Жанр: Классика
Инженю
...тиры большой салон, где Дантон устроил себе кабинет. Благодаря
этому прибавлению молодой семье стало удобнее: Дантон со своей мощной жизненной
энергией укрылся в просторном кабинете, а жене, сыну и кухарке - единственной
прислуге в доме - предоставил все остальное в квартире, которая состояла из
большой общей кухни, служившей и отчиму и пасынку, прихожей, спальни и гостиной.
В эту гостиную, украшенную портретами г-жи Рикорден и г-на Шарпантье-отца,
и ввели Марата. Два этих портрета воплощали законченные типы тогдашней буржуазии
и только лучше оттеняли портрет, на котором Дантон был изображен во весь рост:
он стоял, вытянув руку, и словно хотел сойти с холста; картина эта, если ее
рассматривать вплотную, представляла собой эскиз, в котором нельзя было ничего
разобрать; но, когда вы отступали на несколько шагов, изучая ее с некоторого
расстояния, все эти положенные густым слоем краски словно прояснялись и перед
вами возникал набросок - это верно, - но набросок живой, полный огня и таланта.
Его за несколько часов сделал Друг Дантона - молодой человек по имени Жак Луи
Давид.
Если не считать портретов, квартира была крайне проста, только в некоторых
вещах, таких, как вазы, подсвечники, настольные часы, угадывалось скрытое
стремление ее хозяев к роскоши, страстное желание видеть вокруг себя позолоту.
В ту минуту, когда Дантон позвонил, все в доме - молодая жена, ребенок,
собака, - узнав его по звонку, бросились к двери; но, когда она открылась и за
спиной хозяина дома все увидели странного гостя, которого он привел, женщина в
испуге отпрянула, ребенок заплакал, собака залаяла.
Лицо Марата слегка скривилось.
- Простите, дорогой мой гость, - сказал Дантон, - к вам здесь еще не
привыкли и...
-... и я всех пугаю, - закончил Марат. - Не извиняйтесь, ни к чему: мне
это знакомо!
- Милая моя Габриель, - сказал Дантон, целуя жену, как мужчина, который в
чем-то провинился и хочет, чтобы его простили, - я встретил этого господина в
Пале-Рояле. Он выдающийся врач, более того - философ; он любезно согласился
принять сделанное мной предложение отобедать у нас.
- Если ты, мой дорогой Жорж, привел гостя, то он может быть уверен, что
здесь его примут радушно; правда, об этом не знали ребенок и собака...
- Собака держит ухо востро, я вижу, - ответил Марат. - Кстати, я заметил
одну особенность, - прибавил он с восхитительным бесстыдством, - что по натуре
своей собаки - большие аристократы.
- Кто-нибудь из приглашенных пришел? - спросил Дантон.
- Нет... Только повар.
Госпожа Дантон произнесла последние слова с улыбкой.
- Ты предложила ему свою помощь? Ведь ты сама, милая моя Габриель, тоже
отлично готовишь!
- Да, и мне стало стыдно, что от моих услуг отказались.
- Неужели? .. Значит, ты ограничилась сервировкой?
- Тоже нет.
- Как нет?
- Нет. Двое слуг принесли все: столовое белье, столовое серебро,
канделябры.
- Неужели он полагает, что у нас ничего нет? - принимая гордый вид и
нахмурив брови, спросил Дантон.
- Он сказал, что вы обо всем договорились, и пришел готовить только на
этом условии.
- Хорошо! Оставим его в покое, он оригинал... Слышишь, звонят, дитя мое,
пойди взгляни, кто там пришел.
Потом, повернувшись к Марату, он сказал:
- Я перечислю вам наших сотрапезников, мой дорогой гость... Это, прежде
всего, ваш собрат, господин доктор Гильотен; Тальма и Мари Жозеф де Шенье,
неразлучная пара; Камилл Демулен, дитя, мальчишка, но мальчишка гениальный...
