Жанр: Классика
Боги жаждут
...от
страха. Трибунал, скрепя сердце подчинившийся всем правилам судопроизводства, ждал, когда
все это кончится, чтобы швырнуть в лицо Европе голову австриячки.
Три дня спустя после казни Марии-Антуанетты Гамлена позвали к гражданину Фортюне
Трюберу, умиравшему на складной кровати, в келье изгнанного варнавита, в тридцати шагах от
канцелярии Военного комитета, где он окончательно надорвал себе здоровье. Его бледная
голова глубоко ушла в подушки. Невидящим взором стеклянных глаз он посмотрел на
Эвариста; иссохшая рука схватила руку друга и сжала ее с неожиданной силой. На протяжении
двух последних дней у него три раза шла горлом кровь. Он сделал попытку заговорить; голос,
сначала глухой и слабый, как шепот, окреп, зазвучал громче:
- Ватиньи! Ватиньи!.. Журдан разбил неприятеля в его лагере... принудил снять осаду с
Мобежа... Мы снова захватили Маршьен. Са ira... Ca ira...
Он улыбнулся.
Это не было бредом больного. Ясное сознание действительности еще освещало этот мозг,
на который надвигался вечный мрак. Отныне вторжение врага было, по-видимому,
приостановлено: терроризированные генералы убедились, что им не остается ничего другого,
как побеждать. То, чего нельзя было создать путем вербовки добровольцев, - мощную и
дисциплинированную армию, - создали принудительным набором. Еще одно усилие, и
республика будет спасена.
Пролежав около получаса в забытьи, Фортюне Трюбер, на лицо которого смерть уже
наложила свою печать, оживился, приподнял руки.
Он указал пальцем на единственную находившуюся в его комнате вещь, ореховый
письменный стол, и слабым, задыхающимся голосом, но в полном сознании "проговорил:
- Друг мой, как Евдамид, я завещаю тебе свои долги: триста двадцать ливров... Список
там... В красной тетради... Прощай, Гамлен. Бодрствуй. Стой на страже республики. Са ira.
Вечерние сумерки уже сгущались в келье. Слышно было, как тяжело дышал умирающий и
как его пальцы царапали одеяло.
В полночь он обронил несколько бессвязных слов:
- Еще селитры... Отберите ружья... Здоровье?.. Отлично... Снимите эти колокола...
В пять часов утра он испустил дух.
По распоряжению секции тело выставили в бывшей церкви варнавитов, у подножия
алтаря отечества, на походной койке, покрыв его трехцветным знаменем и возложив на голову
покойника дубовый венок. Двенадцать стариков в римских тогах, с пальмовой ветвью в руках,
и двенадцать юных девушек, в длинных покрывалах и с гирляндами цветов, окружали смертное
ложе. У ног покойного двое детей держали по опрокинутому факелу. В одном ребенке Эварист
узнал дочку консьержки, Жозефину, своей детской серьезностью и очаровательной красотой
напоминавшую ему тех гениев любви и смерти, которых римляне изваивали на саркофагах.
Под пение марсельезы и "Са ira" погребальное шествие направилось на кладбище
Сент-Андре-дез-Ар.
Запечатлевая прощальный поцелуй на челе Форгюне Трюбера, Эварист плакал. Он
оплакивал самого себя, завидуя тому, кто, исполнив свой долг, покоился вечным сном.
Возвратившись домой, он получил извещение, что назначен членом Генерального совета
Коммуны. Уже четыре месяца он числился кандидатом и теперь был избран, не имея
конкурентов, после нескольких баллотировок, всего тридцатью голосами. Избирать было
некому: секции обезлюдели; богатые и бедные всячески старались уклониться от общественных
повинностей. Самые крупные события не возбуждали уже ни энтузиазма, ни любопытства;
газет никто не читал. Эварист сомневался, найдется ли среди семисот тысяч обитателей
столицы три - четыре тысячи настоящих республиканцев.
В этот самый день начался процесс двадцати одного жирондиста Конвента.
