Жанр: Классика
Папаша горемыка
...я которого не было ничего святого и который вспоминал об уважении к
себе лишь в тех случаях, когда ему надо было порисоваться перед другими,
растрогался и не посмел схохмить, как он выразился бы в свойственном ему
богемном стиле.
После нескольких дней тесного общения со своим кумиром Валентин заметил,
что у этого колосса глиняные ноги, но он уже успел полюбить Ришара, и сердце
приводило ему тысячу доводов во имя оправдания дружбы, которая претила его рано
развившейся мудрости.
Валентин спрашивал себя, не избрало ли его Провидение, чтобы он спас этого
гения от гибели. Сходство политических убеждений, прелесть общения, которую
юноша впервые изведал, познакомившись с Ришаром, все это говорило в пользу его
нового друга. И он решил целиком посвятить себя благородной цели возрождения
художника.
Это был нелегкий труд.
Очевидно, человеческая душа в своем нравственном падении подчиняется тому
же закону всемирного тяготения, что и материальные тела; сила и скорость этого
падения возрастают пропорционально пройденному пути. Когда тот, кто катится
вниз, достигает определенной черты, нет ничего труднее, чем обратить движение
вспять или хотя бы на миг задержать его.
Скульптор как раз находился у этой черты.
Когда обоюдные признания друзей позволили Валентину вмешаться в жизнь
Ришара, он попытался было упрекнуть друга в его праздности и беспутной жизни, но
скульптор, который после нескольких месяцев их братства стал вести себя с
приятелем бесцеремонно, не постеснялся сделать то, на что не решился при виде
его искреннего сострадания: он высмеял юношу в присвоенной им себе роли ментора.
Тогда Валентин постарался смягчить это черствое сердце с помощью различных
услуг, а также заботы и нежности по отношению к нему.
Будучи искусным мастером в своем ремесле, он получал большое жалованье и
смог сделать небольшие сбережения; как-то раз, когда Ришар терпел жесточайшую
нужду, Валентин предложил другу воспользоваться этими накоплениями.
Скульптор покраснел: даже после крушения всех его надежд у него еще
сохранились остатки врожденной гордости. Он беззастенчиво брал взаймы у своих
собутыльников, но ему в высшей степени претило одалживать у бедного сироты
деньги, по монете собранные с помощью его тяжкого труда, лишать друга последних
средств, которые могли понадобиться ему уже завтра, если он заболеет или
потеряет место в мастерской.
Однако Валентин сумел убедить скульптора взять деньги, предложив эту ссуду
в обмен на статуэтку, которую тот мог бы сделать для него позже.
Угрызения совести Ришара улетучились вместе с последним экю из денег его
бедного товарища; месяц спустя он и думать забыл об обещанной статуэтке, словно
о ней никогда не шло речи.
Наконец, деликатный Валентин, превозмогая смущение, напомнил об этом
приятелю, но тот, несколько смутившись, сослался на то, что не в состоянии
работать в тесной мансарде.
Его друг только этого и ждал.
Он спросил, согласен ли Ришар покинуть свое жилище, и, получив
утвердительный ответ, несколько дней спустя отвез друга на улицу Сен-Сабена, где
без предварительных объяснений с ним уже снял и оборудовал небольшую квартиру,
где они могли жить вдвоем.
Квартира, расположенная на первом этаже, состояла из двух маленьких спален
и мастерской.
Она была обставлена просто, но достойно.
Валентин был наделен чуткостью, которая встречается даже не у всякой
женщины; не желая вынуждать друга вновь прибегать к его услугам, чтобы
обзавестись необходимыми для скульптора орудиями труда, ювелир приобрел их
заранее: вращающиеся подставки уже стояли в ожидании моделей, а лепешки
гончарной глины были сложены в углу мастерской.
Когда Ришар, войдя в комнату, увидел новое подтверждение любви своего
друга, его сердце оттаяло, несмотря на цинизм, который он на себя напускал, и
глаза его увлажнились; скульптор бросился в объятия Валентина и расцеловал его
от всей души.
