Жанр: Классика
Былое и думы
...но избалованности и дурных привычек, каприза, распущенности, кокетства,
иногда несправедливости-, она разнуздывалась, не освобождаясь, В ней
оставался внутренний страх и неуверенность, но ей хотелось делать назло и
попробовать этой другой жизни. Против узкого своеволья притеснителей она
ставила узкое своеволье лопнувшего терпенья без твердой направляющей мысли,
но с заносчивой отроческой бравадой. Как ракета, она мерцала, искрилась и
падала с шумом и треском, но очень неглубоко. Вот вам история наших камелий
с гербом, наших Травиат с жемчугом.
Конечно, и тут можно вспомнить желчевого Ростопчина, говорившего на
смертном одре о 14 декабре:
"У нас все наизнанку - во Франции la roture88 хотела подняться до
дворянства, ну, оно и понятно; у нас дворяне хотят сделаться чернью, ну,
чепуха!"
Но нам именно этот характер вовсе не кажется чепухой. Он идет очень
последовательно из двух начал: из чуждости и образования, которое вовсе для
нас не обязательно, и из основного тона другого общественного порядка, к
которому мы сознательно или бессознательно стремимся.
Впрочем, это принадлежит к нашему катехизису - и я боюсь увлечься в
повторения.
Травиаты наши в истории нашего развития не пропадут, они имеют свой
смысл и значение и представляют удалую и разгульную шнрингу авангардных
охотников и песельников, которые с присвистом и бубнами, куражась и
подплясывая, идут в первый огонь, покрывая собой более серьезную фалангу, у
которой нет недостатка ни в мысли, ни в отваге, ни в оружии с "иголкой".
3. Цветы Минервы.
Эта фаланга - сама революция, суровая в семнадцать лет... Огонь глаз
смягчен очками, чтоб дать волю одному свету ума... Sans crinolines, идущие
на замену sans-culotte'aм89. (431)
Девушка-студент, барышня-бурш ничего не имеют общего с барынями
Травиатами. Вакханки поседели, оплешивели, состарелись и отступили, а
студенты заняли их место, еще не вступивши в совершеннолетие. Камелии и
Травиаты салонов принадлежали николаевскому времени. Так, как выставочные
генералы того же времени, щеголи-шагисты, победители своих собственных
солдат, знавшие всю туалетную часть военного дела, все кокетство вахтпарадов
и не замаравшие мундира неприятельской кровью. Публичных генералов, рысисто
"делавших тротуар" на Невском, разом прихлопнула Крымская война. А "блеск
упоительный бала", будуарная любовь и шумные оргии генеральш круто сменились
академической аудиторией, анатомической залой, в которой подстриженный
студент в очках изучал тайны природы.
Тут надобно забыть все камелии и магнолии, забыть, что существуют два
пола. Перед истиной науки, im Reiche der Wahrheit90 различия полов
стираются.
Камелии наши - жиронда, оттого они так и смахивают на Фобласа.
Студенты-барышни - якобинцы, Сен-Жюст в амазонке - все резко, чисто,
беспощадно.
У камелий маска loup91 из теплой Венеции.
У студентов маска же, но маска из невского льда. Первая может
прилипнуть, вторая непременно растает... но это впереди.
Тут настоящий, сознательный протест, протест и перелом. Се n'est pas
une emeute, c'est une revolution92. Разгул, роскошь, глумленье, наряды
отодвинуты. Любовь, страсть на третьем-четвертом плане. Афродита с своим
голым оруженосцем надулась и ушла; на ее место Паллада с копьем и совой.
Камелии шли от неопределенного волненья, от негодованья, от несытого и
томного желанья... и доходили до пресыщения. Здесь идут от идеи, в которую
верят, от объявления "прав женщины", и исполняют обязанности, налагаемые
верой. Одни отдаются по принципу, другие неверны по долгу. Иногда студенты
уходят слишком далеко, но все (432) же остаются детьми - непокорными,
заносчивыми, но детьми. Серьезность их радикализма показывает, что дело в
голове, в теории, а не в сердце.
Они страстны в общем и в частную встречу вносят не больше "патоса" (как
говаривали встарь), как всякие Леонтины. Может, меньше. Леонтины играют,
играют огнем и очень часто, вспыхнув с ног до головы, спасаются от пожара в
Сене; утянутые жизнью прежде всяких рассуждений, им иной раз трудно победить
свое сердце. Наши бурши начинают с анализа, с разбора; с ними тоже многое
может случиться, но сюрпризов не будет и падений не будет; они падают с
теоретическим парашютом. Они бросаются в поток с руководством о плавании и
намеренно плывут против течения.
