Жанр: Классика
Инженю
...влечет за собой другую; вслед
за мыслью спалить чучело Ревельона толпе пришла гораздо более остроумная и
гораздо более нравственная мысль, если учесть совершенное Ревельоном
преступление, - заживо сжечь самого обойного фабриканта.
Впрочем, ум народов почти всегда останавливается на этой мстительной каре,
если и не потому, что она самая справедливая, то, по крайней мере, потому, что
она самая убедительная, и мысль об этом сразу возникла у толпы. "Рабочий может
прожить на пятнадцать су в день! " - заявлял Ревельон. "Ну что ж, - отвечала
толпа, - надо втолковать Ревельону, каково жить на пятнадцать су в день".
Вот тогда-то и выплыли на свет Божий странные личности, которые
показываются лишь в такие дни; вот тогда-то зрители, расположившиеся на вторых
этажах домов предместья, заметили вдали омерзительных нищих с толстыми палками,
служившими им опорой в ожидании той минуты, когда они смогут послужить им
дубинами.
Кроме того, люди видели (об этом говорили еле слышно), как некие личности
украдкой раздавали в этих группах деньги; это наблюдали накануне вечером,
сегодня утром, это было заметно даже сейчас.
Наконец, в адрес Ревельона отправили много анонимных писем, но - странное
дело! - ни одно из них до него не дошло.
В момент нападения толпы фабрикант вместе с дочерьми был в саду; весна
робко пыталась улыбаться одной из первых своих улыбок, что придают природе такой
радостный вид; снега, покрывавшие и оплодотворявшие землю в суровую зиму 1788
года, поспешно таяли под легким дуновением зефира, как говорил Гораций, а после
него повторяло великое множество поэтов, превративших прелестный и живописный
образ в пошлую и заурядную банальность.
Почки, еще покрытые весенним пушком, начали бурно проклевываться на
покрасневших ветвях, которые, как чувствовалось, уже наливались соком.
Левкои, словно спеша похвастать своей расцветкой и источать благоухание,
кивали большими головками, покачивая золотистыми султанами над примулами и
фиалками.
Еще голые стены, проглядывающие сквозь ветви деревьев, казались белее и
чище, словно их протерло раннее солнце, которое вбирало идущий от них пар.
Короче, во всем, что предлагало глазам людей это благословенное время
года, в цветах, растениях и даже камнях, ощущалось нечто, обещавшее природе и
долгую жизнь, и долгое благоденствие.
В ту минуту Ревельону, полностью поглощенному своими трудами и своими
идиллическими мыслями, почудилось, будто он слышит отдаленный шум.
Он прислушался; его дочери тоже обратились в слух.
Впрочем, люди уже начали привыкать к уличным беспорядкам: после выборов по
всем большим магистралям Парижа, к которым относились набережные, бульвары,
улица Сен-Жак и предместье Сент-Антуан, часто проходили взад и вперед, то
распевая песни, то выкрикивая угрозы, патриоты, довольные или недовольные
результатами сделанного ими выбора.
Ревельон на миг подумал, что это один из тех ураганов, какие обрушивались
на город в предыдущие дни; что громкий, бурный ураган выбрал дорогу через
предместье, но, двигаясь подобно грозовым тучам, он пронесется, не разрушив
ничего, кроме стекол и фонарей.
Ревельон ошибся: ураган не затихал, шум его усиливался, в нем звучали
приглушенные угрозы и он подбирался к самому дому несчастного выборщика; так,
хотя еще ничего не видя, рассудил он по отголоскам долетавших до него криков
толпы.
Он покинул сад, прибежал на двор и увидел, что ворота уже закрыли: слуги
опередили приказ, который собирался отдать Ревельон.
Однако раздалось несколько пугающих размеренных ударов в массивные ворота;
пока слышались только эти звуки.
Толпа и в самом деле молчала: наступила та минута тягостной и угрожающей
тишины, что предшествует великим катаклизмам в природе, когда птицы умолкают под
сенью листвы, хищные звери забиваются в свои норы, а человек, этот вечный Эдип,
обращает свои вопросы к земле или небесам.
