Жанр: Классика
Гарденины, ИХ ДВОРНЯ, ПРИВЕРЖЕНЦЫ И ВРАГИ
...ез забор пестрая кошка.
Курносый человек тихо и самодовольно улыбался.
- Уж полно бы шутки шутить, Флегонт Акимыч! - укоризненно продолжал
мещанин.
- Ну, что... ну, что пристаешь? - сердито пробормотал курносый
человечек. - Трогали, что ль, тебя? Трогали?.. Захотел и придавил... не
шляйся, шельма, не шляйся!
- Что он тут делает? - спросил у мещанина ничего не понимавший Николай.
- Хорошими делами займается!.. Сидит день-деньской у ворот да
приманивает кошек. Как подойдет какаянибудь дура, он ее цап да на хвост и
наступит. В этом все его и дела.
- Рассказывай, рассказывай! - проворчал чиновник, отворачиваясь в
сторону. - Я ведь тебя не трогаю.
- Да ведь, братец ты мой, невперенос! Я как очумелый с кровати-то
свалился.
- А я тебя не трогаю!
- Ведь ты по целым часам эдак-то... ажио в ушах звенит.
- А ты не слушай!
- Ну, что тебе за радость? Вон мужичишки таскаются, некому прошенья
написать, глядишь - написал, ан и есть полтинник, ась? А ты с кошками...
- А я тебя не трогаю!
- Ну, заладила сорока про Якова... Тоже чиновник называется, кошачий
мучитель!.. - Вдруг мещанин толкнул Николая и с живостью указал на
беленькую кошечку, подозрительно пробиравшуюся по ту сторону улицы. -
Гляди, гляди, - прошептал он, - беспременно приманит! - Чиновник Селявкин
действительно привстал, запахнул халат, как-то весь съежился, насторожился
и умильным голосом позвал: "ксс... ксс... ксс..." - Эка, эка, - бормотал
мещанин, с пожирающим любопытством следя за подвохами чиновника, -
обманет... ей-ей, обманет, ишь, ишь замяукала... идет, идет, ей-богу,
идет!.. Вот-то дура!..
- И он каждый день так-то? - спросил Николай.
- Ась?.. Смотри, смотри - поймал!.. Ей-боженьки, сграбастал!.. Ах ты,
пропасти на тебя нету!.. - Мещанин весело рассмеялся и тогда уж ответил
Николаю: - Каждый божий день мучительствует!
Дальше одна избенка привлекла внимание Николая.
Выбеленные стены избенки все были разрисованы углем.
Рыцарь с лицом, похожим на лопату, и с длиннейшей алебардой в
вывихнутой руке стремился куда-то; о бок с рыцарем красовалась дама с
претензией на грацию, в мантии и с короной на голове; рядом мужик с
огромной бородой и свирепо вытаращенными глазищами. Причудливым и наивным
изворотом рук он как бы выражал изумление и даже застенчивость от столь
важного соседства. Поверх фигур, буквами, раскрашенными в порядке спектра,
было изображено: "Вывесочный живописец". Николай постоял, посмотрел... В
это время за низеньким забором послышались детские голоса:
- Синюю, Митька, синюю... Мазни синей! - оживленно произнес один.
- Эко-сь ты ловкий! - возразил другой. - Вот вохрой, так подойдет! Аль
мумисм. Ну-ка, Миткж, мумием жигани!
"Что они делают?" - заинтересовался Николай, подошел к забору,
облокотился и стал смотреть. На крошечном дворике, сплошь заросшем густою
и свежею муравой, столпились дети. Их было четверо. Трое сидели на
корточках и с напряженным оживлением следили, как четвертый, рыжеволосый,
конопатый мальчуган лет девяти серьезно и основательно водил кистью по
железному листу, прислоненному к стенке. На листе так и горели три
разноцветные полосы: желтая, красная и голубая. Около них густо ложилась
из-под кисти четвертая, коричневая.
Наконец Митька мазнул в последний раз, крякнул и посторонился. Лицо его
выразило заботу. Зрители несколько помолчали.
- Синей бы ловчее, - нерешительно вымолвил меланхолический мальчик с
вялыми и бледными чертами лица.
Двое других - мальчик и девочка - продолжали сосредоточенно
всматриваться.
Митька как будто что вспомнил. Он торопливо схватил кисть и,
воскликнув: "Погоди, ребята!" - скрылся в сенях.