На следующее утро он взялся за дело, и, хотя старые привычки, с которыми
он не спешил расставаться, частенько прерывали его работу, через месяц обещанная
Валентину статуэтка была готова и оставалось отдать ее на отливку.
Дело было в сентябре 1830 года; оба молодых человека горячо приветствовали
революцию, принципы которой они оба разделяли. Находясь под впечатлением
июльских сражений, Ришар изваял скульптурную группу, которая изображала двух
рабочих, водружающих трехцветный флаг над баррикадой.
Утром того дня, когда скульптор должен был завершить свой труд, он,
проснувшись, захотел взглянуть на него сквозь дверной проем своей комнаты,
сообщавшейся с мастерской.
Однако он не увидел на подставке статуэтку.
В тот же миг вошел Валентин с довольно внушительным мешком в руках.
Он молча подошел к постели друга, развязал мешок и золотым дождем Данаи
высыпал на скульптора множество пятифранковых монет.
Ришар спросил, что это значит.
- Это значит, - ответил Валентин, - что я не стал ждать, когда ты дашь мне
скульптуру, отлитую в бронзу, ибо тогда я был бы не вправе с ней расстаться. Я
могу еще подождать, пока будет готова моя статуэтка, а ты должен поспешить, если
хочешь, наконец, жить как приличный человек. Поэтому я решил пожертвовать твоим
первым изделием, чтобы примирить тебя с коммерцией, которая одна может помешать
тебе сегодня закончить свои дни под забором, подобно бродяге. Я продал твою
скульптуру за пятьсот франков.
- Фабриканту, изготавливающему изделия из бронзы?
- Да.
- Для навершия каминных часов?
- Вероятно.
Ришар пожал руку друга одной рукой, а другой сделал? трагический жест,
совсем как дворянин на театральной сцене при виде своего опозоренного герба.
Эта гримаса не помешала нашему скульптору подобрать пятифранковые монеты
из презренного металла - все до единой.
Сделав этот шаг, Валентин правильно оценил художника - вскоре тот вошел во
вкус, но не работы, а этой денежной благодати. Ришар был уже неспособен на
страсть; он утратил чувство изящного, и от художника в нем осталась разве что
манера разговаривать; человек, столь презрительно относившийся к буржуа на
протяжении первой половины своего творческого пути, ныне был вынужден считать
деньги, как они. Ришар подсчитал, что тяготы труда в общей сложности намного
уступают бесчисленным неприятностям нищеты, и, когда его одолевала нужда, он
покорно мял гончарную глину.
Это был совсем не тот итог, к которому стремился Валентин. Он думал, что
вернет звезду на небо, сделает имя друга прославленным, а вместо этого лишь
пополнил витрины торговцев поделками, чуть более совершенными по форме и чуть
менее избитыми по сюжету, чем соседствующие с ними товары.
Это было равносильно падению с неба на землю.
Однако самолюбие играло ничтожную роль в чувствах ювелира, и его сердце не
искало какой-либо личной выгоды, поэтому полная утрата иллюзий отнюдь не
повлияла на любовь Валентина к Ришару.
Вечные истины не стареют: уподобление человека плющу, который не может
жить без опоры, известно давно, и оно совершенно безупречно. Валентин, у
которого не было ни семьи, ни друзей, чувствовал себя одиноко среди
полуторамиллионного людского муравейника, и он так привязался к другу, что они
стали как бы единым целым. Он уже находил у него некоторые достоинства, которых
тот был лишен, и был очарован даже недостатками Ришара.
Валентин относился к другу столь же нежно и снисходительно, как мать; на
протяжении трех лет, с тех пор как они поселились на улице Сен-Сабена, он
неустанно заботился о скульпторе; он побуждал его к труду, вел его дела с
торговцами, ободрял, когда тот временами испытывал упадок духа, ласково бранил
за лень и чудачества, прощал ему капризы и прихоти - одному Богу известно,
сколько их было у Ришара! Валентин никогда не сдавался, хотя до сих пор все его
усилия были безуспешными, и пытался увлечь друга более высокими целями, чем те,
которые тот преследовал.