Ну, кто еще? Вы, моя жена и я, вот и все... Ах, да, забыл, Давид. Я пригласил
моего отчима, но он считает, что мы для него слишком блестящее общество; он
добрый и превосходный провинциал; он чувствует себя в Париже совсем чужим и,
стеная, просит позволить ему вернуться к себе в Арси-сюр-Об... А, это ты,
Камилл? Входи, входи же!
Эти слова были обращены к невысокому человеку лет двадцати шести -
двадцати восьми, но выглядевшему едва на двадцать. Он явно был своим человеком в
доме, ибо, встреченный всеми так же дружелюбно, как неприязненно приняли Марата,
задержался в прихожей, чтобы пожать руку г-же Дантон, поцеловать ребенка,
приласкать собаку.
Услышав приглашение Дантона, он вошел в комнату.
- Откуда ты явился? - поинтересовался Дантон. - У тебя такой ошарашенный
вид.
- Я ошарашен? Ничуть! - ответил Камилл, швырнув на стул шляпу. - Хотя
представь себе... Ах, простите, сударь...
Он только что заметил Марата и поклонился ему; Марат поклонился в ответ.
- Представь себе, я из Пале-Рояля, - продолжал Демулен.
- Но мы тоже оттуда, - заметил Дантон.
- Я знаю. Я волновался и очень удивился, не найдя тебя под липами, где мы
назначили встречу.
- Ты узнал там новость?
- Да, об отставке этого мерзавца де Бриена и о возвращении господина
Неккера! Все это прекрасно... Но я-то ходил в Пале-Рояль за другим...
- За чем же?
- Я думал найти там одного человека, настроенного бросить мне вызов, и
поскольку я был намерен его принять...
- Постой! И кого ты искал?
- Змея Ривароля или аспида Шансене...
- По какому поводу?
- По поводу того, что эти негодяи поместили меня в свой "Маленький
альманах наших великих людей".
- А какое тебе до этого дело? - спросил Дантон, пожав плечами.
- Ты спрашиваешь, какое дело... Дело в том, что я не желаю, чтобы меня
располагали между господином Дезессаром и господином Деромом, по имени Эжен;
между человеком, написавшим скверную пьесу "Любовь-избавительница", и человеком,
не написавшим ничего.
- Ну, а сам ты что написал, чтобы быть таким придирчивым? - рассмеялся
Дантон.
- Я?
- Да, ты.
- Ничего, но, ручаюсь тебе, напишу. Впрочем, я ошибаюсь: да, черт побери,
я сочинил четверостишие, которое и послал им... Ах, я их недурно отделал!
Послушай, это чистейший Марциал, древнеримский поэт:
В трактире знаменитом "Сброд" Играет каждый свою роль: Там Шансене полы
скребет, Кастрюли чистит Ривароль!
- И ты подписал его? - спросил Дантон.
- Конечно! Ради этого я и ходил в Пале-Рояль, где они оба торчат целыми
днями... Я надеялся получить ответ на мое четверостишие... И что же? Я остался
при своих, как говорит Тальма.
- Они не стали с тобой разговаривать?
- Они, мой дорогой, сделали вид, будто не замечают меня.
- Неужели, сударь, вас еще волнует, что о вас говорят или пишут? -
поинтересовался Марат.
- Да, сударь, волнует, - сказал Камилл. - Признаюсь, я весьма узявимый.
Вот почему, если когда-нибудь я сделаю что-либо в литературе или политике, то
создам газету и...
- И что же вы скажете в вашей газете? - послышался из прихожей чей-то
голос.
- Я скажу, мой дорогой Тальма, - ответил Камилл, узнав голос великого
артиста, начинавшего в то время свою театральную карьеру, - скажу, что в тот
день, когда вы получите прекрасную роль, вы станете первым трагиком мира.
- Прекрасно, такая роль у меня уже есть, - сказал Тальма, - а вот и
человек, который мне ее подарил.
- Ах, это ты, Шенье! Здравствуй! Значит, ты разродился новой трагедией? -
прибавил Камилл, обращаясь к вновь пришедшему.
- Да, мой друг, - отозвался Тальма, - это великолепное творение,
называемое "Карл Девятый", он читал сегодня в театре, и приняли пьесу
единогласно. Я буду играть Карла Девятого, если только правительство разрешит
поставить ее... Представь себе, этот болван Сен-Фаль отказался от роли: он
находит, что Карл Девятый - персонаж несимпатичный! .. Симпатичный Карл Девятый!