Услышав удары в ворота, встревоженный Ревельон подошел поближе и приоткрыл
проделанное в толстой дубовой створке окошечко, забранное прочной частой
решеткой.
Испитое, желтое, землистое лицо, заросшее рыжими волосами, два глаза или,
вернее, две дыры, на дне которых словно пылали раскаленные угли, - вот такую не
слишком внушающую доверие физиономию, прилипшую снаружи к зарешеченному
окошечку, и увидел Ревельон в дюйме от собственного носа.
Он отступил назад и спросил:
- Что вам от меня угодно?
- Мы хотим говорить с Ревельоном, - ответила уродливая рожа.
- Я перед вами, - сказал Ревельон, несколько успокоенный тем, что он стоит
за дубовыми воротами и железной решеткой.
- Ага! Значит, вы и есть Ревельон?
- Да!
- Отлично! Тогда откройте нам.
- Зачем?
- Мы хотим вам кое-что сказать.
- Кто "мы"?
- Смотри! - ответила физиономия.
И человек, немного отойдя влево, открыл глазам выборщика внушительную
картину толпы, собравшейся перед воротами.
Несчастному Ревельону хватило одного взгляда, одной секунды пристального
внимания, чтобы все понять.
Гнусные, сбившиеся в кучу рожи, рваные одежды, палки с шипами, ржавые
ружья, покачивающиеся в воздухе пики - и все это на пестром фоне злобных
взглядов, подобных тем, какими выводок гадюк на Римской равнине смотрит на
неосторожного путника, который, невнимательно глядя себе под ноги, наступает на
заброшенную лисью нору.
Завидев эту толпу, Ревельон задрожал от страха, побледнел и попятился
назад.
- Открывай! Открывай! Открывай! - кричал человек, похожий на вожака этой
шайки, и бил в ворота подкованным железом башмаком.
- Чего, в конце концов, вы от меня хотите? - спросил Ревельон.
- А, ты хочешь знать, чего мы от тебя хотим?
- Конечно.
- Ну, слушай! Мы хотим в твоем дворе сжечь чучело предателя, врага
несчастного народа, спекулятора, аристократа, который сказал, что рабочий на
пятнадцать су в день может жить как вельможа!
- Я никогда не говорил этого! Боже меня сохрани! - вскричал перепуганный
Ревельон.
Но его слова - их повторил толпе человек у зарешеченного окошечка - были
встречены шиканьем и свистом, которые взмыли под самые крыши соседних домов,
подобно пару, вырывающемуся из котла с асфальтом, когда открывают крышку.
И тут Ревельон, словно в ответ на эти вопли, услышал у себя за спиной
голос:
- Закрывайте, господин Ревельон, закрывайте! Он обернулся и увидел Оже.
В нескольких шагах позади, с крыльца дома, дочери фабриканта со слезами на
глазах умоляли отца отойти от ворот.
- Закрывайте, сударь! Закрывайте! - повторил Оже. Ревельон захлопнул
окошечко.
И сразу раздался грозный рев проклятий; на ворота обрушились тысячи
ударов, словно толпа только и ждала, когда закроется это окошечко, чтобы открыть
военные действия.
Оже подтолкнул Ревельона в сторону дочерей и нескольких рабочих,
оставшихся верными хозяину:
- Бегите! Бегите!
- Бежать! Но почему? - спросил Ревельон. - Я не сделал ничего дурного этим
людям!
- Послушайте их, - сказал Оже и, вытянув руку, показал Ревельону на
ворота, за которыми убийцы кричали: "Смерть ему! На фонарь! "
Толпа уже подумала о двойной пользе, какую можно извлечь из длинной
железной длани, что до сих пор служила только для подвески фонарей.
Так как правительство больше не хотело вешать от своего имени, народ,
чтобы не дать погибнуть этому замечательному общественному институту, захотел
вешать от собственного имени.
Ревельон, охваченный ужасом, потерявший дар речи, дал уговорить себя и,
бежав вместе с дочерьми через сад, куда еще не ворвалась толпа, смог, сделав
большой крюк, укрыться в Бастилии.