Неповинные или виновные в несчастьях и преступлениях республики, тщеславные,
неосторожные, честолюбивые и легкомысленные, в одно и то же время умеренные и неистовые,
нерешительные и в терроре и в милосердии, торопливые в объявлении войны и медлительные в
ее ведении, привлеченные к суду, по примеру, который они сами дали, эти люди и теперь еще
были ослепительной молодостью революции; а вчера они были ее очарованием и славой. Этот
судья, который сейчас станет их допрашивать с изощренным пристрастием; этот обвинитель с
бескровным лицом, там, у своего столика, готовящий им смерть и бесчестие; эти присяжные,
которые не пожелают даже выслушать защиту; эта публика на трибунах, встречающая их
бранью и свистом, - все они, судья, присяжные, народ, еще недавно рукоплескали их
красноречию, превозносили их таланты, их добродетели. Но теперь они не помнят об этом.
Верньо был когда-то для Эвариста богом, а Бриссо - оракулом. Но он совершенно забыл
об этом, и если в его памяти еще сохранился какой-то след былого преклонения, то лишь
настолько, чтоб относиться к этим людям как к чудовищам, увлекшим за собою лучших
граждан.
Возвращаясь после заседания домой, Гамлен услыхал душераздирающие вопли. Это
кричала маленькая Жозефина, которую мать секла за то, что, играя на площади с ребятишками,
она перепачкала прелестное белое платьице, которое на нее надели для участия в похоронах
гражданина Трюбера.
Три месяца кряду изо дня в день приносил Эварист в жертву родине людей знаменитых и
безвестных, пока, наконец, ему не пришлось быть судьей в процессе, касавшемся лично его:
одного из обвиняемых он сделал своим собственным обвиняемым.
С тех пор как Гамлен заседал в Трибунале, он жадно выискивал в толпе привлеченных к
суду, проходившей у него перед глазами, соблазнителя Элоди: в своем неугомонном
воображении он составил себе образ этого человека, причем некоторые его черты
представлялись ему совершенно ясно. Он рисовал его себе юным, красивым, дерзким и
почему-то был уверен, что он эмигрировал в Англию. Ему почудилось, что он обнаружил его в
лице молодого эмигранта Мобеля, который, возвратившись во Францию, был арестован в Пасси
по доносу содержателя гостиницы и дело которого, вместе с несколькими сотнями однородных
дел, находилось в производстве у Фукье-Тенвиля. При задержанном оказались письма, в
которых следствие усматривало доказательства заговора, составленного Мобелем и агентами
Питта; в действительности же это были письма лондонских банкиров, у которых эмигрант
поместил свои деньги. Мобель, молодой красавец, по-видимому, больше всего был занят
любовными делами. В его записной книжке нашлись заметки, свидетельствовавшие о
сношениях с Испанией, с которой Франция в то время вела войну; эти записи носили, в
сущности, совершенно интимный характер, и если суд еще не постановил прекратить дело
Мобеля за отсутствием улик, то лишь в силу принципа, что никогда не следует торопиться с
освобождением арестованного.
Ознакомившись с подробностями первого допроса Мобеля, Гамлен был поражен
сходством характера молодого аристократа с теми чертами, которые он приписывал человеку,
злоупотребившему доверием Элоди. С тех пор Эварист, запираясь на целые часы в кабинете
секретаря Трибунала, с жаром изучал дело. Его подозрения чрезвычайно усилились, когда он
наткнулся в старой записной книжке эмигранта на адрес "Амура-Художника", правда, рядом с
адресами "Зеленой Обезьяны", "Портрета (бывшей) Дофины" и еще других лавок, торговавших
эстампами и картинами.: Но когда он узнал, что в той же записной книжке нашли несколько
лепестков красной гвоздики, тщательно переложенных шелковой бумагой, то, помня, что
красная гвоздика - любимый цветок Элоди, который она взращивала у себя на окне, носила в
волосах, дарила (он сам это знал) в знак любви, Эварист уже больше не сомневался.