Что ты на это скажешь, Дантон? Я, например, надеюсь сделать его омерзительным!
- Вы правы с точки зрения политики, сударь. Правильно изображать королей
омерзительными, - вмешался в разговор Марат. - Но, наверное, вы окажетесь
неправым с точки зрения истории.
У Тальма было очень слабое зрение; он подошел поближе к тому, кто к нему
обратился, но чей голос он не узнал - Тальма прекрасно знал все голоса, которые
он слышал в доме Дантона, - и посреди рассеявшейся завесы близорукости
разглядел, наконец, Марата.
Вероятно, открытие было не из приятных, ибо Тальма застыл как вкопанный.
- Так что же? - спросил Марат, заметив, что произвел на актера такое же
впечатление, как и на г-жу Дантон, ребенка и собаку.
- Я, сударь, - сказал, несколько смутившись, Тальма, - прошу вас
разъяснить мне вашу теорию.
- Моя теория, сударь, такова: дело в том, что если бы Карл Девятый
позволил гугенотам добиться своего - здесь, заметьте, меня нельзя обвинить в
пристрастности, - то протестантство стало бы государственной религией, а
семейство Конде - королями Франции; в этом случае с нашей страной произошло бы
то же, что с Англией, - мы бы остановились в нашем развитии, и методический ум
Кальвина пришел бы на смену той беспокойной деятельности, которая стала
отличительной чертой католических народов и толкает их на осуществление
заповедей Христа. Христос обещал нам свободу, равенство, братство; англичане
раньше нас получили свободу, но, запомните, сударь, мы раньше их добьемся
равенства и братства, и этим благодеянием будем обязаны...
- Священникам!? - насмешливо перебил его Шенье.
- Не священникам, господин де Шенье, - ответил Марат, делая ударение на
дворянской приставке "де", от которой автор "Аземиры" и "Карла Девятого" тогда
еще не отказался. - Повторяю, не священникам, а религии, ибо религия приносит
нам благо, а священники творят зло. Неужели вы внесли другую мысль в вашу
трагедию "Карл Девятый"? Если это так, то вы впадете в заблуждение.
- Если я заблуждаюсь, пусть публика опровергнет ошибку.
- Вы, дорогой господин де Шенье, снова приводите мне весьма неубедительный
довод, и я подозреваю, что вы, следуя ему в вашей трагедии "Аземира", как мне
представляется, готовы следовать ему и в вашей трагедии "Карл Девятый".
- Моя трагедия "Аземира", сударь, не была представлена публике; ее играли
при дворе, а вы знаете мнение Вольтера об этик знатоках:
Париж очаровали вы,
Двор явно недоволен вами:
Большие господа, Гретри,
Большими славятся ушами. [Пер. М.Кудинова]
- О да, сударь, и, разумеется, не мне спорить с вами на этот счет! Но
выслушайте то, что я хочу сказать, ибо не желаю быть обвиненным в
непоследовательности... Может оказаться, что однажды до вас дойдут слухи, будто
Марат преследует религию, Марат не верит в Бога, Марат требует рубить головы
священникам. Я потребую казнить священников, сударь, но сделаю это лишь потому,
что буду чтить религию, а главным образом потому, что буду веровать в Бога.
- И если вам выдадут головы, которые вы требуете, господин Марат, - сказал
небольшого роста человек лет сорока - сорока пяти, вошедший в комнату, - то
советую вам воспользоваться орудием, которое я сейчас изготовляю.
- Ах, это вы, доктор? - спросил Дантон, повернувшись к новому гостю, с
которым он не успел поздороваться, так как с интересом прислушивался к беседе
Шенье с Маратом.
- Как, господин Гильотен? - удивился Марат, не без почтительности
поклонившись ему.
- Да, это господин Гильотен, - промолвил Дантон, - он прекрасный доктор,
господин Марат, но еще более прекрасный человек... И что за орудие вы
изготовляете, милый мой доктор, как оно называется?