"Ну, теперь поглядим, что здесь произойдет! " - решил Оже.
* LVII. ГЛАВА, В КОТОРОЙ УДАРЯЕТ МОЛНИЯ
Ворота, однако, не поддавались.
Кстати, нападавшие не могли не оглядываться по сторонам и видели в какихто
двухстах шагах силуэт Бастилии; этому гранитному великану было достаточно
поднести зажженный фитиль к одной-двум пушкам, чтобы уничтожить собравшихся у
дома Ревельона людей, которые еще боялись производимого ими шума.
Оторвав взгляды от зубцов Бастилии, нападавшие высматривали каждый угол
улицы, откуда, как они ожидали, может появиться стража, грозная стража с площади
Дофина!
Кое-кто в толпе с тревогой вглядывался в окна Ревельона, не доверяя их
молчанию, ибо из-за жалюзи мог высунуть свое расширяющееся жерло тромблон и дать
по скоплению людей свой страшный залп, ни одна пуля которого не пролетит мимо
цели.
К тому же надо было выполнять пункты объявленной программы и сжечь
пресловутое чучело Ревельона.
В эту секунду какой-то усердный исполнитель поднес факел к связке соломы,
и занялся огонь.
Сумерки - лучшее время для фейерверков! Мы говорили, что с самого начала
ворота были закрыты и заперты накрепко, но от огня дубовые створки пошли
трещинами и стали весело потрескивать; вскоре весь дом заволокло дымом.
Аутодафе дома Ревельона длилось уже больше часа; бунт бушевал полдня, но
ни одна перевязь, ни одна шляпа с галунами, ни один штык в предместье не
показались.
Чем объяснялась эта бездеятельность властей? Надо с грустью признать: по
всей вероятности, она исходила от королевского двора.
На этот день, 27 апреля, назначали открытие Генеральных штатов. Двор,
которому был известен состав депутатов, ничего так не боялся, как этого
открытия, уже перенесенного на 4 мая; двору необходимо было добиться, чтобы
Генеральные штаты не открылись и 4 мая, как они не открылись 27 апреля.
На что же надеялся двор? Двор рассчитывал, что к этой банде из пятисот -
шестисот негодяев и к сотне тысяч зевак, наблюдающих за ними, присоединится
тридцать - сорок тысяч голодных и безработных рабочих; что ограбление дома
Ревельона пробудит у бедняков роковое желание последовать этому примеру; что они
разграбят дюжину богатых особняков, и это будет вполне обоснованным предлогом
для того, чтобы отложить заседание Генеральных штатов и стянуть войска в Париж и
Версаль.
Поэтому ничто не мешало мятежникам из предместья Сент-Антуан. Вследствие
этого около трех часов дня общее напряжение начало ослабевать; дом Ревельона
никто не защищал, соседи не вмешивались, власти не предпринимали карательных мер
- следовательно, можно было действовать без оглядки и боязни.
В четыре часа мятежники смело взялись за ворота и стали серьезно
готовиться штурмовать ограду.
Только в эти минуты подошло подразделение стражников и вступило в
переговоры с нападавшими.
Это подразделение, кстати, было слишком слабым и не способным ни на что,
кроме переговоров.
Поняв это, мятежники, ободренные притворным сопротивлением стражников,
продолжили осаду дома.
Тогда и прозвучали первые выстрелы; но было уже слишком поздно: люди
разгорячились. В ответ на выстрелы полетели камни, стражники потерпели поражение
и обратились в бегство.
Когда избитые камнями стражники бежали, нападавшим оставалось лишь штурмом
взять дом.
Они даже не дали себе труда высадить дверь: приставив к стенам лестницы,
мятежники проникли в дом через окна, и те, что залезли первыми, распахнули двери
и окна перед оставшимися во дворе. Но в то время, когда нападавшие карабкались в
окна, загорелся склад обоев. Почему это произошло? Об этом никто так и не узнал.
Возникла страшная неразбериха; каждый поступал согласно своим склонностям
и стремлениям: одни рассыпались по комнатам и выбрасывали из окон мебель; другие
бросились в винный погреб; самые рассудительные искали кассу.