Теперь, когда его предположения перешли в уверенность, он решил допросить Элоди,
утаив от нее, однако, обстоятельства, которые помогли ему обнаружить преступника.
Подымаясь по лестнице к себе, он еще на нижней площадке почувствовал одуряющий
запах фруктов и застал в мастерской Элоди, помогавшую гражданке Гамлен варить айвовое
варенье. Пока старая хозяйка, растапливая плиту, прикидывала в уме, как бы сэкономить уголь
и сахарный песок без ущерба для качества варенья, гражданка Блез, сидя на соломенном стуле,
в сером холщовом переднике, с грудой золотистых плодов на коленях, чистила айву и, разрезая
на четвертинки, бросала в медный таз. Боковые рюши ее чепца были отведены назад, пряди
черных волос спускались ей на влажный лоб; от всего ее существа исходило очарование
домашнего уюта и непринужденной грации, которое вызывало нежные мысли и не будило
чувственности.
Не двигаясь с места, она подняла на своего любовника прекрасные глаза цвета
расплавленного золота:
- Видите, Эварист, мы работаем для вас, - сказала она. - Всю зиму вы будете есть
восхитительное желе из айвы: это укрепит вам желудок и улучшит настроение.
Но Гамлен, подойдя, шепнул ей на ухо:
- Жак Мобель...
В эту минуту в приотворенную дверь мастерской сунул свой красный нос сапожник
Комбало. Он принес вместе с башмаками, к которым приделал новые каблуки, счет за прежние
починки.
Из опасения прослыть плохим гражданином он пользовался новым календарем.
Гражданка Гамлен, любившая ясность в счетах, совершенно терялась в фрук-тидорах и
вандемьерах.
Она вздохнула:
- Господи Иисусе! Они все хотят переиначить: дни, месяцы, времена года, солнце и
луну! Боже мой, господин Комбало, что это за пара галош восьмого вандемьера?
- Взгляните на ваш календарь, гражданка, и вам все станет ясно.
Она сняла со стены календарь, взглянула на него и тотчас отвела глаза.
- У него совсем не христианский вид! - воскликнула она в испуге.
- Мало того, гражданка, - подхватил сапожник, - у нас теперь только три воскресенья
вместо четырех. И это еще не все: скоро переменят нашу систему счета. Не будет больше ни
ливров, ни денье, за основу счисленья будет взята дистиллированная вода.
При этих словах у гражданки Гамлен дрогнули губы. Подняв глаза к потолку, она
вздохнула:
- Это уже слишком!
Пока она сокрушалась, напоминая своим видом тех святых жен, которых изображают у
подножия сельских распятий, головешка, разгоревшаяся на пылающих углях, наполнила
мастерскую смрадом, что вместе с одуряющим запахом айвы делало воздух совсем
невыносимым.
Элоди стала жаловаться, что у нее першит в горле, и попросила открыть окно. Но как
только сапожник ушел и гражданка Гамлен вернулась к плите, Эварист вторично шепнул на
ухо гражданке Блез:
- Жак Мобель!
Она взглянула на него, немного удивленная, и с невозмутимым спокойствием, продолжая
разрезать айву на четвертинки, спросила:
- Ну и что же?.. Жак Мобель?
- Это он!
- Кто он?
- Тот, которому ты подарила красную гвоздику. Она заявила, что ничего не понимает, и
потребовала, чтоб он объяснил, в чем дело.
- Этот аристократ! Этот эмигрант! Этот подлец!.. Она пожала плечами и с глубокой
искренностью стала уверять, что не была знакома ни с каким Жаком Мобелем.
И действительно, она никогда его не знала.
По ее словам, она никому, кроме Эвариста, не дарила красных гвоздик. Но в этом пункте,
пожалуй, память ей и изменяла.
Он плохо знал женщин и не слишком хорошо изучил характер Элоди, однако считал, что
она способна притворяться и может легко обмануть человека и более опытного, чем он.
- Зачем отпираться? - сказал он. - Я знаю.