- Вы спрашиваете, дорогой друг, как оно называется? Не сумею вам этого
сказать, ибо еще не дал ему имени; но имя - пустяк по сравнению с вещью.
Потом, обернувшись к Марату, он продолжал:
- Вероятно, вы меня не знаете, сударь, но если узнаете, то убедитесь, что
я истинный филантроп.
- Я знаю о вас все, что можно знать, сударь, - возразил Марат с
учтивостью, которой он не проявлял до прихода доктора Гильотена. - То есть мне
известно, что вы не только один из самых ученых людей нашего времени, но один из
лучших патриотов, какие только есть. Ваша диссертация, защищенная в университете
Бордо, премия, полученная вами на медицинском факультете, ваше суждение о
Месмере, удивительные исцеления, наконец, каждодневные операции - вот что я знаю
о вашей учености; составленная вами петиция граждан, проживающих в Париже, - вот
что я знаю о вашем патриотизме. Теперь я скажу больше: мне даже кое-что известно
об упомянутом вами орудии. Это ведь машина для отрубания голов?
- Неужели, доктор, вы, именуя себя филантропом, изобретаете машины,
убивающие людей? - вскричал Камилл.
- Да, господин Демулен, - серьезно ответил доктор, - и изобретаю их именно
потому, что я филантроп. До нынешнего дня общество, допуская смертную казнь, не
столько наказывало, сколько мстило за себя. Что такое все эти казни на костре,
колесованием, четвертованием, посредством кипящего масла, с помощью
расплавленного свинца? Разве это не продолжение пыток, которые ваш замечательный
король смягчил, хотя и не отменил? Господа, какую цель преследует закон, когда
он карает? Закон хочет уничтожить виновного; так вот, любое наказание должно
состоять в потере жизни, а не в чем-либо ином; прибавлять лишнюю боль к казни -
это преступление, равное любому преступлению, которое может совершить
преступник!
- Надо же, доктор! - воскликнул Дантон. - Неужели вы верите, что можно
уничтожить человека, этот столь великолепно устроенный организм, который
цепляется за жизнь всеми желаниями, всеми чувствами, всеми способностями;
неужели вы думаете, что можно уничтожить человека без боли, подобно тому как
шарлатан вырывает зуб?
- Именно, господин Дантон! Да, да, и еще раз да, без боли! - еще более
возбудившись, вскричал доктор. - Я полностью уничтожаю человека; уничтожаю так,
как уничтожает электричество, как испепеляет молния; я истребляю, как истребляет
Бог, и это высшая справедливость!
- И каким же способом вы истребляете? - спросил Марат. - Расскажите мне,
пожалуйста, если это не секрет. Вы не можете себе представить, как меня
интересует ваш рассказ.
- Ну хорошо! - сказал Гильотен, облегченно вздохнув, словно он оказался на
верху блаженства от того, что обрел, наконец-то, достойного слушателя. - Так
вот, сударь, объясняю вам суть дела: моя машина - совершенно новая и простая
машина... Когда вы ее увидите, вас потрясет ее простота; вас также поразит, что
столь несложная машина не была создана за шесть тысяч лет! Представьте себе,
сударь, платформу, некое подобие маленькой сцены... Господин Тальма, надеюсь, вы
тоже слушаете?
- Черт возьми, конечно, слушаю! - отозвался Тальма. - И уверяю вас, меня
это интересует столь же сильно, как и господина Марата.
- Так вот, я уже сказал: представьте себе платформу, некое подобие
маленькой сцены, куда ведет пять-шесть ступеней - их количество значения не
имеет... На этой сиене я ставлю два столба, у их подножия устраиваю что-то вроде
маленькой кошачьей лазейки, верхняя часть которой подвижная и располагается над
приговоренным, чья шея находится в этой лазейке; на верху этих двух столбов я
устанавливаю нож, отягощенный противовесом в тридцать или сорок фунтов и
удерживаемый на веревке; эту веревку я отпускаю, даже не прикасаясь к ней, с
помощью пружины нож скользит вниз по двум хорошо смазанным пазам; приговоренный
к казни ощущает на шее лишь легкий холодок, затем - раз! - и головы нет.