Туда-то мы и приведем нашего читателя, если он разрешит нам это сделать.
Касса Ревельона находилась в небольшом здании, выходившем на отдельный
двор, где брали пробы красок.
Касса была на втором этаже и состояла из довольно просторной комнаты,
служившей конторой и расположенной между маленькой прихожей, через которую в нее
входили, и кабинетом, куда вела отдельная дверь.
В этом маленьком кабинете и стояла касса.
Этот внушительный предмет обстановки представлял собой большой деревянный
сундук, который, даже когда он был пустой, с трудом могли бы передвинуть трое
мужчин. Железные засовы (металла на них не пожалели), гвозди с огромными
шляпками, ручки, кованые углы, висячие замки предохраняли сундук и от руки
времени, и от рук воров.
Вход в кабинет отыскать было нелегко. Туда вела небольшая винтовая
лестница; знать это могли только рабочие.
Грабители же предпочли рассеяться по дому Ревельона; они взламывали
секретеры, били зеркала и хватали все, что представляло хоть какую-то ценность.
Когда во двор ворвалась толпа, Оже укрылся в кассе. Отсюда он наблюдал за
тем, как бушует буря: красноватые облачка пламени и едкий дым начали проникать
во двор, как будто они стремились отыскать свежий воздух и небо.
Сидя на сундуке, Оже смотрел на этих одержимых, метавшихся словно полчище
бесов в аду.
Расположившись за железной решеткой маленького кабинета, Оже, казалось,
ждал, когда мятежники ворвутся и в его святилище.
Но - какое странное, почти чудесное избавление! - никто Оже не беспокоил,
ибо грабители неистовствовали в другой стороне.
Кстати, все чаще слышались выстрелы: это из предместья подошел отряд
солдат французской гвардии под командованием г-на дю Шатле - правда, отряд
насчитывал самое большее человек двадцать пять или тридцать.
На звук стрельбы Оже подошел к выходящему на улицу окну и увидел, как
упало несколько человек. Не зная, сколько пришло солдат французской гвардии, он
должен был предположить, что их вполне достаточно, чтобы подавить бунт.
- Я пропал! - прошептал Оже. - Кассу грабители не тронули, через полчаса
солдаты станут хозяевами положения.
И он от отчаяния рвал на себе волосы.
- Хорошо! - вдруг воскликнул он. - А если я сам сделаю то, чего не сделали
эти глупцы?
Оже спустился в небольшой двор, бросил горящую бумагу в бак со скипидаром
- тот с шипением вспыхнул, и красновато-зеленая струя огня, словно змея,
поползла по стене.
Он увидел, как загорелись в чанах краски, разведенные на эфирных маслах,
услышал, как трещит деревянная обшивка стен, и, открыв сундук, достал из него
мешок с золотыми монетами, которые, как нам уже известно, были сложены
аккуратными столбиками.
Потом он снова закрыл сундук, подбежал к выходившему во двор окну, которое
уже лизали языки пожара; чтобы пламя быстрее охватило сундук, он облил его
эфирным маслом и жиром для лампы, затем поджег, поднеся к нему подсвечник.
Лицо злодея, озаренное отблесками пламени, было безобразно: по его
зловещему взгляду и по его радостной улыбке можно было бы подумать, что это
некий адский дух, упорно стремящийся разорить несчастного Ревельона!
Огонь разгорался и уже охватил сундук (в нем остались лишь ценные бумаги
на крупную сумму, которые Оже были ни к чему и даже могли его разоблачить, если
бы он имел неосторожность их взять), когда за спиной Оже раздался чей-то
возглас:
- О подлец! К тому же вы еще и вор!
Оже обернулся: голос принадлежал Инженю; мертвенно-бледная, она застыла на
пороге, едва переводя дух.
Оже выронил подсвечник, покатившийся по полу, и был вынужден прислониться
к стене как для того, чтобы держаться на ногах, так и пытаясь скрыть мешок с
монетами; он обхватил его руками, и золотые монеты тихонько звякнули.