Все великое обладает сияющим ореолом, который бросает отблеск на
окружающее, - это реальный факт, а не образное выражение. Сколь различными ни
были возраст, воспитание и положение двух друзей, Валентин отчасти оказывал
благотворное влияние на Ришара; дурные привычки скульптора слишком прочно
укоренились в его душе, чтобы он мог с ними расстаться; Ришар не стал лучше, но
стал не настолько плохим, каким был прежде; он оказался способен на дружбу и
благодарность и в конце концов искренне полюбил Валентина, так что беспощадно
убил бы всякого, кто посмел бы покуситься на жизнь молодого ювелира, и, защищая
его, дал бы изрубить себя на куски; кое-что значило и то (и это был шаг вперед),
что за все время их дружеской связи он сумел удержать в узде свою склонность к
насмешкам и дерзким выходкам и позволял себе в разговорах с Валентином лишь
своего рода почтительную фамильярность.
* XIV
СТАТУЭТКА "БРАТСТВО"
Пожеланию, которое, как мы слышали, выразил г-н Батифоль, по всей
видимости, суждено было осуществиться.
В результате событий, описанных в предыдущей главе, Ла-Варенна стала
привычным местом остановки судна Ришара Люилье, и Валентин, которого скульптор
прежде не без труда мог убедить принять участие в своих речных походах, стал
постоянным пассажиром "Чайки".
Однажды утром, в воскресенье, примерно спустя месяц после того, как
молодые люди впервые встретились с Юбертой, бледный и взволнованный Валентин
расхаживал по своей маленькой комнате, занимаемой им в их общей квартире и
обставленной с почти монашеской простотой.
У него, как и у всех тех, кого не терзают угрызения совести, честолюбие
или страсти, всегда был необычайно спокойный, даже безмятежный вид. Тем более
явно бросалась в глаза столь непривычная для молодого человека грусть, которая в
тот день была написана на его лице.
Он долго стоял, облокотившись о камин, и смотрел на украшавшую его
замечательную статуэтку друга, олицетворяющую Братство, с восторгом и умилением,
как будто эта фигурка могла вернуть его назад, в те более счастливые времена,
когда она была создана.
Наконец, Валентин, по-видимому, принял решение: он вздохнул, провел рукой
по голове, которая уже начинала лысеть, несмотря на его молодость, и вошел в
мастерскую.
В отличие от своего друга, скульптор выглядел очень веселым и, очевидно,
не считал нужным скрывать своей радости: он распевал голосом скорее сильным, чем
музыкальным, баркаролу, которую принято было петь на борту "Чайки".
Причина его радости, как и выбора песни, с помощью которой выражалось это
чувство, красовалась на трех стульях и представляла собой три ослепительно новых
костюма неаполитанских матросов.
Члены команды "Чайки", как до сих пор водится в гребном спорте, были
простыми мастеровыми; по воскресеньям, следуя зову души, они превращались в
моряков, объединяясь с другим, более удачливым и обеспеченным любителем катания
на лодке, уже сумевшим приобрести главное средство для их досуга.
Гребцы вносили в качестве лепты в общее дело свои руки, предоставляя
хозяину судна преимущество сидеть у руля; кроме того, они уступали ему право
называть их пройдохами, никудышными псами и сухопутными крысами, а также
награждать другими нелестными эпитетами из запаса крепких моряцких словечек.
Однако тому, кто присвоил себе звание капитана, приходилось в этом поистине
братском союзе брать на себя все расходы на излишества и прихоти.
А уж в области прихотей фантазия Ришара Люилье была поистине безгранична.
Он все время наряжал своих приятелей в различные матросские костюмы,
которые ему удавалось раздобыть; но с некоторых пор скульптора преследовала
мысль об одном новшестве, которое, по его мнению, должно было произвести
неотразимое впечатление на порт Берси и прочие места на всем протяжении так
называемого "марнского тура".