Долго ли проплывут они a livre ouvert93, я не знаю, но место в истории
займут по всей справедливости.
Самые недогадливейшие в мире люди догадались об этом.
Старички наши, сенаторы и министры, отцы и дедушки отечества, с улыбкой
снисхожденья и даже поощренья смотрели на столбовых камелий (если только они
не были супругами их сыновей)... но студенты им не понравились... ничего не
похожи на "милых шалуний", с которыми они иногда любили языком отогреть
старое сердце.
Давно гневались старички на суровых нигилисток и искали случая их
подвести под сюркуп94.
А тут, как нарочно, Каракозов выстрелил... "Вот оно, государь (стали
ему нашептывать), что значит не по форме одеваться... все эти очки, клочки".
- "Как? не по утвержденной форме? - говорит государь. - Строжайше
предписать". - "Попущенье, ваше величество, попущенье! Мы только и ожидали
милостивого разрешения спасать священную особу вашего величества".
Дело не шуточное - принялись дружно. Совет, сенат, синод, министры,
архиереи, военачальники, градоначальники и другие полиции совещались,
думали, толковали и решили, во-первых, изгнать студентов женского пола из
университетов. При этом один из архи(433)ереев, боясь подлога,
приснопамятствовал, как во время оно, в лжекафолической церкве, на папеж
избрана была папиха Анна, и предложил было своих иноков... так как "пред
очами мертвецов срама телесного нет". Живые не приняли его предложения,
генералы же, с своей стороны, думали, что такого рода экспертиза может быть
только поручена высшему сановнику, который своим местом и доверием монарха
поставлен вне соблазна; хотели от военного ведомства предложить это место
Адлербергу старшему и Буткову - от статских. Но и это не состоялось,
говорят, потому, что великие князья домогались на этот пост.
Затем совет, синод, сенат приказали в двадцать четыре часа отрастить
стриженые волосы, отобрать очки и обязать подпиской иметь здоровые глаза и
носить кринолины. Несмотря на то что в "Кормчей книге" ничего не сказано о
"обручеюбии" и "подолоразверстии", а волосы плести просто в ней запрещено,
черное духовенство согласилось. На первый случай жизнь государя казалась
обеспеченною до Елисейских полей. Не их вина, что в Париже тоже нашлись
Елисейские поля, да еще с "круглой точкой".
Чрезвычайные меры эти принесли огромную пользу, и это я говорю без
малейшей иронии - кому?
Нашим нигилисткам.
Им недоставало одного - сбросить мундир, формализм и развиваться с той
широкой свободой, на которую они имеют большие права. Самому ужасно трудно,
привыкнув к форме, ее отбросить. Платье прирастает. Архиерей во фраке
перестанет благословлять и говорить на о...
Студенты наши и бурши долго не отделались бы от очков и прочих кокард.
Их раздели на казенный счет, прибавляя к этой услуге ореолу туалетного
мученичества.
Затем их дело - плыть au large95.
Р. S. Одни уже возвращаются с блестящим дипломом доктора медицины - н
слава им!
Ницца, летом 1867. (434)
(ГЛАВА II). TENEZIA I A BE'LLA 96 (Февраль 1867)
Великолепнее нелепости, как Венеция, нет. Построить город там, где
город построить нельзя, само по себе безумие; но построить так один из
изящнейших, грандиознейших городов - гениальное безумие. Вода, море, их
блеск и мерцанье обязывают к особой пышности. Моллюски отделывают
перламутром и жемчугом свои каюты.
Один поверхностный взгляд на Венецию показывает, что это город, крепкий
волей, сильный умом, республиканский, торговый, олигархический, что это
узел, которым привязано Что-то за водами, торговый склад под военным флагом,
город шумного веча и беззвучный город тайных совещаний и мер, на его площади
толчется с утра до ночи все население, и молча текут из него реки улиц в
море. Пока толпа шумит и кричит на площади св. Марка, никем не замеченная
лодка скользит и пропадает - кто знает, что под ее черным пологом? Как тут
было не топить людей возле любовных свиданий?