- Тьфу ты, ловко придумано! - воскликнул Камилл.
- Да, сударь, - согласился Гильотен, оживляясь все больше и больше, - и
эта операция, которая отделяет жизнь от материи, убивает, уничтожает, сражает
насмерть, времени эта операция занимает - угадайте сколько - меньше секунды!
- Да, меньше секунды, верно, - сказал Марат. - Но уверены ли вы, сударь,
что боль не продлится дольше самой казни?
- А как, скажите на милость, боль может существовать после жизни?
- Так же, черт возьми, как душа после смерти тела.
- Да, да, понимаю, - воскликнул Гильотен не без легкой досады,
объясняющейся тем, что он предвидел полемику, - вы верите в душу! Вы даже, в
отличие от спиритуалистов, которые утверждают, будто душа живет во всем теле,
отводите ей особое место: помещаете в голове. Это значит, что вы пренебрегаете
Декартом и следуете Локку, которого должны были бы, по крайней мере, упомянуть,
раз уж приняли часть его доктрины. О, если бы вы прочли мою брошюру о третьем
сословии! Я ведь читал вашу книгу о человеке и все, что вы написали, - ваши
труды об огне, о свете, об электричестве... Да, да, ваш воинственный дух,
потерпев неудачу в борьбе с Вольтером и философами, обрушился на Ньютона: вы
намеревались опровергнуть его оптику и предприняли множество поспешных,
увлекательных, но необоснованных опытов, пытаясь добиться их признания у
Франклина и Вольта; но ни тот ни другой не были согласны с вашими взглядами на
свет, господин Марат; посему позвольте и мне думать о душе иначе, нежели вы.
Марат выслушал выпад доктора Гильотена с невозмутимостью, которая сильно
удивила бы каждого, знающего раздражительный характер лекаря при конюшнях графа
д'Артуа; но для проницательного наблюдателя сама эта невозмутимость могла бы
послужить мерой той степени интереса, какой Марат проявлял к знаменитому орудию
доктора Гильотена.
- Хорошо, сударь, - сказал Марат, - пока я оставляю душу, поскольку она
вас так сильно пугает, и возвращаюсь к телу, ибо страдает оно, а не душа.
- Но ведь я убиваю тело, а оно не страдает.
- Однако уверены ли вы, что полностью убиваете его?
- Разве я не убиваю тело, отрубая голову?
- И вы совершенно уверены, что убиваете его на месте?
- Черт возьми! Конечно, раз он бьет по этому месту! - воскликнул Камилл,
неспособный отказать себе в удовольствии сочинить каламбур, сколь бы плохим тот
ни был.
- Да помолчи ты, несчастный! - оборвал его Дантон.
- Объясните, - попросил Гильотен.
- Извольте! Мое объяснение очень простое; вы помещаете центр ума в мозгу,
не так ли? Именно с помощью мозга мы думаем, и доказательством сему служит то,
что, если думаем мы много, у нас болит голова.
- Правильно, но центр жизни вы помещаете в сердце, - живо возразил
Гильотен, который заранее предвидел доводы своего оппонента.
- Согласен, давайте поместим центр жизни в сердце; но тогда, где у нас
окажется чувство жизни? В мозгу... Так вот, отделите голову от тела; возможно,
тело умрет, оно больше не будет страдать, это тоже возможно; но что, сударь,
делать с головой? Да, с головой!
- Как что делать?
- Голова, сударь, будет жить и, следовательно, мыслить до тех пор, пока
хоть капля крови будет оживлять мозг, а чтобы голова потеряла всю кровь,
потребуется, по крайней мере, восемь - десять секунд.
- Подумаешь! - вмешался в спор Камилл. - Восемь - десять секунд пролетят
мгновенно!