Она снова попыталась убедить его, что никогда не была знакома ни с каким Мобелем. И,
кончив чистить айву, попросила дать ей воды: у нее липли пальцы.
Гамлен принес таз с водой.
Моя руки, она возобновила свои уверения.
Он повторил, что знает все, и на этот раз она ничего не возразила.
Она даже не догадывалась, куда клонится вопрос ее любовника, и была бесконечно далека
от мысли, что этот Мобель, о котором она никогда не слыхала, должен будет предстать перед
Революционным трибуналом; она ничего не понимала в подозрениях, которыми ей докучал
Эварист, но знала всю их неосновательность. Поэтому, не надеясь их рассеять, она и не
стремилась сделать это. Она больше не отрицала, что знакома с Мобелем, предпочитая
направить ревнивца по ложному следу, ибо в любую минуту малейшая случайность могла
навести его на верный путь. Прежний избранник ее сердца, незначительный писец,
превратившийся в патриота-драгуна, был теперь в ссоре со своей любовницей-аристократкой.
Встречая Элоди на улице, он смотрел на нее взором, который, казалось, говорил: "Ну, ну, моя
красотка! Я чувствую, что скоро прощу вам свою измену и не сегодня-завтра верну вам
благосклонность". Поэтому она больше не старалась излечить возлюбленного от того, что
называла его причудами, и Гамлен остался в убеждении, что Жак Мобель - соблазнитель
Элоди.
В последующие дни Трибунал занимался без передышки изничтожением федерализма,
который, как гидра, угрожал поглотить свободу. Это были трудные дни, и присяжные,
изнемогая от усталости, поспешили отправить на эшафот гражданку Ролан, вдохновительницу
или соучастницу преступлений бриссотинцев.
Между тем Гамлен каждое утро являлся в суд, настаивая на скорейшем рассмотрении дела
Мобеля. В Бордо находились важные документы: он добился того, что за ними отправили на
почтовых комиссара. Наконец они прибыли.
Помощник общественного обвинителя ознакомился с ними, поморщился и сказал
Эваристу:
- Ну, бумаги-то не из важных, ничего существенного. Всякий вздор! Будь у нас хотя бы
уверенность, что этот бывший граф Мобель эмигрировал!..
Наконец Гамлен добился своего. Молодой Мобель получил обвинительный акт и
девятнадцатого брюмера предстал перед Революционным трибуналом.
С самого начала заседания у председателя было угрюмое и зловещее выражение, которое
он стремился придать своему лицу всякий раз, когда дело было неясное. Товарищ
общественного обвинителя пером почесывал себе подбородок и всячески старался принять вид
человека, совесть которого чиста. Секретарь огласил обвинительный акт: всех поразила его
необоснованность.
Председатель спросил у подсудимого, знал ли он о законах, изданных против эмигрантов.
- Да, я знал их и соблюдал, - ответил Мобель. - Когда я уезжал из Франции, мой
паспорт был в полной исправности.
По поводу обстоятельств, вызвавших его путешествие в Англию и возвращение на
родину, он дал вполне удовлетворительные объяснения. Лицо у него было приятное;
откровенность и достоинство, с которым он держался, располагали в его пользу. Женщины,
завсегдатаи трибун, смотрели на него благосклонным взором. Обвинение утверждало, что он
проживал в Испании уже в то время, когда эта страна находилась в состоянии войны с
Францией. Он же утверждал, что в ту пору не покидал Байонны. Один только пункт оставался
невыясненным. В бумагах, которые он в момент ареста бросил в камин и от которых остались
лишь клочки, можно было разобрать испанские слова и имя "Ниевес".
Жак Мобель наотрез отказался дать по этому поводу какие бы то ни было объяснения. А
когда председатель указал ему, что в интересах самого подсудимого осветить это
обстоятельство, он ответил, что не всегда должно руководствоваться своими интересами.