Люди, чувствовавшие себя дома в Palazzo Ducale97, должны были иметь
своеобразный закал. Они не останавливались ни. перед чем. Земли нет,
деревьев нет - что за беда, давайте еще больше резных каменьев, больше
орнаментов, золота, мозаики, ваянья, картин, фресков. Тут остался пустой
угол - худого бога морей с длинной мокрой бородой в угол! Тут порожний уступ
- еще льва с крыльями и с евангельем св. Марка! Там голо, пусто - ковер из
мрамора и мозаики туда! Кружева из порфира туда! Победа ли над турками или
Генуей, папа ли ищет дружбы города - еще мрамору, целую стену покрыть
иссеченной занавесью и, главное, еще картин. Павел Веронез, Тинторетт,
Тициан за кисть, на помост, каждый шаг торжественного шествия морской
красавицы должен быть записан потомству кистью и резцом.
И так был живуч дух, обитавший эти камни, что мало было новых путей и
новых приморских городов (435) Колумба и Васко де Гама, чтоб сокрушить его.
Для его гибели нужно было, чтоб на развалинах французского трона явилась
"единая и нераздельная" республика и на развалинах этой республики явился бы
солдат, бросивший в льва по-корсикански стилет, отравленный Австрией. Но
Венеция переработала яд и снова оказывается живою через полстолетия.
Да живою ли? Трудно сказать, что уцелело, кроме великой раковины, и
есть ли новая будущность Венеции?.. Да и в чем будущность Италии вообще? -
Для Венеции, может, она в Константинополе, в том вырезывающемся смутными
очерками из-за восточного тумана свободном союзничестве воскресающих
славяно-эллинских народностей.
А для Италии?.. Об этом после. Теперь в Венеции карнавал, первый
карнавал на воле после семидесятилетнего пленения. Площадь превратилась в
залу парижской Оперы. Старый св. Марк весело участвует в празднике с своей
иконописью и позолотой, с патриотическими знаменами и своими языческими
лошадьми. Одни голуби, являющиеся всякий день в два часа на площадь
закусить, сконфужены и перелетают с карниза на карниз, чтоб убедиться, точно
ли их столовая в таком беспорядке.
Толпа все растет, Ie peuple s'amuse98, дурачится от души, из всех сил,
с большим комическим талантом в декламации и словах, в выговоре и жестах, но
без кантаридности99 парижских Пьерро, без вульгарной шутки немца, без нашей
родной грязи. Отсутствие всего неприличного удивляет, хотя смысл его ясен.
Это шалость, отдых, забава целого народа, а не вахтпарад публичных домов, их
сукурсалей100, жительницам которых, снимая многое другое, прибавляют маску,
вроде бисмарковой иголки, чтоб усилить и сделать неотразимее выстрелы. Здесь
они были бы неуместны, здесь тешится народ, здесь тешится сестра, жена, дочь
- и горе тому, кто оскорбит маску. Маска на время карнавала становится (436)
для женщины то, чем был Станислав в петлице для станционного смотрителя101.
Сначала карнавал оставлял меня в покое, но он все рос и при своей
стихийной силе должен был утянуть всякого.
Мало ли какой вздор может случиться, когда пляска св. Витта овладевает
целым населением в шутовских костюмах. В большой зале ресторана сидят сотни,
может больше, лилово-белых масок, они проехали по площади на раззолоченном
корабле, который тащили быки (все сухопутное и четвероногое в Венеции
редкость и роскошь), - теперь они пьют и едят. Один из гостей предлагает
курьезность и берется ее достать, курьезность эта - я.
Господин, едва знакомый со мной, бежит ко мне в Albergo Danieli,
умоляет, просит явиться с ним на минуту к маскам. Глупо идти, глупо
ломаться, я иду. Меня встречают "evviva" и полные бокалы. Я раскланиваюсь,
говорю вздор, "evviva" сильнее; одни кричат - "Evviva l'amico di
Garibaldi!", - другие - "Poeta russo!" Боясь, что лилово-белые будут пить за
меня, как за "pittore Slavo, scultore e maestro", я ретируюсь на Piazza St.
Marco102.
На площади стена людей, я прислонился к пилястре, гордый титулом поэта;
возле меня стоял мой проводник, исполнивший mandat d'amener103 лилово-белых.