- Вы? - пробормотал он. - Как вы здесь оказались?
- Да, я! - воскликнула Инженю. - Наконец-то я разоблачила все ваши личины!
Оже провел по лбу вспотевшей ладонью и машинально опустил руку в боковой
карман куртки, где нащупал рукоятку довольно большого и очень острого ножа,
который в случае необходимости мог служить кинжалом.
Впрочем, Оже еще не знал, на что ему может пригодиться этот нож. Он
растерялся и не верил своим глазам.
Инженю (он знал, что она ушла из дома и должна вернуться только вечером)
застигла его на месте преступления - за поджогом и воровством!
Эта кроткая и непорочная женщина, олицетворение невинной добродетели,
предстала перед ним словно Немезида: ее глаза горели местью, ее жесты грозили
карой.
Почему она оказалась в кассе? Объяснить это совсем легко.
В час дня Инженю, как обычно, вышла из дома; то был день исполнения ее
нежных грез: близ Клиньянкура у нее было назначено свидание с Кристианом.
Свидание, как всегда, промелькнуло мгновенно: находясь вдвоем, молодой
человек и молодая женщина теряли представление о времени; лишь с наступлением
вечера они поняли, что пора возвращаться.
Кристиан проводил Инженю почти до дома; условившись о дне и часе нового
свидания, они расстались.
В тот день они, конечно, слышали в предместье шум; но, поскольку
невозможно было понять, чем он вызван, а значит, нужно ли его опасаться,
Кристиан задворками провел Инженю почти до самой садовой калитки и здесь
расстался с ней.
Инженю нашла калитку открытой; потом она заметила клубы дыма над домом,
услышала крики во дворах и жилых помещениях.
Подойдя ближе, она увидела бегущих с громкими криками людей и поняла, что
весь этот шум, все эти вопли доносятся из дома Ревельона.
Смелая, как любое целомудренное и чистое создание, Инженю подумала, что
Ревельон, конечно, подвергается опасности, и вбежала в комнаты.
Их заполняли разъяренные люди, которые искали фабриканта.
Так как нетрудно было убедиться, что они его не нашли, Инженю решила, что,
по всей вероятности, Ревельон, либо спасаясь от расправы мятежников, либо
пытаясь спасти свои деньги, укрылся в кассе, и прибежала туда.
Мы видели, что она вошла в кассу в ту самую минуту, когда Оже поджигал
сундук и дом, чтобы украсть золото.
Именно тогда Инженю, увидев эту чудовищную картину, забыла обо всем и
закричала: "О подлец! К тому же вы еще и вор! "
Оже, опомнившись от первого потрясения, понял всю опасность своего
положения.
Эта женщина должна стать либо его сообщницей, либо его жертвой.
Он слишком хорошо знал Инженю и ее нравственные принципы, чтобы хоть на
миг понадеяться, что она согласится молчать.
Однако он все-таки попытался уговорить Инженю и дрогнувшим голосом сказал:
- Дайте мне пройти! Наши судьбы уже ничто не связывает: вы беспрестанно
обижали и унижали меня. Я вам больше не муж, вы мне не жена; дайте мне пройти!
Инженю поняла: настал час, который должен навсегда разлучить ее с мужем,
тот час, о котором она постоянно молила Небеса.
- Пропустить вас? - спросила она.
- Так нужно! - воскликнул Оже.
- Отпустить вас с золотом господина Ревельона?
- Кто вам сказал, что это золото господина Ревельона?
- Не вы ли взяли его из кассы?
- Разве я не могу держать собственные деньги в кассе господина Ревельона?
- Где господин Ревельон?
- Разве вы оставили его под моим присмотром?
- Берегитесь, несчастный! Вы даете мне тот же ответ, что Каин дал Богу
после убийства Авеля.
Оже молчал, но попытался пройти.
Однако Инженю, загораживая дверь, громко кричала:
- Вор! Вор!
Он остановился, не зная, как быть дальше: его невыносимо искушал дьявол.