Через минуту он выскочил оттуда, прикрывая ладонью кисть, и,
повернувшись к зрителям спиною, напряженно мазнул по листу. Затем отошел и
с торжествующим видом посмотрел на них. Девчонка радостно ахнула,
мальчишки одобрительно промычали. На листе темно-малиновым бархатом горела
четвертая полоса. Но восторг ребятишек прервался самым неожиданным
образом. Из тех же сеней стремительно выскочил тщедушный взъерошенный
человек и с быстротою молнии влепил Митьке затрещину. Дети с визгом
рассыпались. Николаю особенно врезалось, как девочка зацепилась подолом
рубашонки за плетень, который хотела перескочить, и долго мелькала
загорелыми ножками, усиливаясь одолеть препятствие.
- Ах вы, щенки! - как будто притворяясь, сердился тщедушный человек,
затем поднял брошенную Митькой кисть и принялся соскабливать краску с
листа. - Ишь, намазали!.. Ишь ведь, баканом-то мазнул, чертенок... а?..
Вот тебе и соснул!.. Вот тебе и понадеялся!.. Ах, оголтелые
дьяволята... Митька!
Рыжий мальчуган тотчас же появился из-за угла.
- Ты чего тут, а? - закипел человек (опять-таки как будто не серьезно).
- Тятька уснул, а ты вздумал краску переводить, а? Ты бакан-то покупал, а?
Ты его не покупал, а он кусается... Вот возьму тебя...
- Ну, черт!.. Ты и так затылок мне расшиб... Чего де-, решься. Черт? -
сказал Митька.
- Поговори, поговори у меня!.. - Человек оглянулся и увидел Николая. -
Вот, милый ты мой, художники-то у меня завелись! - сказал он, весело
подмигивая на грозного Митьку.
- Я давно смотрю, да никак не пойму. Что они тут делают? - спросил
Николай.
- Художники!.. Я ведь маляр... Я вот маляр, а пострелы и вертятся
вокруг краски. Бакан-то почем? Бакан дорогой, а они не понимают этого,
изводят.
- Разорили тебя, черта! - проворчал Митька, соскабливая краску.
- Поговори, поговори! - Маляр вынул кисет и, свертывая цигарку, подошел
к Николаю. - Ты посмотри, - сказал с добродушнейшею улыбкой, - все уйдут
по моей части. Им часть это по душе, веселая часть. Он мазнет теперь, к
примеру, хоть баканом и рад. Ему весело...
Он того не понимает, что дорогой товар. А то на стене...
видел, стена-то испорчена? Все вот этот чертенок.
- А вам жаль краски?
- Мне-то? - Маляр внезапно рассмеялся и махнул рукою. - Пущай их!.. Я
ведь это так... чтобы попужать, к примеру. Я ведь люблю этих ребят.
Особливо Аксюшку.
Вот какая - не оттащишь ее от краски... художница! Кабы не девка, прямо
в маляры. Я, милый человек, примечал:
ежели тянет ребенка к краске, тут беспременно что-нибудь по малярной
части. И опять как тянет. Вот тут Федька есть один: тому ежели ляпнуть
медянкой, а рядом вохрой мазнуть - первое удовольствие. Но по нашей части
и ежели я, к примеру, настоящий мастер, никак невозможно медянку подле
охры положить. Несообразие!
- Отчего же?
- Такие уж краски несообразные. Что возле которой требуется.
- И всякий может с толком расположить краски?
- В ком есть понятие, всякий может. Я вот господский бывший человек, но
я имею понятие. Меня сызмальства отвращала несообразная краска. - Маляр
совсем оживился и, наскоро пыхнув цигаркой, продолжал: - Я тебе так скажу:
кому дано. Возьмем, к примеру, забор. Забор я раскрашу... Поглядеть
всякому лестно, но чтобы понять, может не всякий. Я его могу так
расцветить: тут зелено, а рядом желто, около желтой лазурь и прочий вздор.
В ком есть глаз, он сразу увидит и сразу, можно сказать, харкнет на
рисунок. Но который незнающий, тому все единственно... лишь бы в глазах
рябило. Есть даже такие:
небо понимают за зеленое, а дерево) - спросить у него, - тоже, говорит,
зеленое! Даже такого у них нет различия - синее от зеленого не разбирают.
Глаз, брат, он ухода требует!