Гамлен старался изобличить Мобеля лишь в одном преступлении: три раза он заставлял
председателя спрашивать у подсудимого, может ли тот объяснить, что это за гвоздика,
высохшие лепестки которой он так тщательно хранил. Мобель ответил, что не считает себя
обязанным отвечать на вопрос, не имеющий к суду никакого отношения, ибо в этом цветке не
нашли спрятанного письма.
Присяжные удалились в совещательную комнату, настроенные в пользу молодого
человека, в запутанном деле которого главное место, по-видимому, занимали любовные тайны.
На этот раз даже самые горячие, самые правоверные патриоты охотно высказались бы за
оправдательный приговор. Один из них, бывший дворянин, доказавший свою преданность
революции, спросил:
- Неужели ему вменяют в вину его происхождение? Я, например, тоже имел несчастье
родиться аристократом.
- Да, но ты порвал с этой средой, - возразил Гамлен, - а он остается в ней и поныне.
И он с такой яростью обрушился на этого заговорщика, на этого эмиссара Питта, на этого
сообщника Кобурга, отправившегося чуть ли не на край света, чтобы поднять против свободы
ее врагов, он с таким жаром добивался осуждения изменника, что всколыхнул в суровой душе
патриотов тревогу, всегда готовую пробудиться.
Один из них цинично заявил ему:
- Есть услуги, в которых нельзя отказать товарищу.
Смертный приговор был вынесен большинством одного голоса.
Осужденный выслушал его с невозмутимой улыбкой. Взгляд, которым он спокойно
окинул весь зал, натолкнувшись на лицо Гамлена, исполнился невыразимым презрением.
Приговор был встречен гробовым молчанием, Жака Мобеля отвели в Консьержери, и там
в ожидании казни, которая должна была состояться в тот же вечер, при свете факелов, он
набросал письмо: "Дорогая сестра, Трибунал отправляет меня на эшафот, доставляя мне этим
единственную радость, которую я еще могу испытать после смерти моей обожаемой Ниевес.
Они забрали у меня все, что мне от нее оставалось, - цветок граната, который они, не знаю
почему, называли гвоздикой.
Я любил искусство: в Париже, в счастливые времена, я собрал коллекцию картин и
гравюр; они теперь спрятаны в надежном месте и будут тебе переданы при первой
возможности. Прошу тебя, дорогая сестра, сохрани их на память обо мне".
Отрезав прядь волос, он вложил ее в письмо, запечатал конверт и надписал:
"Гражданке Клеманс Дезеймери, урожденной Мобель. Ла-Реоль".
Он отдал все находившиеся при нем деньги тюремщику с тем, чтобы тот вручил письмо
по назначению, затем спросил бутылку вина и в ожидании принялся пить его маленькими
глотками.
После ужина Гамлен поспешил к "Амуру-Художнику" и стремительно вбежал в голубую
комнату, где каждую ночь его ожидала Элоди.
- Ты отомщена! - сказал он. - Жака Мобеля уже нет в живых. Телега, в которой его
повезли на казнь, проехала под твоими окнами, окруженная факелами. Она поняла:
- Негодяй! Это ты его убил, а он не был моим любовником. Я не знала его... никогда не
видала этого человека... Каков он был собою? Наверно, молод, красив?.. И ведь он ни в чем
неповинен!.. А ты убил его, негодяй! Негодяй!
Она лишилась сознания. Но и в обмороке, так походившем на смерть, она почувствовала,
как вместе с ужасом ее заливает страсть. Она наполовину пришла в себя: из-под отяжелевших
век показались белки глаз, грудь вздымалась, бессильные повисшие руки искали любовника.
Она сжала его в своих объятиях, впилась ему в тело ногтями и, прильнув судорожно раскрытым
ртом, запечатлела на его губах самый немой, самый глухой, самый долгий, самый скорбный и
самый восхитительный из поцелуев.
Она тянулась к нему всем телом, и чем ужаснее, беспощадней и свирепей он ей казался,
чем больше обагрял он себя кровью своих жертв, тем сильнее жаждала она его.
