Жанр: Классика
ПАЖ ГЕРЦОГА САВОЙСКОГО
... Вальдек.
- Молчите, сударь, - сказал Эммануил Филиберт, - имейте уважение к
вашему обвинителю и трепещите перед вашим судьей!... Конец? Сейчас я его
расскажу. Увидев пламя, разгоравшееся все выше, ваш незаконный сын, у
которого был ключ от комнаты, где находилась связанная пленница, вошел туда.
Несчастная не кричала, видя, что огонь подбирается к ней: это была всего
лишь смерть... Но когда к ней подошел ваш сын и схватил ее, она закричала,
потому что это был позор! Виконт Вальдек услышал ее крик и прибежал. Он
потребовал у брата вернуть свободу оскорбленной женщине. Но брат, вместо
того чтобы внять призывам чести, бросил связанную пленницу на кровать и
обнажил шпагу. Виконт Вальдек тоже вынул шпагу из ножен, решив с риском для
жизни спасти женщину. Оба брата яростно бросились друг на друга, потому что
между ними давно уже существовала взаимная ненависть. Тут в спальню вошли вы
и, полагая, что ваши сыновья сражаются за обладание этой женщиной, сказали:
"Самая красивая женщина в мире не стоит и капли пролитой солдатом крови.
Долой оружие, дети! Я вас сейчас примирю". Услышав эти слова, братья
опустили шпаги; вы прошли между ними; они следили за вами взглядом, не
понимая, что вы хотите сделать. Вы подошли к кровати, где лежала связанная
женщина, и, прежде чем кто-либо из них успел помешать вам, вытащили из ножен
кинжал и вонзили ей в грудь... Не говорите мне, что это произошло не так, не
говорите мне, что это неправда: ваш кинжал еще не высох и на руках у вас
кровь. Вы убийца. Отдайте мне вашу шпагу, граф Вальдек!
- Сказать просто, монсеньер, - ответил граф, - но ни один Вальдек не
отдаст вам свою шпагу, будь то коронованному государю или лишенному короны,
как вы, даже и будь он один против семерых; тем более он не сделает этого,
когда по правую руку от него - его сын, а за спиной - сорок солдат.
- Тогда, - сказал, чуть повысив голос Эммануил, - раз вы не хотите
отдать мне ее по доброй воле, мне придется ее взять самому силой.
Ударом шпор он заставил лошадь сделать скачок и оказался рядом с графом
Вальдеком.
Он настолько прижал графа, что тот не смог вытащить шпагу из ножен, а
потому потянулся к кобуре, но не успел он ее расстегнуть, как Эммануил
Филиберт опустил руку в свою кобуру, расстегнутую им заранее, и вытащил
оттуда заряженный пистолет.
Он сделал это так молниеносно, что ни бастард, ни оруженосец, ни паж,
ни сам граф Вальдек не сумели его остановить. Рука Эммануила Филиберта была
спокойна и тверда, как рука правосудия; он выстрелил в упор, и порох обжег
графу лицо, а пуля снесла ему череп.
Граф едва успел вскрикнуть; он выпустил из рук поводья, медленно
опрокинулся на круп лошади, как атлет, которого невидимый борец тянул назад,
потерял левое стремя, потом правое и тяжело упал на землю.
Судья свершил правосудие - граф был убит на месте.
Во время этой сцены бастард Вальдек, закованный в броню с головы до
ног, стоял неподвижно, как конная статуя, но когда он услышал выстрел, когда
он увидел, как падает его отец, из-под забрала его шлема раздался крик
ярости.
Он обернулся к рейтарам, застывшим от ужаса.
- Ко мне, товарищи! - воскликнул он по-немецки. - Это не наш
человек!.. Смерть ему! Смерть герцогу Эммануилу!
Но рейтары, ничего не отвечая, отрицательно качали головой.