- Мгновенно?! - вскричал Марат, вскочив с места. - Неужели вы, молодой
человек, до такой степени не сведущи в философии, что станете измерять боль ее
продолжительностью, а не тем, что она поражает человека, не наличием ее, а ее
последствиями? Не забывайте о том, что, если невыносимая боль длится секунду,
она длится вечность; и если в этой невыносимой боли остается достаточно чувства,
чтобы человек, который ее претерпевает, сознавал, что ее прекращение означает
смерть, и если он, несмотря на эту невыносимую боль, готов терпеть ее и дольше,
чтобы продлить жизнь, не находите ли вы, что это уже недопустимая пытка?
- Постойте! Именно здесь мы с вами и расходимся, - заметил Гильотен. - Я
отрицаю, что люди при этом испытывают страдания.
- А я утверждаю это, - возразил Марат. - Кстати, казнь через отсечение
головы не нова; я наблюдал ее в Польше и России: преступника усаживают на стул,
в четырех-пяти шагах перед ним насыпают кучу песка, предназначенного для того,
чтобы, как на аренах Испании, засыпать кровь; палач отрубает голову ударом
сабли. Так вот, я собственными глазами видел, как обезглавленное тело встало,
пошатываясь, прошло два-три шага и упало лишь тогда, когда споткнулось о кучу
песка... Прошу вас, сударь, скажите, что ваша машина более быстрая, более
эффективная, что во время революции она дает преимущество уничтожать людей более
действенно, чем любая другая, и я встану на вашу сторону, ибо ваша машина уже
будет великой услугой, оказанной обществу, но разве нельзя сделать ее более
милосердной? Иначе, сударь, я это все отрицаю!
- Пусть, господа, - сказал Гильотен, - опыт убедит вас в моей правоте.
- О доктор, уж не хотите ли вы сказать, что на нас будут испытывать вашу
машину? - спросил Дантон.
- Нет, мой дорогой друг, ведь моя машина предназначена только для
преступников... Я хочу сказать, что мы сможем проводить опыты с головами
преступников, - вот и все.
- Тогда, господин Гильотен, встаньте рядом с первым приговоренным к
смертной казни, чью голову отрубят с помощью вашего орудия, в ту же секунду
поднимите эту голову, прокричите ей в ухо имя, которое человек носил при жизни,
и вы убедитесь, что она раскроет глаза и повернет их в вашу сторону; вот,
сударь, что вы увидите.
- Этого не может быть!
- Именно это вы и увидите, сударь, повторяю вам; и увидите - если,
конечно, вы сделаете то, что я вам советую, - потому, что сам я уже это видел.
Марат произнес эти слова с такой убежденностью, что никто, даже доктор
Гильотен, больше не пытался отрицать, что в отрубленных головах сохраняется если
не жизнь, то способность чувствовать.
- Но все-таки, доктор, я, несмотря на ваше описание, не совсем точно
представляю себе вашу машину, - заметил Дантон.
- Держи, - сказал, встав со стула и подавая рисунок
Дантону, молодой человек, который вошел никем не замеченный (столь
оживленный был разговор), сел в сторонке и карандашом сделал на листке бумаги
эскиз страшной машины, какую описал г-н Гильотен. - Возьми, Дантон, вот эта
штука... Теперь представляешь?
- Спасибо, Давид! - воскликнул Дантон. - Ах, какой прекрасный рисунок...
Но, кажется, твоя машина уже действует.
- Да, - ответил Давид, - она вершит правосудие над тремя убийцами: одного,
как видишь, уже казнят, двое других ждут своей очереди.
- А трое убийц - это Картуш, Мандрен и Пулайе? - спросил Дантон.
- Нет, это Ванлоо, Буше и Ватто.
- Кого же они убили?
- Живопись, черт возьми!
- Кушать подано, - объявил слуга в парадной ливрее, распахнув обе створки
двери в рабочий кабинет Дантона, превращенный на один день в обеденную залу.
- Прошу всех к столу! - воскликнул Дантон. - К столу!
- Господин Дантон, в память о том счастье, какое мне выпало сегодня
встретить вас, подарите мне рисунок господина Давида, - попросил Марат.
- Извольте, с большим удовольствием, - ответил Дантон. - Ты видишь, Давид,
меня грабят! И он протянул рисунок Марату.
- Я сделаю тебе другой, не волнуйся, - сказал Давид. - И, быть может, ты
ничего не потеряешь при замене.