Двадцать четвертого фримера, в десять часов утра, когда лучи солнца, окрасив небо в
розовый цвет, уже разгоняли холод ночи, в бывшую церковь варнавитов явились граждане Гено
и Делурмель, делегаты Комитета общественной безопасности, и потребовали, чтобы их провели
в Наблюдательный комитет секции, в залу капитула, где находился в это время гражданин
Бовизаж, подкладывавший поленья в камин. Но из-за его маленького роста вошедшие не сразу
заметили его.
Надтреснутым, слабым, как у большинства горбунов, голосом гражданин Бовизаж
предложил делегатам присесть и заявил, что он к их услугам.
Гено спросил его, не знает ли он бывшего дворянина дез-Илетта, проживающего близ
Нового моста. - Это, - прибавил он, -субъект, которого мне поручено арестовать.
И он предъявил приказ Комитета общественной безопасности.
Бовизаж, порывшись немного в памяти, ответил, что не знает никого по имени дез-Илетт;
что подозрительная личность, носящая эту фамилию, возможно, даже не живет в их секции:
ведь некоторые участки секций Музея, Единства, Марата и Марсели тоже расположены близ
Нового моста; что если этот субъект и живет в их секции, то не под именем, которое
обозначено в приказе Комитета, но что, тем не менее, он будет немедленно разыскан.
- Не будем терять времени! - сказал Гено. - Нашу бдительность пробудило письмо
одной из его сообщниц, которое было перехвачено и доставлено в Комитет недели две тому
назад, но гражданин Лакруа только вчера вечером получил возможность ознакомиться с егоXVIII
Гражданка Гамлен любила старика Бротто и считала его самым любезным и почтенным
человеком из всех, кого она встречала на своем веку. Она не попрощалась с ним, когда его
арестовали, потому что боялась проявить этим неуважение к властям ипотому что, привыкнув в
своем скромном положении смиряться перед сильными, вменяла трусость себе в долг. Но это
происшествие было для нее потрясением, от которого она никак не могла оправиться.
Кусок не шел ей в горло, и она сокрушалась, что утратила аппетит как раз в то время,
когда наконец получила возможность удовлетворять его. Она продолжала восхищаться сыном,
но боялась даже думать о страшных обязанностях, выполняемых Эваристом, и радовалась тому,
что она простая, невежественная женщина, которая вправе не иметь собственного мнения.
Бедная мать нашла на дне чемодана старые четки; она не знала толком, как с ними
обращаться, но беспрестанно перебирала их дрожащими пальцами. Прожив до старости без
религии, она теперь стала набожной: по целым дням сидя у печки, она молила бога спасти ее
сына и добрейшего господина Бротто. Нередко ее навещала Элоди; обе женщины, не смея
взглянуть друг другу в глаза, усевшись рядом, говорили о незначительных, глубоко
безразличных им вещах.
В один из дней плювиоза, когда от снега, падавшего крупными хлопьями, небо потемнело
и звуки города доносились совсем глухо, гражданка Гамлен, находившаяся одна в квартире,
услыхала стук в дверь. Она вздрогнула: уже несколько месяцев малейший шум повергал ее в
трепет. Она открыла дверь. Не снимая шляпы, в мастерскую вошел молодой человек лет
восемнадцати - двадцати. На нем был бутылочного цвета каррик, трехъярусный воротник
которого, закрывая грудь, доходил до самого пояса, и английские ботфорты с отворотами.
Каштановые волосы локонами спускались ему на плечи. Он прошел ,до середины комнаты, как
будто желая, чтобы весь свет, проникавший через запорошенное снегом окно, падал на него, и
несколько минут неподвижно и молча постоял .на месте.
Видя, что гражданка Гамлен смотрит на него в недоумении, он наконец спросил:
- Ты не узнаешь своей дочери? Старуха всплеснула руками:
- Жюли!.. Это ты?.. Возможно ли?
- Разумеется, я. Поцелуй же меня, мама! Вдова Гамлен сжала дочь в объятиях и уронила
слезу на воротник каррика.