"Марнский тур" - это водная прогулка, которая начинается с вхождения в
Марну по Сен-Морскому каналу, проходит мимо Ла-Варенны и заканчивается у места
впадения этой реки в Сену.
Ришар некоторое время колебался, обуреваемый то ленью, то желанием; но
несколькими днями раньше его желание, казалось, получило новый толчок: он
работал без передышки целую неделю, в результате чего его гипсовые фигурки
перекочевали в руки торговца, а он стал обладателем трех великолепных костюмов
неаполитанских матросов.
Все было на месте: и холщовые туфли на веревочной подошве, и ярко-красные
колпаки, и штаны с продольными красными и белыми полосами, оставляющие ногу
наполовину оголенной, и накидки с капюшоном, такие же пестрые, как наряд
арлекина.
Накидка, которая предназначалась самому капитану, в соответствии с его
званием была украшена тонким золотым кантом. Ришар не переставал восхищаться
обновой; он то и дело набрасывал ее себе на плечи и раскачивался, размахивая
широкими рукавами, чтобы оценить всю их прелесть, а также смотрел, какое
выражение капюшон придает его лицу; он мерил накидку снова и снова.
При виде этих приготовлений Валентин нахмурился и еще больше побледнел.
Однако Ришар был слишком поглощен своим занятием, чтобы обращать хоть
какое-нибудь внимание на выражение лица своего друга.
- А! - воскликнул он, заметив Валентина. - Если бы ты согласился внести
себя в список команды "Чайки", у нее было бы все, для того чтобы прославиться
сегодня. - Ну, что ты скажешь об этом костюме? Мы будем достаточно нарядными?
- Я скажу, - ответил Валентин, - что эти одеяния были бы более уместными
на карнавале в Ла-Куртиле, нежели на скамьях твоей шлюпки.
- Перестань! Ты опошляешь мою команду. Послушай, ты о чем-то жалеешь? У
меня еще осталось шестьдесят франков, и через час у тебя будет все, что
пожелаешь.
- Нет, ты же прекрасно знаешь, что мне не по душе маскарады. Можно ли
узнать, ради кого ты тратишь столько денег?
Произнеся эти слова, Валентин так пристально посмотрел на друга, что тот
слегка смутился.
- Ради кого? Ради кого? Тысяча чертей! Да просто, чтобы позлить лихих
парней с "Дориды", которые столько раз, чтобы ошеломить буржуа, изображали
марсовых в своих дрянных рубахах из красной бумазеи, и потом...
- Нет, - твердо ответил Валентин, - я достаточно хорошо тебя знаю и ни за
что не поверю, что ты согласился, работать неделю без перерыва только ради
этого.
- Ладно, уж если признаваться, я задумал кое-что еще.
- Что именно?
- Я надеюсь, что эта форма прельстит того, кого мне уже давно не хватает.
- Кого же тебе не хватает?
- Юнги, черт побери! На каждом корабле, каким бы крошечным он ни был,
имеется юнга. Закон предписывает это даже рыбакам. Кроме того, в этом есть свои
преимущества - это удобно в быту и приятно во время плавания: юнга сбегает за
табаком, нальет вина марсовым и споет, когда у экипажа начнется загул. Мне тоже
нужен юнга, но это не будет ни потаскушка, как Клара с "Дориды", ни неряха, как
Карабина с "Речной колдуньи".
- И кому же ты уготовил это место?
- Черт возьми! Я не стану от тебя скрывать - той самой малышке, - ответил
Ришар с наигранным легкомыслием и безразличием.
- Внучке рыбака из Ла-Варенны? Юберте?
- Ты не находишь, что она прелестна? Гибкая, как брам-стеньга, управляется
с веслами, как старый морской волк, сращивает канаты так ловко, как никто в
верховьях Сены, и вдобавок мила, приветлива, весела! Клянусь килем, другого
такого сокровища мне не найти.