- Вам бы следовало сына-то учить" - сказал Николай, - не в маляры, а
есть вот настоящие художники.
Чтоб картины писал.
Маляр сплюнул и сделал огорченное лицо.
- Не умею, милый ты мой, не обучен я эфтому делу.
В красках мне дано, а к рисунку нет, нету внимания. Онто и охотится, да
что толку?
Отдали бы кому-нибудь.
- Хе, хе, хе, эка, что сказал! Кому отдать? Да и деньжат-то не
припасено. Ну, будь живописец под боком - отдал бы, перебился бы
как-нибудь с хлеба на воду. Я ведь охоту понимаю, милый человек. Но вот
беда, некому отдать. Нукось, зашевелись у нас деньжата!.. Эге!
Мы бы с Митькой знали, куда махнуть: вон машина-то посвистывает!..
Выкинул красненькую - Питер! А уж в Питере не пропадешь, сыщешь судьбу! А
то свистит, окаянная, а у нас с Митькой карманы худы. Ничего!
И малярная часть - веселая... Так что ль, Митюк?
- Михеич, - послышалось с той стороны избы, - ужели дрыхнешь, мазилка?
Выскочи-ка на секунду! - Николаю показалось, что он уже где-то слышал этот
желчный и сердитый голос. Не успел маляр плюнуть на цигарку и придать
своему беззаботному лицу самое деловое выражение, как из-за угла показался
тот, кому принадлежал голос.
- А! Вот где ты? - сказал он. - Царство сонное!..
Черти!.. Кто это у тебя стены-то разрисовал?
- Наше нижайшее, Илья Финогеныч. Да вот сынишка все озорничает...
Митька. Чуть недоглядишь - схватит уголь и почнет разделывать.
Илья Финогеныч пристально взглянул на Николая.
Тот раскланялся, весь пунцовый от неожиданности, и поспешил вставить
свое слово:
- Очень немудрено, что будущий талант относительно живописи и вот
погибает-с.
- Кто погибает? Почему? Как?
Николай, путаясь от застенчивости, но вместе и ужасно счастливый, что
говорит с самим Ильею Финогенычем, рассказал, как он подошел к забору и
чем занимались дети. Маляр повторил прежнее свое рассуждение о красках, о
"деньжатах" и о том, что кому дано. Митька с любопытством выглядывал
исподлобья.
- Обломовщина, а легко может быть - новые силы зреют, - добавил
Николай, не без тайной цели щегольнуть, что он знает про "обломовщину".
Илья Финогеныч еще пристальнее взглянул на него, и, казалось, лицо его
стало еще сердитее.
- Ну, брат Михеич, ты болван, - сказал он маляру. - Сколько раз в году
видишь меня, а? Амбар красил, ворота красил, вывеску малевал для лавки...
Сколько ты меня раз видел?.. Болван!.. У тебя нет деньжат, думаешь, и у
других нету, а?.. Шут гороховый!.. Нечего ощеряться, с тобой дело говорят.
Краски! Веселая часть!.. Такой же пьяница будет, как и ты. Митрием, что
ль, звать? Митрий! Вымой рожу-.то хорошенько да дня через три... фу, черт!
Завтра же, - слышишь? - завтра же приходи.
И девчонку эту - чья девчонка? Еремки кошкодера? Хороший тоже санкюлот!
и девчонку с собой приводи.
Посмотрим, какие ваши таланты... Мазилка эдакая - не к кому отдать! Да
они грамоту-то знают ли? Карандаш, карандаш-то, болван, умеют ли в руках
держать? Эй, Митрий, поди-кось сюда. Да ты не бычись, не съем, - никого
еще не слопал на своем веку. - Митька подошел, еле передвигая ноги. Илья
Финогеныч запустил пальцы в его красную гриву и проницательно посмотрел
ему в лицо. - Хочешь учиться, а? Ученье - свет, пащенок эдакий.
Был в Острогожске мещанский сын, а теперь академик и знаменитость, - да
это черт с ним, что он академик и знаменитость, - сила новая! Русскому
искусству пути указывает!.. Ну, что с вами, с бушменами, слова тратить, -
и он оттолкнул Митьку, - завтра же приходи.
А я рисовальщика подговорю. Посмотрим, какие ваши таланты, да в
училище, за грамоту. Талант без азбуки - Самсон остриженный, нечего тут и
толковать.