- Ах, вот как! - закричал молодой человек, все больше и больше вскипая
гневом. - Вы мне не повинуетесь! Вы отказываетесь отомстить за того, кто
любил вас как своих детей, кто осыпал вас золотом, завалил вас по горло
поживой!.. Ну что ж, раз вы неблагодарные трусы, я сам за него отомщу!
И он вытащил шпагу, чтобы броситься на герцога, но двое рейтаров
подскочили к его лошади спереди и с двух сторон повисли на уздцах, а третий
обхватил руками его самого.
Молодой человек яростно сопротивлялся, проклиная тех, кто его держал.
Герцог не без жалости наблюдал за этой сценой: он понимал отчаяние
сына, видевшего, как отец мертвым свалился к его ногам.
- Ваше высочество, - обратились к нему рейтары, - что вы прикажете в
отношении этого человека и что с ним делать?
- Оставьте его на свободе, - ответил герцог. - Он мне угрожал, и, если
я его арестую, он может подумать, что я боюсь.
Рейтары отняли у бастарда шпагу и отпустили его.
Молодой человек пришпорил лошадь и одним скачком преодолел расстояние,
отделявшее его от Эммануила Фи-либерта.
Тот ждал его, положив руку на рукоять второго пистолета.
- Эммануил Филиберт, герцог Савойский и принц Пьемонтский, -
воскликнул бастард Вальдек, простирая к нему руку в знак угрозы, - ты,
надеюсь, понимаешь, что с нынешнего дня нас разделяет смертельная вражда?..
Эммануил Филиберт, ты убил моего отца! (Он опустил забрало своего шлема.)
Посмотри хорошенько мне в лицо, и каждый раз, когда ты снова его увидишь -
ночью ли, днем ли, на празднике или на поле битвы, горе тебе, горе тебе,
Эммануил Филиберт!
И, повернув лошадь, он ускакал галопом, потрясая рукой, как бы посылая
проклятия герцогу и крича: "Горе тебе!"
- Негодяй! - воскликнул оруженосец Эммануила и пришпорил коня, чтобы
броситься в погоню.
- Ни шагу дальше, Шанка-Ферро, - воскликнул герцог, сделав
повелительный жест, - я запрещаю тебе!
Потом он повернулся к пажу, бледному как смерть и, казалось, готовому
упасть с коня.
- Что с вами, Леоне? - сказал он, подъезжая и протягивая ему руку. -
Вы так побледнели и дрожите, что вас можно принять за женщину!
- О, любимый мой повелитель, - прошептал паж, - скажите мне, что вы не
ранены, или я умру...
- Дитя, - ответил герцог, - разве не хранит меня Господня десница?
После этого, повернувшись к рейтарам и показывая на труп графа
Вальдека, он сказал:
- Друзья мои, похороните этого человека по-христиански, и пусть
правосудие, которое я над ним свершил, покажет вам, что в моих глазах, как в
глазах Господа, нет ни великих, ни малых.
И движением головы сделав знак Шанка-Ферро и Леоне, он вместе с ними
поскакал к лагерю; на его лице не осталось даже следа волнения от ужасного
происшествия, только привычная морщина чуть глубже, чем всегда, пролегла
между бровями.
VII
ИСТОРИЯ И РОМАН
Пока наемники, невидимые свидетели сцены, о которой мы только что
рассказали, бросая опечаленные взгляды на дымящиеся развалины замка Парк,
возвращались в пещеру, где они собирались окончательно отредактировать устав
сообщества: потеряв всякий смысл в настоящем, он мог, тем не менее, в
будущем принести чудесные плоды зарождающемуся товариществу; пока рейтары,
повинуясь приказу, а точнее, предложению по-христиански похоронить своего
бывшего командира, рыли в одном из углов Эденского кладбища могилу тому,
кто, получив на земле воздаяние за свои преступления, теперь уповал на Божье
милосердие; пока, наконец, Эммануил Филиберт скакал между оруженосцем
Шанка-Ферро и пажом Леоне к своему шатру, мы оставим все то, что было лишь
прологом, мизансценой, оставим второстепенных героев нашей драмы во имя
настоящего действия и главных героев, которые появились, наконец, на сцене,
и, чтобы дать читателю как можно более полное представление об их
характерах, а также их моральном и политическом состоянии, отважимся на
экскурс (исторический для одних и романический для других) в область
прошлого - великолепное царство поэта и историка, которое у них не может
отнять ни одна революция.