"Боже мой, как она хороша!" - сорвалось у меня с языка, когда очень молодая
дама пробивалась сквозь толпу. Мой провожатый, не говоря худого слова,
схватил меня и разом поставил перед ней. "Это тот русский", - начал мой
польский граф. "Хотите вы мне дать руку после этого слова?" - перебил я его.
Она, улыбаясь, протянула руку и сказала по-русски, что давно хотела меня
видеть и так симпатически взглянула на меня, что я (437) еще раз пожал ее
руку и проводил глазами, пока было видно.
"Цветок, сорванный ураганом, смытый кровью с своих литовских полей, -
думал я, глядя ей вслед, - не своим теперь светит твоя красота..."
Я сошел с площади и поехал встречать Гарибальди., На воде все было
тихо... нестройно доносился шум карнавала. Строгие, насупившиеся массы домов
теснятся все ближе и ближе к лодке, глядят на нее фонарями, у подъезда
всплескивает правило, блеснет стальной крючок, прокричит лодочник: "Apri -
sia state"104... и опять тихо вода утягивает в переулок, и вдруг домы опять
раздвигаются, мы в Gran Canal'e... "Fejovia, si-gnore"105, говорит
гондольер, картавя, как картавит весь город. Гарибальди остался в Болонье и
не приезжал. Машина, ехавшая в Флоренцию, стонала в ожидании свистка. Уехать
бы и мне, завтра маски надоедят, завтра не увижу я славянской красавицы...
...Город принял Гарибальди блестящим образом. Gran Canal представлял
почти сплошной мост; для того чтоб попасть в нашу лодку, уезжая, нам надобно
было перейти через десятки других. Правительство и его клиенты сделали все
возможное, чтоб показать, что дуются на Гарибальди. Если принцу Амедею были
приказаны его отцом все мелкие неделикатности, вся подленькая пикировка - то
отчего же у этого мальчика итальянца не заговорило сердце, отчего он не
примирил на минуту город с королем и королевского сына с совестью? Ведь
Гарибальди им подарил две короны двух Сицилий!
Я нашел Гарибальди и не состаревшимся и не больным после лондонского
свиданья в 1864. Но он был невесел, озабочен и неразговорчив с венецианцами,
представлявшимися ему на другой день. Его настоящий хор - народные массы -
он ожил в Киоджии, где его ждали лодочники и рыбаки; мешаясь в толпу, он
говорил этим простым беднякам:
- Как мне с вами хорошо и дома! Как я чувствую, что родился от
работников и был работником; несчастья нашей родины оторвали меня от мирных
занятий. Я также вырос на берегу моря и знаю каждую работу вашу... (438)
Стон восторга покрыл слова бывшего лодочника, народ ринулся к нему.
- Дай имя моему новорожденному! - кричала женщина.
- Благослови моего!..
- И моего! - кричали другие.
Храбрый генерал Ламармора и неутешный вдовец Рикасоли, со всеми вашими
Шиаолами, Депретисами, вы уже отложите попеченье разрушить эту связь, она
затянута мужицкой, работничьей рукой и такой веревкой, которую вам не
перетереть со всеми тосканскими и сардинскими подмастерьями, со всеми вашими
грошовыми Махиавелли.
Теперь воротимтесь к вопросу: что ждет Италию впереди, какую будущность
имеет она, обновленная, объединенная, независимая? Ту ли, которую
проповедовал Маццини, ту ли, к которой ведет Гарибальди.... ну, хоть ту ли,
которую осуществлял Кавур?
Вопрос этот отбрасывает нас разом в страшную даль, во все тяжкие самых
скорбных и самых спорных предметов. Он прямо касается тех внутренних
убеждений, которые легли в основу нашей жизни и той борьбы, которая так
часто раздвояет нас с друзьями, а иной раз ставит на одну сторону с
противниками.
Я сомневаюсь в будущности латинских народов, сомневаюсь в их будущей
плодотворности: им нравится процесс переворотов, но тягостен добытый
прогресс. Они любят рваться к нему, - не достигая.
Идеал итальянского освобождения - беден; в нем опущен, с одной стороны,
существенный, животворный элемент и, как назло, с другой - оставлен элемент
старый, тлетворный, умирающий и мертвящий. Итальянская революция была до сих
пор боем за независимость
Конечно, если земной шар не даст трещины или комета не пройдет слишком
близко и не накалит нашей атмосферы, Италия и в будущем будет Италией,
страной синего неба и синего моря, изящных очертаний, прекрасной,
симпатической породы людей, людей музыкальных, художников от природы.