Несмотря на то, что слова Ильи Финогеныча так и кипели негодованием, а
свернутое на сторону лицо было просто-таки свирепо, даже Митька начал
глядеть веселее, а Михеич блестел, как только что отчеканенный пятак.
Он кланялся, смыгал носом и усмехался до самых ушей.
Один Николай продолжал еще испытывать страх, хотя желание познакомиться
с Ильею Финогенычем разгоралось в нем все больше и больше. Вдруг тот
обратился к нему:
- Обломовщина!.. Вы читали или только понаслышке говорите эдакие слова?
Чтой-то не знакома мне ваша физиогномия...
- Я сын гарденинского управителя, Илья Финогеныч.
- Вот как! Настоящий ответ, если бы вас спросили:
"Чьих вы будете?" Не об этом спрашиваю: сами-то по себе кто вы такой?
- Николай Рахманный. Еще моя статейка напечатана в сто тридцать втором
нумере "Сына отечества"...
- Не читал-с, - с необыкновенной язвительностью отрезал Илья Финогеныч,
- не читаю таких газет-с.
- Я наслышан об вас от Рукодеева, Косьмы Васильича... Косьма Васильич
очень настаивал, чтоб я познакомился с вами... Мы большие приятели с
Косьмой Васильичем... - лепетал Николай, чувствуя всем существом своим,
что куда-то проваливается.
- Кузьку знаете! Очень рад, очень рад! - Илья Финогеныч изобразил
некоторое подобие улыбки. - Что он там - испьянствовался?
Исскандальничался? Жена его по-прежнему жила?.. Отчего же не зашли ко мне?
- Признаться, обеспокоить не осмелился.
- Вздор-с. Экое слово глупое!.. Беспокойство - хорошая вещь,
благородная вещь. Свиньи только спокойны.
Нам великие люди преподали беспокойство. Читывали Виссариона
Григорьевича? Сгорел, сгорел... не спокойствие завещал грядущему
поколению!.. Вот-с, - он махнул зонтиком и сухо засмеялся, - все в покое
обретается... Домишки развалились, дети гибнут в невежестве, речонка
гнилая - рассадница болезней... богатые утробы почесывают...
Мостовых нет, благоустройства нет... Банк завели, а о ремесленном
училище и не подумали... Вот спокойствие...
Михеич, завтра же чтобы приходили, слышишь? Нечего ощеряться, я с тобой
дело говорю. Пойдемте.
Николай с удовольствием последовал за ним. Направились к центру города.
Спячка, обнимавшая обывателей, понемногу начинала спадать. К воротам
выползали люди, усаживались на лавочки, зевали, грызли семечки, смотрели
все еще ошалелыми глазами на улицу, перебрасывались словами. Многие шли на
ярмарку. Илье Финогенычу низко кланялись, но вместе с поклонами Николай
заметил какието двусмысленные улыбочки, раза два услыхал смешливый шепот:
"Француз, француз идет..."
В углу обширной площади стоял длинный низенький дом. Ворота были
отворены; виднелся чистый, вымощенный камнем двор, обставленный амбарами и
кладовыми.
У одного амбара стояла подвода, на которую грузили полосовое железо. За
крышами возвышались тополи, липы и вязы. Не подходя к подводе, Илья
Финогеныч с досадою закричал:
- Опять приехал двор навозить. Ужель расторговались?
- Расторговались, Илья Финогеныч, - ответил приказчик, - полосовое
ходко идет. Да и все, слава тебе, господи. Ярмарка редкостная.
- Редкостная! Весь двор испакостили... - и кинул в сторону Николая: -
Железом торгую. Из всех коммерции возможно благопристойная.
- От нонешней ярмарки, вероятно, будет большой барыш? - спросил Николай.
- Не знаю-с, - с неудовольствием ответил Илья Финогеныч, - не касаюсь.
Доверенный заведует, - и опять обратился к приказчику: - Гаврилыч! Бабы
дома?
- Сичас только на ярмарку уехали-с. Велели вам сказать - оттуда в клуб,
в клубе нонче музыка-с.
Илья Финогеныч что-то проворчал.
- Жена и две дочери у меня, - кинул он Николаю. - Гаврилыч! Съедешь со
двора, непременно подмети.-Город в грязи купается, так хоть под носом-то у
себя чистоту наблюдайте!
Николаю показалось, что и на лице приказчика играет что-то
двусмысленное.
В окно выглянула опрятная старушка в чепце.