Третий сын Карла III, прозванного Добрым, и Беатрисы Португальской,
Эммануил Филиберт родился в замке Шамбери 8 июля 1528 года.
Он получил двойное имя Эммануил Филиберт; Эммануил - поскольку так
звали его деда по материнской линии, короля Португалии, а Филиберт - потому
что его отец принес обет святому Филиберту в Турню.
Он родился в четыре часа пополудни и появился таким слабым у врат своей
жизни, что дыхание младенцу пришлось поддерживать, вдувая ему воздух в
легкие, - это делала одна из служанок его матери; до трех лет головка
ребенка клонилась на грудь, а ножки его не держали. Поэтому, когда гороскоп
(а их в то время составляли любому ребенку из владетельной семьи) возвестил,
что он будет великим воином и покроет Савойский дом большей славой, чем это
сделал Петр, по прозвищу Малый Карл Великий, или Амедей V Великий, или
Амедей VI, называемый обычно Зеленым Графом, мать не смогла удержать слез, а
отец, благочестивый и смиренный государь, сказал с некоторым сомнением
звездочету, сделавшему это предсказание:
- Да услышит вас Бог, мой друг!
Через свою мать, Беатрису Португальскую, самую красивую и исполненную
совершенств принцессу того времени, Эммануил Филиберт был племянником Карла
V, а через свою тетку, Луизу Савойскую, под подушкой которой коннетабль де
Бурбон, по его утверждению, оставил ленту ордена Святого Духа,
востребованную у него Франциском I, приходился кузеном этому королю.
Ему приходилась теткой и одухотворенная Маргарита Австрийская, которая
оставила рукописный сборник песен, и поныне хранящийся в Национальной
библиотеке Франции, та самая Маргарита, которая отправилась в Испанию, чтобы
выйти замуж за инфанта, сына Фердинанда и Изабеллы, после того как она уже
была помолвлена с французским дофином и английским королем, и, будучи
застигнута бурей и думая, что она сейчас погибнет, сочинила прелюбопытную
эпитафию самой себе:
Три раза Маргарита обручена была, Увы, амуры, плачьте, - девицей
умерла.
Что же до самого Эммануила Филиберта, то его неполноценность была
настолько очевидна, что, невзирая на предсказания астролога, пророчившего
ему блестящую военную карьеру, отец решил посвятить его Церкви. Поэтому в
возрасте трех лет он был послан в Болонью, чтобы припасть к стопам папы
Климента VII, только что короновавшего там дядю Эммануила, императора Карла
V, по чьему представительству папа и обещал юному принцу кардинальскую
шапку. Отсюда и прозвище Кардинальчик, которое он получил в детстве и
ненавидел до бешенства.
Почему это прозвище так бесило его? Мы вскоре об этом скажем.
Читатель, вероятно, помнит ту служанку, а точнее, подругу матери
герцога Савойского, которая находилась при ней в момент родов и своим
дыханием поддерживала чуть было не остановившееся дыхание крошечного
Эммануила Филиберта. За полгода до того она тоже родила сына, но тот
появился на свет столь же сильным и здоровым, сколь слабым и хилым был
ребенок герцогини. И тогда, видя, как эта женщина спасла ее сына, герцогиня
сказала ей:
- Дорогая Лукреция, это теперь и твой ребенок, и мой, и я отдаю его
тебе; возьми его, питай его своим молоком, как ты питала его своим дыханием,
и я буду тебе обязана еще больше, чем он, ибо он будет тебе обязан только
своей жизнью, а я - своим ребенком.