- Вор! Вы, наверное, и убили господина Ревельона! - продолжала кричать
Инженю. - Это вы подожгли его дом, вы погубили все, чем сами пользовались. Вор и
убийца! Отдайте хотя бы это золото, которое завтра останется, быть может, у
ваших благодетелей единственной возможностью прожить.
- Ах, вот как! Вы называете меня убийцей? - с угрюмой улыбкой спросил Оже.
- Да! Убийца! Убийца!
- И при этом хотите, чтобы я вернул вот это золото? - Оже бесстыдно
показал Инженю мешок с монетами.
- Конечно, я хочу, чтобы вы его отдали.
- Если я его не отдам, вы на меня донесете?
- Да! Хочу, чтобы все знали, какое вы развращенное чудовище!
- Ну, нет! Вы не скажете ничего, не скажете, госпожа Оже! - прошипел
негодяй голосом, в котором не осталось ничего человеческого.
И он снова опустил руку в карман.
Инженю заметила это движение и поняла его смысл.
- Держите вора! - закричала она, пытаясь открыть окно, стекла в котором
начали разлетаться на мелкие осколки под воздействием жаркого пламени.
Но довольно густой дым, заполнявший комнату через разбитые стекла, помешал
Инженю снова позвать на помощь.
Оже бросился на нее, схватил за горло и, запрокинув назад ее голову,
вонзил в грудь, чуть выше сердца, нож, который он раскрыл еще в кармане.
Хлынула кровь, и Инженю с приглушенным хрипом упала на пол.
Оже, судорожно прижав к груди мешок с золотыми монетами (за него он только
что заплатил убийством), словно тень, быстро выскользнул в открытую дверь, но
споткнулся о две ступеньки, отделявшие комнату от прихожей.
В эти несколько мгновений он мог услышать, как в комнате, откуда он
выбежал, обрушились стена и потолок, и увидеть, как сквозняк раздул пламя.
Но Оже не мог видеть и не увидел, что в ту же секунду в обгоревшем окне
показались два белых края лестницы и по ней в комнату пролез мужчина с
почерневшим от копоти лицом и опаленными огнем волосами.
- Инженю! - звал он. - Инженю!
Это был Кристиан; он ничего не замечал, не слышал шума и не обращал
внимания на громкие крики, пока был рядом с Инженю, но едва она ушла, сразу
сообразил, что в предместье случилось нечто из ряда вон выходящее.
Он выскочил из фиакра, подбежал к ближайшей группе людей и узнал, что
происходит.
Рабочие Ревельона грабят и жгут дом своего хозяина, объяснили ему, убивают
всех, кто в нем живет.
Но там жила Инженю с отцом!
Только что, простившись с ним, Инженю вошла в дом.
Что с ней будет в этой чудовищной неразберихе?
Наверное, еще не поздно догнать и спасти ее!
Кристиан бросился следом за возлюбленной.
Он прекрасно знал садовую калитку, через которую Инженю дважды выходила к
нему на свидание, и прибежал туда.
Потом Кристиан, продираясь сквозь толпы людей - при этом он то награждался
ударом, то получал рану, то обжигал ноги, то рвал одежду во многих местах, -
все-таки сумел проникнуть в маленький двор.
Отсюда он и заметил в окне две движущиеся тени. Кристиан узнал Оже и
догадался, что там Инженю.
Кстати, пламя было достаточно ярким, чтобы он снизу смог разглядеть ее
лицо.
Послышался крик.
Он показался Кристиану зовом о спасении; кричавшая женщина просила помощи.
Поэтому Кристиан, терзаемый тревогой, огляделся и, заметив под навесом
никем не тронутую еще лестницу, схватил ее, приставил к стене; выбив кулаком
раму, он, зажав в зубах шпагу, проник в кассу в ту минуту, когда несчастная
женщина, жертва собственных честности и храбрости, упала среди дымящихся
обломков.
Спрыгнув на пол, Кристиан позвал истошным голосом:
- Инженю! Инженю!
В ответ на этот крик, на это имя, чья-то белая фигура поднялась из-под
кучи обломков и встала на пути Кристиана.
Шепот, напоминающий возглас радости и благодарности, сорвался с уст
молодой женщины.