- Почтва пришла, - сказала она Илье Финогенычу, - малец говорил, -
книжки тебе из Питера. И куда уж экую прорву книг!
Илья Финогеныч преобразился, мгновенно лицо его засияло какою-то
детскою улыбкой.
- Пора, пора... давно жду! - проговорил он, почти рысью вбегая на
крыльцо.
Николай шел медленнее и потому слышал, как приказчик, бросив со всего
размаху полосу железа, пробормотал:
- Эх!.. Купец тоже называется!..
В доме Николай подивился необыкновенному порядку и чистоте. Всюду
стояли цветы; некрашеный пол белелся, как снег; отличные гравюры висели на
простых сосновых стенах. И так кстати расхаживала по комнатам опрятная
старушка, мягко ступая ногами в шерстяных чулках.
- Власьевна, самовар, - сказал Илья Финогеныч и опять кинул Николаю: -
Нянюшка наша.
При входе в кабинет Николай даже затрепетал от удовольствия. До самого
потолка тянулись дощатые полки, сплошь набитые книгами. На большом дубовом
столе тоже лежали книги; стулья и табуреты были завалены газетами.
- Присядьте, - буркнул Илья Финогеныч, сдвигая с ближайшего стула груду
печатной бумаги, и с жадностью стал распаковывать посылку.
На него смешно и весело было смотреть. Каждую книжку он вынимал и с
каким-то радостным благоговением, влюбленными глазами рассматривал ее,
раскрывал, нюхал, прочитывал то там, то здесь по нескольку строчек и, еще
раз обозрев со всех сторон, бережно подкладывал Николаю.
- А! Давно до тебя добираюсь, господин Иоган Шерр! - бормотал он, с
восхищением искривляя губы и проворно перелистывая книгу. - Гм... так
комедия? Гм...
воистину, воистину комедия!.. И Верморель!.. Деятели?..
Наполеонишку проспали!.. Деятели!.. Эге! Вот и Ланфре...
ну-кось, как ты идола-то этого?.. Ну-кось!.. Пятковский:
"Живые вопросы"... Гм... прочтем и Пятковского.
Когда книги были просмотрены, ощупаны и обнюханы, Илья Финогеныч
пригласил Николая в сад. Это было тенистое, прохладное и благоухающее
место. Так же, как и в покоях, во всех уголках сада замечался изумительный
порядок. Красивый парень в ситцевой блузе поливал цветы. На столе под
развесистой липой уже блестел кипящий самовар, стояла посуда, лежали яйца
под салфеткой. Илья Финогеныч принялся хозяйничать. День склонялся к
вечеру. Густой благовест мерно разносился над городом.
Со стороны ярмарки доносился однообразный шум. Соловей щелкал в кустах
пышной сирени. Высоко взлетали ласточки, разрезая ясный воздух своими
острыми крылышками. На деревьях алыми отблесками ложились косые солнечные
лучи. Николай чувствовал себя все лучше и лучше. Гневное лицо хозяина уже
не внушало ему ни малейшего страха. "Вот это так человек!" - думал он, и
чай ему казался особенно вкусным, и яйца всмятку превосходными, и городок
прекрасным городком, и садик не в пример милее старинного гарденинского
сада. Точно на духу открыл он Илье Финогенычу свое положение, свои планы,
свои неопределенные виды на будущее. Рассказал об отце, о гарденинской
жизни, о том, как познакомился с Рукодеевым, о своих отрывочных и кратких
разговорах с Ефремом. Илья Финогеныч слушал внимательно, спрашивал,
задумчиво пощипывал свою козлиную бородку, иногда смеялся, хотя
по-прежнему сухо, но так, что Николай искренне был уверен, что не над ним
смеется Илья Финогеныч и что не злоба движет его смехом.
- В двадцать один год да с эдакой подготовкой поздно об университетах
думать, - говорил Илья Финогеныч, - вздор-с. И столицы вздор, нечего туда
тянуться.
Работы здесь много. Почему университет? Диплом нужен?
Специальность желательно изучить? Нет? Ну, и незачем.