Лукреция приняла ребенка, чьей матерью ее сделали, как доверенную ей
святыню. Казалось, то, что наследник герцога Савойского набирался здоровья и
сил, должно было пойти в ущерб маленькому Ринальдо - таково было имя ее
собственного сына, - поскольку доля молока, которую требовал маленький
Эммануил, соответственно уменьшала долю его молочного брата.
Но Ринальдо в полгода был сильнее, чем бывает иной ребенок и в год. У
природы свои чудеса: оба ребенка питались одними сосцами, но молоко не
иссякало ни на минуту.
Видя эту живую гроздь - чужого ребенка, такого сильного, и своего,
такого слабого, - герцогиня улыбалась.
Маленький Ринальдо, казалось, понимал, что его брат очень слаб, и
сочувствовал ему. Часто капризное герцогское чадо требовало именно ту грудь,
которую сосал другой ребенок, и тот, улыбаясь губами, испачканными молоком,
уступал ему свое место.
Так оба ребенка выросли на руках Лукреции. В три года Ринальдо казался
пятилетним, а Эммануил, как мы уже сказали, ходил с трудом и с усилием
поднимал голову, всегда опущенную на грудь.
Вот тогда его и повезли в Болонью, где Климент VII пообещал ему
кардинальскую шапку.
И было похоже, что это обещание принесло ему счастье, а прозвище
Кардинальчик - помощь Божью, потому что с трех лет здоровье его стало
крепче, а тело - сильнее.
Но кто в этом отношении достиг удивительных успехов, так это Ринальдо.
В его руках самые крепкие игрушки разлетались на куски; он не мог коснуться
ни одной из них, чтобы не сломать, поэтому кому-то пришла в голову мысль
сделать ему их из стали, но он и их сломал, как если бы они были фаянсовые.
Потому-то добрый герцог Карл, часто с удовольствием наблюдавший за играми
детей, назвал товарища Эммануила Шанка-Ферро, что на пьемонтском наречии
означало "Ломай-Железо".
Кличка за ним осталась.
Удивительно, но Шанка-Ферро пользовался своей чудесной силой только
тогда, когда нужно было защитить Эммануила, которого он обожал, ничуть не
завидуя ему, как это вполне могло бы случиться с другим ребенком.
Юный же Эммануил чрезвычайно завидовал силе своего молочного брата и с
удовольствием поменял бы свою кличку Кардинальчик на его кличку Шанка-Ферро.
Тем не менее он, казалось, окреп, постоянно соприкасаясь с силой,
превосходящей его собственную. Шанко-Ферро соизмерял свою силу с его,
боролся с ним, бегал и, чтобы не лишать его надежды, часто позволял себя
обогнать и побороть.
Они всем занимались вместе: верховой ездой, плаванием, фехтованием.
Шанко-Ферро сначала превосходил юного принца во всех упражнениях, но было
видно, что это явление временное и что если Эммануил пока и отстает, то он
еще не сказал своего последнего слова.
Дети никогда не расставались и любили друг друга как братья; оба
ревновали друг друга, как любовница ревновала бы своего возлюбленного, и все
же настал момент, когда они с такой же любовью приняли третьего товарища,
присоединившегося к их играм.
Однажды, когда двор герцога Карла III пребывал в Верчелли, потому что в
Милане произошли какие-то беспорядки, молодые люди вместе с учителем
верховой езды предприняли на лошадях долгую прогулку по левому берегу Сезии,
миновали Новару и рискнули добраться почти до Тичино. Эммануил ехал первым;
вдруг бык, пасшийся на огороженном лугу, вышиб и сломал ограду, в которую он
был заключен, и напугал лошадь принца; та понеслась по лугам, перескакивая
через ручейки, кусты и изгороди. Эммануил превосходно ездил верхом, и потому
опасности никакой не было, но все же Шанка-Ферро бросился за ним вдогонку,
перескакивая, как и он, через все препятствия, встречавшиеся ему на пути.