- Однако, - возразил Валентин, чей голос звучал приглушенно, а рука,
опиравшаяся на спинку стула, дрожала, - прежде, чем сделать девушке такое
предложение, ты должен убедиться, что она питает к тебе некоторую симпатию...
что она любит или может тебя полюбить.
- Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы понять, что фатовство не мой
порок, - ответил скульптор, краснея. - Я не настолько глуп и не решился бы на
такой шаг, не будь я совершенно уверен, что мне позволено так поступить.
Валентин некоторое время хранил молчание; он так тяжело дышал, что,
казалось, сейчас задохнется, и его рука, продолжавшая опираться на спинку стула,
сильно дрожала от нервного возбуждения.
- Ришар, - наконец, произнес он, - ты хорошо обдумал то, что собираешься
предпринять?
- Полно! - воскликнул капитан "Чайки". - Ты сейчас откроешь с левого и
правого борта перекрестный огонь из нравоучений, а меня, видишь ли, так и
подмывает сказать о морали то же, что кто-нибудь другой сказал бы о шпинате. Я
очень рад, что не люблю ее, ибо, если бы я ее любил, мне пришлось бы ее
проглотить, а меня от нее тошнит. Следовательно, если ты собираешься читать мне
нравоучения, я уйду.
- Тебе незачем уходить.
- Хорошо, тогда скажи, неужели ее придется пожалеть, если она завербуется
на мой фрегат? Я люблю эту малышку всей душой.
- Нет, ты ее не любишь. Если бы ты ее любил, ты не стал бы требовать,
чтобы она пожертвовала своей женской честью в доказательство любви к тебе; если
бы ты любил Юберту, ты уважал бы ее и при мысли, что собираешься низвести ее до
уровня тех, которые только что были тобою упомянуты, твое сердце содрогнулось бы
от возмущения.
- Но, в конце концов, она мне нравится, - продолжал скульптор сердитым,
почти угрожающим тоном.
- Да, и раз девушка тебе нравится, значит, надо ее опозорить?
- Опозорить! Можно подумать, что речь идет о королеве Маркизских островов!
- Ришар, неужели я слышу от тебя такие слова, ведь ты столько раз с
гордостью причислял себя к простым людям? Если какой-нибудь хозяйский сынок
соблазнит девушку из народа, это вполне понятно - в конце концов, чего еще от
него ждать! Но если мы станем покушаться на честь своих сестер по бедности и
несчастью - это же самое настоящее кощунство!
- Выходит, члены команды "Чайки" теперь навеки обречены соблазнять одних
герцогинь? Нет уж, спасибо, мы на это не согласны!
- Ах, Ришар, Ришар! Не старайся быть хуже, чем ты есть на самом деле. По
воле Провидения тебе удалось спасти Юберту от бесчестья, а теперь ты сам хочешь
совершить злодеяние, которого тогда не допустил, заклеймив и наказав виновного у
меня на глазах? Я отказываюсь в это верить, Ришар.
- Однако, - с пробудившимся в нем недоверием возразил скульптор и
пристально посмотрел на друга, словно пытаясь проникнуть в его мысли, - я
впервые вижу, чтобы ты так сильно интересовался какой-нибудь женщиной.
- Тебе ли, Ришар, удивляться, - ответил Валентин, делая над собой усилие,
чтобы казаться спокойным, - что я проявляю участие ко всем страждущим?
- Нет, - продолжал скульптор, как бы размышляя вслух, - нет, вряд ли ты
захотел бы порисоваться перед другом. К тому же, я тебя знаю: ты покрыт броней и
твой панцирь надежно защищает тебя от маленького шалопая с луком и стрелами.
Насколько мне известно, у тебя никогда не было любовницы.
- И никогда не будет.
- Поклянись в этом, - сказал капитан "Чайки", видимо нуждавшийся в том,
чтобы друг развеял его последние подозрения.
- Клянусь! - ответил Валентин с некоторой торжественностью, словно
прочитав мысли друга.
Казалось, Ришар был охвачен сильным волнением.