Читай, трудись, - Илья Финогеныч постепенно перешел на "ты", и это тоже
доставило удовольствие Николаю, - приобретай навык к серьезному чтению. С
толком берись за книжку. Почему иные скользят о том о сем, а в башке
пусто? Потому - за ижицу ухватились, "аз-буки" просмотрели. С фундамента
начинай, с основы. Что есть основа?.. По истории - Шлоссер, Соловьев,
Костомаров, по критике незабвенного Виссариона Григорьевича затверди, он
же и историк словесности нашей. Пушкин!.. О Пушкине Кузьма глупости тебе
наврал, - вот уж ижица-то!
Пушкин - великий поэт, заруби!.. Кузьма хватил вершков, а подкладки-то
не уразумел. Как понимать Писарева, Митрь-Иваныча? Так и понимать, что
разные баричи эстетикой все дыры норовили заткнуть: свободы нет - вот вам
эстетика! Невежество свирепствует, произвол, дикость - вот вам эстетика! А
коли так, ну-кось, рассмотрим, что она за птица! Ну-кось, давайте сюда
идола-то вашего! И пошла писать. Вот я как понимаю Митрь-Иванычевы статьи.
А Пушкин как был велик, так и остался великим. Кто из вавилонского плена
словесность нашу извлек? Пушкин. Кто ее спустил с высей-то казенных, с
мундирных парнасов-то? Опять-таки Пушкин. Это историческая заслуга. А
прямая заслуга? А красота во веки веков живая? Болваньё!.. Надо понимать,
какого имеем великана... - Илья Финогеныч поднял руку и вдруг глубоким,
трогательным голосом, - таким трогательным, какого и не подозревал за ним
Николай, - отчетливо проговорил:
Здравствуй, племя
Младое, незнакомое! Не я
Увижу твой могучий поздний возраст.
Когда перерастешь моих знакомцев
И старую главу их заслонишь
От глаз прохожего...
и т. д.
Потом опустил загоревшийся взгляд и начал пить чай.
- Работы много, - сказал он после непродолжительного молчания. -
Некогда баловаться. Кому возможно - стремись в университет. Университет -
тот же арсенал:
выбирай арматуру, рази невежество! А нельзя - не мудри. Вникай в книги,
в дела, в жизнь. Острие отточишь хошь куда... Теперь можно. Стыдно
малодушничать. Нукось, в старое время! Читывал Никитина, Ивана Саввича?
Хороший мне был приятель. Как выбивался из потемок?
Не жизнь - стезя мученическая. А Кольцов, Алексей Васильич? Болваньё!
Сколько бы ему жить, если б не изуверы проклятые! Изуверы доняли. А какие
у нас книжки были, окромя "Отечественных записок" да великана Гоголя? Что
мы знали европейского? Вон у меня целый подвал нагружен тогдашними
книжками... полюбуйся. А солдатчина? А полицейщина? А казенщина? Знаешь
ты, что такое был городничий? Вот то-то, что не знаешь. Было мне
девятнадцать лет; сочинил я стихи на городничиху, - и, разумеется,
пасквильные. Дознались. Разыскать мещанского сына такого-то! Отдать не в
зачет в солдаты! Заковать, дабы не ушел! Спрятали меня в погреб, три
недели в погребе жил, ночью выпускала матушка воздуху глотнуть.
Пришла зима - в мужицкий тулуп нарядили, в треух, в лапти, да под видом
извозчика в Тулу, к знакомому купцу... Там я и пребывал, покуда не околел
городничий.
Хорошо говорить!.. Нет, поживи-кось с наше, перетерпи, - узнаешь
разницу. А семейное невежество? - ад! Помню, Роленя я читал историю, -
папенька-то ничего, кое-что понимал, а дяденька у меня был, тот меня
Роленем этим чуть вдребезги не расшиб. Томищи были толстые, в кожаном
переплете. А знаешь, чей перевод? Тредьяковского.
Вот как мы в Европу-то заглядывали. Ныне читаешь "Мертвый дом", читаешь
"Очерки бурсы" - оторопь берет, а что тогда? Что делалось в казарме, в
остроге, в школах кантонистов? И въявь, на всю улицу, на весь город? На
выгон пойдешь прогуляться - солдат бьют...
и прикладом, и тесаком, и шомполом, и под живот, и в зубы! А то сквозь
строй гоняют... Ударит барабан, меня и теперь лихорадка трясет! Веселое
время, хорошее время, будь оно трижды проклято! Бывало, обыкновенное
зрелище - эшафот, позорная колесница, плети. Губители, губители! Кого они
научить хотели?.. Должно быть, вместо театров увеселяли. Начальство в
гости пожалует - весь дом обмирает, унижение, поклоны, взятки. Недаром
бабка-покойница святою водой кропила после гостей-то эдаких... Хорошо
хулить нонешнее.