Учитель же был осторожнее и отправился кругом, в объезд, что должно было
привести его в то же место, куда направлялись его ученики.
Через полчаса бешеной скачки Шанка-Ферро, потеряв Эммануила из виду и
боясь, что с ним случилось несчастье, стал громко звать его. Два раза ему
никто не ответил; потом ему показалось, что со стороны деревни Оледжо
доносится голос принца. Он поскакал в ту сторону и, двигаясь на голос
Эммануила, нашел его на берегу ручья, впадающего в Тичино.
У ног Эммануила Филиберта лежала мертвая женщина, державшая в руках
полумертвого мальчика лет четырех-пяти.
Лошадь, успокоившись, ощипывала молодые побеги, а ее хозяин старался
привести ребенка в чувство. Что же касается женщины, то было видно, что тут
все заботы напрасны.
Видимо, она умерла от усталости, нищеты и голода. Ребенок, по-видимому
разделивший с ней все несчастья и горести, умирал от истощения.
Селение Оледжо было всего в одной миле от этого места. Шанка-Ферро
пустил лошадь галопом и скрылся в направлении деревни.
Эммануил поскакал бы туда и сам, вместо того чтобы посылать брата, но
ребенок уцепился за него, как бы чувствуя, что ускользающая жизнь вернется
ему только из этих рук, и ни за что его не отпускал.
Бедный малыш подтащил его к женщине и с тем раздирающим душу
выражением, с каким обычно говорят дети, не осознавшие своего несчастья,
повторял:
- Разбуди же маму! Разбуди же маму!
Эммануил плакал. Что он мог сделать, сам еще ребенок, первый раз
столкнувшийся со смертью? Только плакать.
Скоро появился Шанка-Ферро: он привез хлеба и фья-ску астийского вина.
Попробовали влить несколько капель в рот матери, но напрасно: это был
уже только труп.
Ребенок же, продолжая плакать, потому что мать не хотела просыпаться,
поел, попил и немного пришел в себя.
В это время явились крестьяне: их предупредил о случившемся
Шанка-Ферро. Они встретили учителя верховой езды, совершенно испуганного
потерей учеников, и привели его туда, куда указал Шанка-Ферро.
Таким образом крестьяне уже знали, что имеют дело с юным герцогом
Савойским, и, поскольку герцог Карл был очень любим поддаными, они тут же
предложили сделать для несчастного сироты и его покойной матери все, что
угодно Эммануилу.
Эммануил выбрал среди крестьян женщину, показавшуюся ему доброй и
жалостливой; он отдал ей деньги, что были с собой у него и у Шанка-Ферро,
записал ее имя и попросил ее проследить за похоронами матери и взять на себя
неотложные заботы о ребенке.
Потом учитель верховой езды настоял, чтобы его ученики вернулись в
Верчелли, поскольку уже темнело. Маленький сирота расплакался, ибо он ни за
что не хотел расставаться со своим добрым другом Эммануилом: он уже знал его
имя, но не знал титула. Эммануил обещал вернуться, чтобы повидать его;
обещание немного успокоило ребенка, но когда его уводили, он продолжал
протягивать ручонки к спасителю, которого ему привел случай.
И действительно, если случай, точнее Провидение, послало бы помощь
ребенку всего на два часа позже, его бы нашли мертвым рядом с матерью.
Хотя учитель верховой езды очень спешил, его ученики вернулись в замок
Верчелли уже поздним вечером. Там царило беспокойство и слуги были разосланы
на поиски во все стороны. Герцогиня собиралась выбранить мальчиков, но
Эммануил своим нежным голосом рассказал происшедшую с ними историю, которая
произвела тяжелое и грустное впечатление на его юную душу. Когда рассказ был
окончен, речи не могло быть о том, чтобы бранить детей, скорее следовало их
хвалить; герцогиня, разделяя интерес своего сына к ребенку, объявила, что
послезавтра, то есть как только его мать будет похоронена, она сама поедет
его навестить.