Этот нечленораздельный возглас свидетельствовал о
том, в какой мучительной агонии находилась та, что его издала.
Кристиан узнал голос Инженю, а затем увидел ее - окровавленную и теряющую
последние силы.
Прежде чем она снова упала, он обнял ее за талию и подхватил на руки.
Нельзя было ни секунды оставаться в этом пекле: Кристиан нес молодую женщину, а
кровь ручьем хлестала из раны, нанесенной кинжалом Оже, заливая плечо юноши и
оставляя длинный след на дымящихся обломках; Кристиан нес ее, свою скорбную и
дорогую ношу, мимо убитых и раненых, под градом пуль и под свист камней;
Кристиан нес ее, задыхающийся от дыма, обожженный пламенем, израненный обломками
рухнувшего потолка; Кристиан нес ее через зияющие провалы в лестницах, через
дворы и остановился лишь в саду.
Он не сделал по двору и десяти шагов, как у него за спиной маленькое
строение обрушилось и до неба взметнулся вихрь огня, пыли и душераздирающих
воплей; грохот был слышен издалека, отблески пламени видны далеко вокруг!
* LVIII. ПОРТРЕТ
Никто не заметил пробегавшего мимо молодого человека, настолько все были
заняты собой, настолько яростно каждый был поглощен либо грабежом, либо
разрушением.
Одни дрались, другие крушили все подряд, третьи воровали.
В этом несчастном доме, ставшем жертвой невиданной оргии алчности, мести и
ярости, господствовало ни с чем не сравнимое соперничество воровства, разрушения
и убийства.
Пока солдаты французской гвардии, ведущие бой за оградой, постепенно
завладевали улицей и домами, из окон которых было удобно вести огонь по дому
Ревельона, теснимые ими грабители скапливались в винных погребах, высаживали у
бочек днища и до одури пили все, что попадалось под руку: водку, вино, винный
спирт, ликеры и скипидар.
Поэтому многие из этих негодяев, предпочитая погибнуть пьяными, умирали от
отравления.
Кристиан разорвал носовой платок, намочил обрывки ткани в садовом пруду и,
приложив холодный компресс на грудь Инженю, побежал с ней дальше, не веря, что
сможет унести ее слишком далеко от рокового дома.
На бегу Кристиан множество раз прижимал к своему сердцу трепещущее сердце
Инженю, осыпал поцелуями ее губы, уже отмеченные печатью смерти, и в неистовом
порыве отчаяния двигался, сам не зная куда, прося у Бога только одного: умереть
вместе с Инженю и вместе с ней лечь в землю!
Итак, Кристиан, обезумевший, с дико горящими глазами бежал с драгоценной
ношей, держа руку на сердце девушки и ощущая его последнее трепетание; иногда
он, теряя голову от горя, со стоном останавливался, чтобы перевести дух и
покрасневшим платком вытереть раненой кровь.
Мысли покинули его: видя, что Инженю становится все бледнее и холоднее, с
каждой секундой приближаясь к смерти, Кристиан и для себя молил только смерти.
Неожиданно Кристиана остановил его добрый ангел. "Почему бы не попытаться
спасти Инженю? " - шепнул он ему. Кристиан вскрикнул от радости: ему
представились совсем иные действия. "Да, спасти ее, - бормотал он. - Я спасу ее,
спасу! И жизнью она будет обязана мне! "
Мимо проезжал фиакр; Кристиан окликнул его.
К счастью, экипаж оказался незанятым и подъехал к молодому человеку.
- Бог мой! Что случилось, мой юный сеньор? - спросил кучер.
- Случилось, друг мой, то, что меня с сестрой застиг бунт в предместье
Сент-Антуан, - ответил Кристиан, - и ее ранили.
- Ах, какая жалость! - воскликнул кучер, спрыгнув с козел фиакра. - И даже
ранили очень опасно, ведь ваша одежда залита кровью.
Добрый человек распахнул дверцу фиакра, куда забрался Кристиан, положив
Инженю к себе на колени.
- Вам ведь нужен хирург, мой юный сеньор?
...Закладка в соц.сетях