И все перешли в кабинет или, вернее, как мы уже заметили, в обеденную
залу.
* V. ОБЕД
Слуга, раскрыв двустворчатую дверь, впустил из обеденной залы в гостиную
целый поток света; хотя и было едва четыре часа дня (тогда обедали в это время),
в обеденной зале, закрыв ставни и задвинув портьеры, сымпровизировали вечер, но
ярко осветили ее с помощью большого количества люстр, канделябров и даже
бумажных фонариков - два ряда их развесили по всему карнизу, увенчав залу
огненной диадемой.
Кроме того, все в кабинете адвоката при королевских советах было принесено
в жертву тому важному действу, какое должно было здесь совершиться. Письменный
стол поставили в простенок между окнами; большое красного дерева кресло с
кожаным сиденьем придвинули к поставленному здесь столу с закусками; затянули
гардинами полки чтобы скрыть папки с бумагами и дать понять, что любое дело,
сколь бы оно ни было серьезным, откладывается на следующий день; наконец,
обеденный стол выдвинули на середину комнаты.
Этот круглый стол, застеленный скатертью тончайшего полотна, украшали
огромное сюрту с пышными цветами, серебро и хрусталь; между ними были
расставлены статуэтки, изваянные в самых жеманных позах: Флора, Помона, Церера,
Диана, Амфитрита, нимфы, наяды и дриады, олицетворяющие в природе компоненты
кулинарного искусства, из каких складывается хороший обед, в котором должны
предстать самые изысканные плоды садов, полей и лесов, моря, рек, ручьев и
родников.
На салфетке каждого приглашенного лежала карта; на ней безукоризненно
четким почерком было написано меню обеда, чтобы каждый сотрапезник мог, заранее
сделав свой выбор, вкушать блюда расчетливо и осмысленно.
Вот что значилось в этой карте.
"1). Остендские устрицы (без ограничения), ввиду данного времени года
доставленные специальным курьером; они будут вынуты из морской воды лишь тогда,
когда их надо будет вскрыть и подать к столу,
2). Суп на осмазоме.
3). Индейка весом от семи до восьми фунтов, начиненная перигорскими
трюфелями и приобретшая сфероидальную форму.
4). Жирный рейнский карп, привезенный живым из Страс-бура в Париж и
нашедший смерть в отваре с пряностями; очищенный от костей и богато
приправленный зеленью.
5). Перепелки, фаршированные костным мозгом, на гренках, смазанных маслом
с базиликом.
6). Шпигованная и фаршированная речная щука в креме из раков.
7). Жареный фазан с хохолком на гренке а ля Субиз.
8). Шпинат на перепелином жире. 9). Две дюжины садовых овсянок попровансальски.
10). Пирамида меренг с ванилью и розовыми лепестками.
ВИНА ОБЫЧНЫЕ
Мадера, бордо, шампанское, бургундское - лучших марок, и лучших годов
урожая.
ВИНА ДЕСЕРТНЫЕ
Аликанте, малага, херес, сиракузское, кипрское и констанцское.
Примечание. Гости могут требовать любые вина и чередовать их по своему
вкусу, но дружески советуем касательно обычных вин: начинать с самых крепких и
заканчивать самыми легкими; касательно вин десертных: начинать с лишенных
всякого запаха и переходить к самым ароматным".
Гости, усевшись за стол, читали меню с разным выражением лица: Марат - с
презрением, Гильотен - с интересом, Тальма - с любопытством, Шенье - с
безразличием, Камилл Демулен - с вожделением, Давид - с удивлением, Дантон - с
наслаждением.
После этого, оглядевшись, они заметили, что одного гостя недостает: за
столом их сидело семеро, а стол был накрыт на восемь персон.
Восьмое место - между Дантоном и Гильотеном - пустовало.
- Господа, - начал Камилл, - по-моему, среди нас нет одного гостя... Но
ждать запаздывающего гостя означает проявлять неуважение к тем, кто уже пришел.
Поэтому я прошу всех без промедления приступить к делу.
- А я,
...Закладка в соц.сетях