И в самом деле, через день они отправились в деревню Оледжо: герцогиня
в носилках, а оба мальчика верхом.
Доехав до деревни, Эммануил не сдержался и дал шпоры лошади, чтобы как
можно скорее увидеть сироту.
Для несчастного ребенка его приезд был огромной радостью. Малыша с
трудом оторвали от тела матери; он не верил, что она умерла и не переставал
кричать:
- Не закапывайте ее в землю, не закапывайте ее в землю! Я обещаю, что
она проснется!
С той минуты как тело вынесли из дому, его вынуждены были запереть: он
хотел бежать к матери.
При виде своего спасителя он немного успокоился. Эммануил сказал, что
его мать хочет видеть малыша и сейчас придет.
- О, у тебя тоже есть мама? Я буду молить Бога, чтобы она не уснула
навсегда! - вскричал сирота.
Для крестьян прибытие герцогини в их дом, о чем их известил Эммануил,
было большим событием. Они побежали навстречу ей и по пути говорили всем,
куда идут; вся деревня бросилась за ними следом.
Наконец показался герцогский кортеж; впереди скакал Шанка-Ферро, учтиво
служивший герцогине конюшим.
Эммануил представил матери своего подопечного. Герцогиня спросила у
ребенка то, о чем Эммануил забыл спросить: как его зовут и кто была его
мать.
Ребенок сказал, что его зовут Леоне, а мать его звали Леоной, но
никаких подробностей не сообщил, а на все вопросы, что ему задавали,
отвечал: "Не знаю".
И тем не менее - странное дело! - чувствовалось, что, отвечая так, он
притворяется и под этим кроется какая-то тайна.
Несомненно, его мать, умирая, запретила ему отвечать
что-нибудь другое: только последний запрет умирающей мог произвести
подобное впечатление на четырехлетнего ребенка.
Тогда герцогиня с чисто женским любопытством принялась изучать сироту.
Хотя он был одет в грубую одежду, руки у него были тонкие и белые; по этим
рукам было видно, что о ребенке заботилась мать, причем мать эта была
женщина утонченная и благовоспитанная. А говорил ребенок так, как говорят в
семьях аристократов, и в свои четыре года свободно переходил с итальянского
на французский.
Герцогиня попросила показать ей одежду матери - это была одежда
крестьянки.
Но крестьяне, которые обряжали ее, сказали, что никогда в жизни не
видели кожи белее, ручки - нежнее, а ножки - меньше и изящнее.
Впрочем, еще одна подробность указывала, к какому классу общества,
должно быть, принадлежала несчастная женщина: на ней была крестьянская
одежда - мольтоно-вая юбка и корсаж из грубой шерстяной ткани, грубые
башмаки, но чулки были шелковые.
Без сомнения, она бежала, переодетая в чужое платье, а из своей прежней
одежды оставила только шелковые чулки, и они-то и выдали ее после смерти.
Герцогиня снова обратила свое внимание на маленького Леоне, принялась
осторожно расспрашивать его, но он все время отвечал: "Не знаю". Ничего
другого герцогиня от него не добилась. Она еще раз, и более настойчиво, чем
Эммануил, попросила славных крестьян, у которых он остался жить,
позаботиться о мальчике, дала им денег вдвое больше того, что в прошлый раз
дал Эммануил, и поручила разузнать в округе о матери и ребенке, обещая за
это хорошее вознаграждение.
Маленький Леоне ни за что не хотел расставаться с Эммануилом, да и сам
Эммануил чуть не попросил разрешения взять его с собой, потому что ребенок
вызывал в нем подлинную жалость. Он пообещал Леоне навестить его как можно
скорее, и даже герцогиня собиралась приехать еще раз.
