
было чувствовать это, приятно убедиться еще раз, что простая жизнь
оказалась сильнее мудрых книг, поглощенных братом.
Снова заговорила Айно, покуривая папиросу, сидя в свободной позе.
- Это - очень сытые мысли, мысли сильных людей. Я люблю сильные
люди, да! Которые не могут жить сами собой, те умирают, как лишний
сучок на дерево; которые умеют питаться солнцем - живут и делают
всегда хорошо, как надобно делать всё. Надобно очень много работать и
накоплять, чтобы у всех было всё. Мы живем, как экспедиция в
незнакомый край, где никто не был. Слабые люди очень дорого стоят и
мешают. Когда у вас две мысли, - одна лишняя и вредная. У русских -
десять мысли и все - не крепки. Птичий двор в головах, - так я думаю.
Она тихонько засмеялась. А потом, не сумев скрыть зевок, сказала:
- Мне спать.
Клим тоже ушел, сославшись на усталость и желая наедине обдумать
брата. Но, придя в свою комнату, он быстро разделся, лег и тотчас уснул.
Утром, за кофе, он спросил брата:
- Ты знаешь, что Кутузов арестован?
- Опять? Когда? - очень тревожно воскликнул Дмитрий, но, выслушав
объяснение Клима, широко улыбнулся:
- Он - в Нижнем, под надзором. Я же с ним все время переписывался.
Замечательный человек Степан, - вдумчиво сказал он, намазывая хлеб
маслом. И, помолчав, добавил:
- Айно вчера неплохо говорила о сильных.
- В духе страны, - авторитетно заметил Клим.
- Хорошая баба.
- А что ты знаешь о Марине?
- Ничего не знаю, - очень равнодушно откликнулся Дмитрий. - Сначала
переписывался с нею, потом оборвалось. Она что-то о боге задумалась
одно время, да, знаешь, книжно как-то. Там поморы о боге рассуждают -
заслушаешься.
Он усмехнулся, стряхнул пальцами крошки хлеба с бороды.
- Я, брат, едва не женился там на одной.
- Ссыльная?
- Поморка, дочь рыбака. Вчера я об ее отце рассказывал. Крепкая такая
семья. Три брата, две сестры. Неласково дергая бороду, он вздохнул:
- Там, знаешь, одолевает желание посостязаться с морем, с тундрой.
Укрепиться. И к женщине тянет весьма сильно. Женщины там
чудовищные...
Вошла Айно и, улыбаясь, указывая пальцем на Клима, сказала:
- Вас хочет один человек, его - сюда?
- Меня? - удивился Клим, вставая.
- Вас, вас, - дважды кивнула она головою, исчезла, и через минуту в
столовую вошел незнакомый, очень высокий, длинноволосый человек.
- Вы - Клим Самгин? - спросил он тоном полицейского, неодобрительно
осматривая комнату, Самгина, осмотрел и, указав пальцем на Дмитрия,
спросил:
- А это кто?
- Дмитрий Самгин, брат мой.
- Ага-а! - удовлетворенно произнес гость и протянул Климу сжатый в
пальцах бумажный шарик. - Это от Сомовой. Осторожно развертывайте,
бумага тонкая.
Он бесцеремонно прошел к столу, сел, и Клим, развертывая бумажку,
услыхал тихий его вопрос:
- Давно из ссылки?
Клим прочитал: "Это наш земляк, Платон Долганов, он даст тебе кое-что,
привези. Л.".
Клим Самгин смял бумажку, чувствуя желание обругать Любашу очень
крепкими словами. Поразительно настойчива эта развязная девица в
своем стремлении запутать его в ее петли, затянуть в "деятельность". Он
стоял у двери, искоса разглядывая бесцеремонного гостя. Человек этот
напомнил ему одного из посетителей литератора Катина, да и вообще
Долганов имел вид существа, явившегося откуда-то "из мрака забвения".
На хозяйку Клим не смотрел, боясь увидеть в светлых глазах ее выражение
неудовольствия; она стояла у буфета, третий раз приготовляя кофе,
усердно поглощаемый Дмитрием.
- Вы пьете кофе? - ласково спросила она Долганова.
- Обязательно! - сказал он и, плотно сложив длинные ноги свои, вытянув
их, преградил, как шлагбаумом, дорогу Айно к столу. Самгин даже
вздрогнул, ему показалось, что Долганов сделал это из озорства, но, когда
Айно, - это уж явно нарочно! - подобрав юбку, перешагнула через ноги
ниже колен, Долганов одобрительно сказал:
- Ловко! Вы - извините, так устал, что хоть под стол лечь.
- Не надо под стол, - посоветовала Айно тем тоном, каким она, вероятно,
говорила с детьми.
- Финка? - спросил Долганов, измеряя ее глазами, она ответила ласковым
кивком головы, тогда гость, тоже кивнув, сказал:
- Это - видно.
Клим Самгин прервал диалог, подойдя к Долганову вплоть, он сердито
осведомился:
- Вам известно содержание записки?
- Ну, конечно. Только скажите ей, что я опоздал, впрочем, она, наверное,
уже знает это.
Обжигаясь, оглядываясь, Долганов выпил стакан кофе, молча подвинул
его хозяйке, встал и принял сходство с карликом на ходулях. Клим
подумал, что он хочет проститься и уйти, но Долганов подошел к стене,
постучал пальцами по деревянной обшивке и - одобрил:
- Практично. Это - какое дерево?
- Клен, - торопливо ответил Дмитрий.
- Нет, - сказала хозяйка.
- Ну, все равно, - махнул- рукою Долганов и, распахнув полы сюртука,
снова сел, поглаживая йоги, а женщина, высоко вскинув голову,
захохотала, вскрикивая сквозь смех:
- Зачем же... ах, если все равно, - зачем спра
...Закладка в соц.сетях