- Ты! В Париже! - с явной тревогой в голосе воскликнула она.
- Ах, мама, почему я не приехала одна! Меня-то никто не узнает в этом наряде.
В самом деле, каррик скрадывал ее формы, и она ничем не отличалась от множества
юношей, носивших, как она, длинные волосы, расчесанные на прямой пробор. Ее тонкое
очаровательное личико, загорелое, изможденное от усталости, огрубевшее от невзгод,
выражало мужество и смелость. Худощавая, стройная, с длинными прямыми ногами, она
держалась совершенно непринужденно; только слишком звонкий голос мог выдать ее.
Мать спросила, не голодна ли она. Жюли ответила, что охотно закусила бы, и когда мать
поставила перед ней хлеб, вино и ветчину, она с жадностью принялась за еду, опершись локтем
о край стола, прекрасная, как проголодавшаяся Церера в хижине старой Баубо.
Продолжая отпивать глотками вино, она спросила:
- Ты не знаешь, мама, когда вернется брат? Я пришла поговорить с ним.
Мать в замешательстве посмотрела на дочь и ничего не ответила.
- Мне надо повидать его. Мужа сегодня арестовали и отвели в Люксембург.
Она называла мужем Фортюне де-Шассаня - бывшего дворянина и офицера одного из
полков Булье. Он сошелся с нею, когда она работала мастерицей у модистки на Ломбардской
улице, затем похитил и увез ее в Англию, куда он эмигрировал после десятого августа. Он был
ее любовником, но она находила более приличным, говоря о нем с матерью, называть его
супругом. Она действительно считала, что невзгоды поженили их и что несчастие - то же
таинство.
Не одну ночь провели они вдвоем на скамейке в лондонских парках, и не раз приходилось
им подбирать корки хлеба под столом в таверне Пикадилли.
Мать не отвечала и уныло глядела на нее.
- Ты не слушаешь меня, мама? Время не терпит, мне необходимо немедленно повидать
Эвариста: он один может спасти Фортюне.
- Жюли, - ответила мать, - лучше тебе не говорить с братом.
- Как? Что ты сказала, мама?
- Я сказала, что лучше тебе не говорить с братом о господине Шассане.
- Однако это необходимо, мама!
- Дитя мое, Эварист до сих пор не может простить господину Шассаню, что он похитил
тебя. Ты знаешь, с какой яростью он говорил о нем, какими именами он называл его.
- Да, он называл его развратителем, - с резким смешком сказала, пожимая плечами,
Жюли.
- Дитя мое, он был смертельно оскорблен. Эварист дал себе слово не произносить
никогда имени господина де-Шассаня. И вот уже два года, как он ни одним словом не
обмолвился ни о нем, ни о тебе. Но чувства его не изменились. Ты знаешь его: он не простил
вас.
- Но, мама, ведь Фортюне обвенчался со мною... в Лондоне...
Бедная мать, подняв кверху глаза, развела руками:
- Достаточно того, что Фортюне аристократ и эмигрант, чтобы Эварист относился к
нему, как к врагу.
- Ответь мне прямо, мама. Неужели ты думаешь, что если я попрошу его похлопотать за
Фортюне перед общественным обвинителем и в Комитете общественного спасения, Эварист не
согласится? Мама, ведь надо быть извергом, чтобы отказать мне в этом!
- Твой брат, дитя мое, порядочный человек и отличный сын. Но не требуй, заклинаю
тебя, не требуй от него, чтобы он принял участие в судьбе господина де-Шассаня... Послушай,
Жюли: он не посвящает меня в свои мысли, да, вероятно, я и не в состоянии была бы понять
его... Но он судья, у него есть твердые убеждения, он действует по совести. Не проси его ни о
чем, Жюли.
- Вижу, что ты узнала его теперь. Ты знаешь, что это холодный, бесчувственный, злой
человек, властолюбивый и тщеславный. А ты всегда предпочитала его •мне. Когда мы жили все
вместе, ты ставила е
...Закладка в соц.сетях