Живость, веселый нрав, простодушное обаяние, а также красота Юберты
покорили скульптора. В течение месяца он лелеял мечту сделать девушку
одновременно дамой своего сердца и юнгой своего небольшого судна, и каким бы
авторитетом ни пользовался у него Валентин, тот не мог заставить Ришара
отказаться от столь радужного будущего.
- Сотни тысяч чертей! - вскричал скульптор, как никогда часто прибегавший
к словам из языка моряков. - Как глупо было с моей стороны показывать тебе свои
флаги, прежде чем юнга ступил на борт корабля! Каким же я был дураком, когда
рассказал тебе о своих планах!
- Я избавлю тебя от этих угрызений совести, Ришар, - промолвил Валентин. -
Послушай, я никогда ни о чем тебя не просил, так вот, сейчас я прошу: откажись
от своей затеи ради нашей дружбы.
- Постараемся! - резко ответил капитан "Чайки". - Сегодня праздник в
Аржантёе, и там будут лодочные гонки; так вот, моя шхуна возьмет курс в ту
сторону, вместо того чтобы совершать прогулку по Марне. Я буду пить, шуметь,
валяться под столом, и горе тому, кто встанет у меня на пути! Ах! Пусть только
посмеют меня разозлить! Пусть только посмеют!
Произнося эти слова, скульптор взял со стула три костюма неаполитанских
матросов и сложил их; закончив
фразу, он сунул сверток под мышку и ушел, не попрощавшись с другом, с
недовольным и обиженным видом школьника, только что получившего внушение от
учителя.
Когда шаги Ришара под аркой ворот затихли, Валентин дал волю своей печали.
Опустившись на стул, он воскликнул, рыдая:
- О Боже, Боже! Она любит Ришара!
Еще долго и неподвижно он сидел в одной и той же позе, подпирая голову
рукой; по его щекам струились слезы; скатываясь вниз, они оставляли на полу
причудливый след.
Наконец молодой человек поднял голову и, грустно улыбаясь, сказал:
- По крайней мере, теперь я смогу с ней видеться, не подвергая опасности
ни ее, ни себя... Я дал клятву.
* XV
О ТОМ, КАК КАПИТАН "ЧАЙКИ" РЕШИЛ ПОЙТИ НА АБОРДАЖ
Мы видели, что Ришар, расставшись с другом, в очень плохом настроении ушел
из дома.
Скульптор шагал вдоль берега канала, направляясь к Сене, и, чем дальше он
удалялся от дома, тем больше усиливался его гнев.
Ришар не выносил, когда противились его прихотям, но эта прихоть, повидимому,
была ему дороже всех остальных, ибо его досада граничила с бешеной
яростью.
На ходу Ришар продолжал вести сам с собой диалог с ярко выраженной
мимикой; он обвинял Валентина в нелепой показной добродетели и награждал его не
очень учтивыми эпитетами; впрочем, скульптор не щадил и себя, ставя себе в упрек
слабость, из-за которой ему приходилось терпеть моральное превосходство друга,
и, подкрепляя свои жалобы жестами, то и дело грозил кулаком свертку, который он
нес под мышкой.
Наконец, он дошел до моста Мари, где стояла его любимая шхуна.
Ришар был настолько раздосадован тем, что без возражений согласился на
просьбу Валентина, что, к великому изумлению сторожа, промышлявшего стиркой
белья и заодно караулившего шлюпку, не стал тщательно осматривать корпус,
рангоут и такелаж своего судна, что с отеческой заботливостью делал всякий раз,
когда ступал на его борт.
Он угрюмо спросил, здесь ли Коротышка и его приятель; услышав
отрицательный ответ сторожа, он молча повернулся к нему спиной и уселся на одну
из скамеек судна.
Бывают дни, словно помеченные черным крестом, когда у вас ничего не
получается. Казалось, все объединились против скульптора, чтобы разозлить его
еще больше; даже всегда столь исполнительные члены команды куда-то исчезли.