Николай воспользовался паузой и рассказал случай с Кирюшкой, сообщил о
"кошачьем мучителе", о злосчастной участи Онисима Варфоломеича.
- Не хвалю, не подумай, что хвалю, - воскликнул Илья Финогеныч, - но
способа дадены, отдушины открыты. Долби невежество! Долби его, подлое,
покуда сил хватит!.. Сынам нашим просторнее будет. Способа всюду. Вот
холера была... ну, что толковать: стихия, пагуба, руки опускаются...
Отнюдь не опускай. Полаялся я тут кое с кем, пристыдил, усовестил -
составили комитет, по избушкам ходили, помогали. Капля в море, однако ж
приобрели навык. Ведь что у нас поощрялось-то? Какое сообщество терпелось?
Подумай-ка. Все врознь, все врассыпную. Разве ограбить кого, или напиться,
или в карты поиграть - артелью промышляли. Комитет - маленькое дело, но
гражданственность развивается, привычка, сноровка - вот что большое дело.
Во всякий час нужно будоражить обывателя. Просьба не выгорает - ругай,
срами, книгой-то, книгой-то ему в морду, наукой-то, Европой-то долби!
Манерам некогда обучаться, перчатки напяливать недосуг!.. Ты рассказываешь
про студента ётого... Судить не берусь. Дело свежее, нежное, молодое.
Только вот мой совет: земли держись, к родным местам прилепляйся.
В земле - крепость. Чай, знаешь сказку об Антее?.. Но тут вот какая
штука: что есть земля? - Само собою, иносказательно говорю. - Земля хитра,
с ней сноровку надо.
Боже упаси пятым колесом объявиться! К жизни прицепливайся, к делу;
избери возможно благопристойное и сражайся. Другой разговор пойдет. Чем
простолюдин меряет нашего брата? Ведешь свое дело изрядно, значит, и
человек ты изрядный, и слова твои не на ветер. Здесь-то вот ты и надуй
простолюдина. Будь торговцем, будь хозяином, мельником, дворником,
ремесленником, отведи глаза, да словами-то простолюдина... да
книжкой-то... да наукой...
по лбу, по лбу, по лбу! Хитрить надо. Вчерашний день того наварил, не
то что мы - внуки наши вряд расхлебают.
Надо по совести своей пай расхлебывать. Отец, говоришь, у тебя...
Ничего! Расхлебывай и отца. Он не виноват, виноват опять-таки вчерашний
день, будь он навеки проклят!
Должность твоя скверная, это я соглашусь. Ты не уговоришь отца, чтоб
отпустил годика на два, а? Иди-ко в лавку ко мне. Приучишься, дам товару в
кредит, открывай лавочку где-нибудь в селе, а? Железная торговля всетаки
пристойна. Притом в самое нутро вдвинешься, в самый центр: товар подлинно
крестьянский. Подумай об этом. С Кузькой не вожжайся: ты с него свое взял,
будет.
Он добрый малый, я его люблю... но беспутник и бесстыдник. Одним
словом, брось. Книг бери сколько хочешь,
дам. Далеко хоть, ну, я тебе и книги отпущу основательные, сразу не
проглотишь, не беспокойся. Только вперед говорю: запачкаешь, изорвешь,
изгадишь - лучше на глаза не показывайся. У меня подковы, топоры, вилы -
товар, а книги - друзья. Ущербу не потерплю.
VII
Богобоязненный патриот Псой Антипыч Мальчиков. - Капитан Аверьяныч в
Хреновом. - Ефим Цыган грубит. - Доклады кузнеца и Федотки о
сверхъестественном. - Как провел Капитан Аверьяныч время накануне бегов. -
Бега. - Праздник и трагедия во дворе отставного фельдфебеля Корпылева.
Псой Антипыч Мальчиков был человек решительный. Нелепый и несоразмерно
огромный, как слон, с необъятною утробой, с лицом, похожим на красную
сафьянную подушку с пуговкой посередине, с вечною отрыжкой, с вечною
хрипотой в голосе, он тем не менее отличался гибким и замысловатым умом,
был способен прельщать людей. В его заплывших жиром глазах беспрестанно
сквозила кака
...Поділитися у соцмережах