Конечно, и то, что весь этот военный и штатский remue-menage106, и слава, и
позор, и падшие границы, и возникающие (439) камеры - все это отразится в ее
жизни, она из клерикально-деспотической сделается (и делается)
буржуазно-парламентской, из дешевой - дорогой, из неудобной - удобной и
проч. и проч. Но этого мало, и с этим еще далеко не уйдешь. Недурен и другой
берег, который омывает то же синее море, недурна и та, доблестная и угрюмая,
порода людей, которая живет за Пиренеями; внешнего врага у нее нет, камера
есть, наружное единство есть... ну, что же при всем этом Испания?
Народы живучи, века могут они лежать под паром и снова при
благоприятных обстоятельствах оказываются исполненными сил и соков. Но теми
ли они восстают, как были?
Сколько веков, я чуть не сказал тысячелетий, греческий народ был стерт
с лица земли как государство, и все же он остался жив, и в ту самую минуту,
когда вся Европа угорала в чаду реставраций, Греция проснулась и встревожила
весь мир. Но греки Каподистрии были ли похожи на греков Перикла или на
греков Византии? Осталось одно имя и натянутое воспоминание. Обновиться
может и Италия, но тогда ей придется начать другую историю. Ее освобождение
- только право на существование.
Пример Греции очень идет; он так далек от нас, что меньше возбуждает
страстей. Греция афинская, македонская, лишенная независимости Римом,
является снова государственно самобытной в византийский период. Что же она
делает в нем? Ничего или хуже, богословскую контроверзу, серальные
перевороты par anticipation107. Турки помогают застрялой природе и придают
блеск зарева ее насильственной смерти. Древняя Греция изжила свою жизнь,
когда римское владычество накрыло ее и спасло, как лава и пепел спасли
Помпею и Геркуланум. Византийский период поднял гробовую крышу, и мертвый
остался мертвым, им завладели попы и монахи, как всякой могилой, им
распоряжались евнухи, совершенно на месте как представители бесплодности.
Кто не знает рассказов о том, как крестоносцы были в Византии - в
образовании, в утонченности нравов не было сравнения, но эти дикие латники,
грубые буяны, были полны силы, отваги, стремлений, они шли (440) вперед, с
ними был бог истории. Ему люди не по хорошу милы, а по коренастой силе и по
своевременности их a propos108. Оттого то, читая скучные летописи, мы
радуемся, когда с северных снегов скатываются варяги, плывут на каких-то
скорлупах славяне - и клеймят своими щитами гордые стены Византии. Я
учеником не мог нарадоваться на дикаря в рубахе, одиноко гребущего свою
комягу, отправляясь с золотой серьгой в ушах на свиданье с изнеженным,
набогословленным, пышным, книжным императором Цимисхием.
Подумайте об Византии - пока наши славянофилы не пустили еще в свет
новой иконописной хроники и правительство не утвердило ее, - она многое
объяснит из того, что так тяжело сказать.
Византия могла жить, но делать ей было нечего; а историю вообще только
народы и занимают, пока они на сцене, то есть пока они что-нибудь делают.
...Помнится, я упоминал об ответе Томаса Карлейля мне, когда я ему
говорил о строгостях парижской ценсуры.
- Да что вы так на нее сердитесь? - заметил он. - Заставляя французов
молчать, Наполеон сделал им величайшее одолжение: им нечего сказать, а
говорить хочется... Наполеон дал им внешнее оправдание...
Я не говорю, насколько я согласен с Карлейлем или нет, но спрашиваю
себя: будет ли что Италии сказать и сделать на другой день после занятия
Рима? И инор раз, не приискав ответа, я начинаю желать, чтоб Рим остался еще
надолго оживляющим desideratum'ом109.
До Рима все пойдет недурно, хватит и энергии, и силы, лишь бы хватило
денег... До Рима Италия многое вынесет - и налоги, и пиэмонтское
местничество, и грабящую администрацию, и сварливую и докучную бюрократию; в
ожидании Рима все кажется неважным, для того чтобы иметь его, можно
стесниться, надобно стоять дружно. Рим - черта границы, знамя, он перед
глазами, он мешает спать, мешает торговать, он поддерживает лихорадку. В
Риме все переменится, все оборвется... там кажется заключение, венец; совсем
нет - там начало. (441)
Народы, искупающие свою независимость, никогда не знают, и это
превосходно, что независимость сама по себе ничего не дает, кроме прав
совершеннолетия, кроме места между пэрами, кроме признания гражданской
способности совершать акты - и только.