Люди, обладающие неограниченной властью, будь то короли или капитаны, даже
капитаны какой-нибудь "Чайки", похожи друг на друга в одном: они не выносят
ожидания. Во время этого тягчайшего из испытаний Ришар размышлял о том, как
избавить себя в дальнейшем от подобных неурядиц, введя в столичном флоте порку
линьком. Наконец, он заметил двух своих матросов; они спускались по лестнице
набережной, поглядывая по сторонам, будто праздные гуляки, которым некуда
спешить.
- Разрази вас гром, проклятые бездельники, вы можете поторопиться? -
закричал на них скульптор.
Молодые люди повернули головы и, увидев капитана, ускорили шаг.
- Тысяча чертей, вы что, тоже издеваетесь надо мной? - спросил Ришар,
когда его подчиненные встали перед ним на вытяжку, отдавая честь правой рукой.
- Капитан, ей-Богу, мы не виноваты, - ответил Коротышка.
- Слушай, ты лучше держи свою брехню в закрытом трюме; я и так знаю
чертовы отговорки, которыми ты собираешься меня угощать, и меня уже сейчас от
них тошнит: служба важнее всего!
- Капитан, - продолжал упрямый Коротышка, - дело в том, что присутствующий
здесь Шалламель поделился со мной одной идеей, и я решил, что она не лишена
смысла и правдоподобия.
- Шалламель - дурак.
- Я не спорю, капитан. И все же, увидев Валентина в кукушке,
направлявшейся в Ла-Варенну, он подумал, что вы уехали вместе с ним, решив не
явиться разок на свидание с "Чайкой"... так что...
- Ты видел Валентина в экипаже, направлявшемся в Ла-Варенну?! - вскричал
Ришар, хватая Шалламеля за галстук и встряхивая его, словно дерево, с которого
хотят сбросить майских жуков.
- Конечно, капитан, но... но... вы меня задушите!
- Когда же ты его видел?
- Совсем недавно, когда проходил через площадь Бастилии.
- Этого не может быть.
- Я клянусь, капитан, и вот вам доказательство: в упряжке было две лошади:
белая и пегая, и Валентин смотрел в окно. Ну вот я и подумал: судно каждую
неделю ходит по одному и тому же курсу; понятно, что капитану это надоело.
Ришар отпустил Шалламеля и опустился на скамью, явно ошеломленный и
удрученный услышанным.
- Так надо мной посмеяться! - пробормотал он. - Ох, подлец! Он
воспользовался моим дружеским расположением и сыграл на моей верности! Ах! Мне
следовало остерегаться всех этих притворных вздохов и красивых чувств... Только
такой дурак, как я, мог не заметить, что Валентин влюблен в Юберту, и угодить в
западню, которую он мне устроил, чтобы сколько угодно любезничать с ней!
- Капитан, вы должны отомстить за себя, - сказал Коротышка.
- Разве я тебе что-нибудь говорил? - грозно осведомился скульптор.
- Нет, но ваши глаза, движения, лицо... тут и без кронциркуля ясно, что в
вашем корпусе бурлит ярость, и понятно, по какой причине. Вы с Валентином
старались утереть нос тому, кто влюбился бы в хорошенькую рыбачку; мыс
Шалламелем не раз обсуждали это. Этот недотрога Валентин решил сделать то же
самое по отношению к вам, ведь, когда вы узнали, что он в Ла-Варенне, вы так
переполошились, словно услышали сигнал "все наверх! ". Ну вот, нельзя допустить,
чтобы такая сухопутная крыса, как он, обставила самого заправского из гребцов,
какие только есть в верховьях Сены. Тут затронута честь всего речного флота; вы
должны увести у него малышку, и, если вам понадобится подмога, чтобы приучить
его к корабельной жизни, мы здесь, капитан. Не так ли, Шалламель?
- За весла, ребята, за весла! - вскричал Ришар, видимо приняв какое-то
решение.
Членам команды хотелось показать, что они горят желанием сдержать слово,
данное капитану: не прошло и двух минут, как судно было готово к отплытию и
молодые люди сидели на своих местах, собираясь взяться за в
...Закладка в соц.сетях