К несчастью, как раз в это время произошли события, заставившие
герцогиню нарушить слово.
Франциск I в третий раз объявил войну императору Карлу V из-за
герцогства Миланского, наследником которого он себя считал через Валентину
Висконти, жену Людовика Орлеанского, брата Карла VI.
В первый раз Франциск I выиграл битву при Мариньяно.
Во второй раз он проиграл битву при Павии.
После Мадридского договора, после тюрьмы в Толедо и в особенности после
того, как он дал слово, можно было бы надеяться, что Франциск I отказался от
всех притязаний на это злополучное герцогство, которое к тому же, если бы он
его получил, сделало бы его вассалом Империи. Но нет, наоборот, он ждал
только предлога, чтобы опять потребовать его, и ухватился за первый же
представившийся ему случай.
Это действительно был удачный случай, но будь он и неудачный, Франциск
I все равно воспользовался бы им.
Известно, что Франциск I был не очень-то щепетилен и не признавал
всяких глупейших тонкостей, что связывают по рукам и ногам недалекую породу,
называемую порядочными людьми.
Впрочем, расскажем о представившемся ему случае.
Мария Франческо Сфорца, сын Лодовико Моро [Мы пишем Лодовико Моров
соответствии с исторической орфографией; как и некоторые историки, мы
полагаем, что именование и того [Мавр (ит.); шелковица (ит.)] происходило не
от его смуглой кожи, а от шелковицы, которая входила в его герб. (Примеч.
автора.)], правил в Милане, но только под полным опекунством императора, у
которого он купил свое герцогство 23 декабря 1529 года, обязавшись выплатить
четыреста тысяч дукатов в первый год правления и еще пятьсот тысяч - в
течение следующих десяти лет.
Чтобы обеспечить получение этих денег, замки Милана, Комо и Павии
остались занятыми имперскими войсками.
Случилось так, что в 1534 году Франциск I сделал своим представителем
при дворе герцога Сфорца некоего миланского дворянина, обязанного ему,
Франциску I, всем своим состоянием.
Этого дворянина звали Франческо Маравилья.
Разбогатев при французском дворе, Франческо Маравилья был горд и
счастлив вернуться в свой родной город со всей пышностью, приличествующей
послу.
Он привез с собой жену и трехлетнюю дочь, а в Париже оставил
двенадцатилетнего сына Одоардо пажом при Франциске 1.
Чем досадил этот посол императору? Почему Карл V предложил герцогу
Сфорца отделаться от Маравильи при первом же удобном случае? Об этом никто
ничего не знает, а узнать можно было бы только в том случае, если бы нашлась
тайная переписка императора с герцогом Миланским, как нашлась его тайная
переписка с Козимо Медичи. Известно только, что слуги Маравильи поссорились
с местными жителями и, по несчастью, в этой ссоре убили двух подданных
герцога Сфорца; в результате тот приказал арестовать Маравилью и
препроводить его в миланский замок, занятый, как мы уже говорили, имперским
гарнизоном.
Что сталось с Маравильей? Об этом никто никогда так и не узнал ничего
определенного. Одни говорили, что он был отравлен; другие - что он оступился
и упал в подземную темницу, о существовании которой его не сочли нужным
предупредить. И наконец, самый распространенный и заслуживающий доверия слух
гласил, что посол был казнен, а точнее - убит в тюрьме. Единственно, что
было достоверно: он исчез, и почти в одно время с ним исчезли его жена и
дочь.
Все эти события произошли буквально за несколько дней до того, как
Эммануил Филиберт нашел ребенка и мертвую женщину на берегу ручья. И эти
события оказали роковое влияние на судьбу герцога Карла.
Франциск I не упустил этого случая.
И чашу весов на сторону войны склонили не жалобы мальчика, оставленного
при его дворе и умоляющего отплатить за
...Закладка в соц.сетях