Какой же акт возвестится нам с высоты Капитолия и виринала, что
провозгласится миру на римском Форуме или на том балконе, с которого папа
века благословлял "вселенную и город"?
Провозгласить "независимость" sans phrases110 мало. А другого ничего
нет... и мне -подчас кажется, что в тот день, когда Гарибальди бросит свой
ненужный больше меч и наденет тогу virilis111 на плечи Италии, ему останется
всенародно обняться на берегах Тибра с своим maestro112 Маццини и сказать с
ним вместе: "Ныне отпущаеши!"
Я это говорю за них, а не против них.
Будущность их обеспечена, их два имени станут высоко и светло во всей
Италии от Фьюме до Мессины и будут подыматься выше и выше во всей печальной
Европе по мере исторического понижения и измельчания ее людей.
Но вряд пойдет ли Италия по программе великого карбонаро и великого
воина; их религия совершила чудеса, она разбудила мысль, она подняла меч,
это труба, разбудившая спящих, знамя, с которым Италия завоевала себя...
Половина идеала Маццини исполнилась и именно потому, что другая часть далеко
перехватывала через возможное. Что Маццини теперь уж стал слабее, в этом его
успех и величие, он стал беднее той частию своего идеала, которая перешла в
действительность, это - слабость после родов. В виду берега Колумбу стоило
плыть и нечего было употреблять все силы своего неукротимого духа. Мы в
нашем круге испытали подобное... Где сила, которую придавала нашему слову
борьба против крепостного права, против отсутствия всякого суда, всякой
гласности?
Рим - Америка Маццини... Дальнейших зародышей viables113 в его
программе нет - она была рассчитана на борьбу за единство и Рим. (442)
- А демократическая республика?
Это та великая награда за гробом, которой напутствовались люди на
деяния и подвиги и в которую горячо и искренно верили и проповедники и
мученики...
К ней идет и теперь часть твердых стариков, закаленных сподвижников
Маццини, непреклонных, несдающихся, неподкупных, неутомимых каменщиков,
которые вывели фундаменты новой Италии и, когда недоставало цемента, давали
на него свою кровь. Но много ли их? И кто пойдет за ними?
Пока тройное ярмо немца, Бурбона и папы давило шею Италии - эти
энергические монахи-воины ордена св. Маццини находили везде сочувствие.
Принчипессы и студенты, ювелиры и доктора, актеры и попы, художники и
адвокаты, все образованное в мещанстве, все поднявшее голову между
работниками, офицеры и солдаты, все тайно, явно было с ними, работало для
них. Республики хотели немногие, - независимости и единства - все.
Независимости они добились, единство на французский манер им опротивело,
республики они не хотят. Современный порядок дел во многом итальянцам по
плечу, им туда же хочется представлять "сильную и величественную" фигуру в
сонме европейских государств, и, найдя эту bella e grande figura114 в
Викторе-Эммануиле, они держатся за него115.
Представительная система в ее континентальном развитии действительно
всего лучше идет, когда нет ничего ясного в голове или ничего возможного на
деле. Это великое покамест, которое перетирает углы и крайности обеих сторон
в муку и выигрывает время. Этим жерновом часть Европы прошла, другая
пройдет, и мы (443) грешные в том числе. Чего Египет - и тот въехал на
верблюдах в представительную мельницу, подгоняемый арапником.
Я не виню ни большинство, плохо приготовленное, усталое, трусоватое,
еще больше не виню массы, так долго оставленные на воспитании клерикалов, я
не виню даже правительство; да и как" же его винить за ограниченность, за
неуменье, за недостаток порыва, поэзии, такта. Оно родилось в Кариньянском
дворце среди ржавых готических мечей, пудреных старинных париков и
накрахмаленного этикета маленьких дворов с огромными притязаниями.
Любви оно не вселило к себе, совсем напротив, но от этого оно не слабже
стало. Я был удивлен в 1863 общей нелюбовью в Неаполе к правительству. В
1867 в Венеции я видел без малейшего удивления, что через три месяца после
освобождения его терпеть не могли. Но при этом я еще яснее увидел, что
бояться ему нечего, если оно само не наделает ряда колоссальных глупостей,
хотя и они
...Поділитися у соцмережах
