Жанр: Классика
Инженю
... мой дорогой Камилл, прошу у общества тысячу извинений; оно, я
надеюсь, после просмотра меню уже слишком признательно тому, кто должен занимать
это место, чтобы без этого человека приступить к обеду, которого без него не
было бы.
- Как?! - воскликнул Камилл. - Неужели гость, которого мы ждем, это...
-... наш повар! - закончил за него Дантон.
- Наш повар? - хором подхватили гости.
- Да, наш повар... Чтобы вы не думали, господа, будто я разоряю себя, надо
изложить вам историю нашего обеда. Почтенный аббат - его зовут аббат Руа, и он
занимается, по-моему, делами принцев - просил у меня консультации для их
высочеств. Кому обязан я этой удачей? Пусть меня заберет дьявол, если я об этом
даже догадываюсь. Но, в конце концов, консультация была дана, и неделю назад
честный аббат принес мне тысячу франков. Однако, поскольку я не хотел пачкать
руки золотом тиранов, я решил потратить плату за мою консультацию на обед
друзей, а так как Гримо де ла Реньер - мой ближайший сосед, свой обход я начал с
него; однако прославленный гурман объявил мне, что он всегда обедает только дома
и никогда сам не готовит, а я в ответ сказал, что предоставляю в его
распоряжение не только тысячу франков на расходы, но и
также мою кухню, мою кухарку, мой погреб и так далее. На последнее
предложение он ответил отказом. "Я воспользуюсь кухней, - сказал он, - но об
остальном позабочусь сам". Итак, господа, все остальное - столовое белье,
столовое серебро, цветы, сюрту, канделябры, люстры - принадлежит нашему повару,
и если вы пожелаете изъявить благодарность, то благодарите его, а не меня.
Едва Дантон закончил свое объяснение, как дверь в глубине залы отворилась
и второй лакей объявил:
- Господин Гримо де ла Реньер!
При этом известии все встали и увидели, как вошел мужчина лет тридцати
пяти-тридцати шести с нежным, округленным, цветущим, приятным и умным лицом;
одет он был в свободного покроя черный бархатный камзол с накладными карманами,
в атласные, расшитые золотом кюлоты, на поясе которых болтались две часовые
цепочки, отягощенные брелоками; на ногах у него были шелковые чулки с вышитыми
стрелками и башмаки с бриллиантовыми пряжками; на голове красовалась круглая, с
почти остроконечным верхом шляпа, которую он никогда, даже за столом, не снимал:
единственным ее украшением была бархатная шириной в два пальца лента,
скрепленная стальной брошью.
При его появлении все зашептали что-то льстивое, кроме Марата, смотревшего
на знаменитого откупщика с видом скорее гневным, чем благожелательным.
- Господа, - сказал Гримо, взявшись рукой за край шляпы, но не снимая ее,
- я очень хотел бы, чтобы в этом торжественном случае мне помогал мой
прославленный метр де ла Гепьер; но он нанят господином графом Прованским и не
смог освободиться от своих обязанностей, поэтому я был вынужден ограничиться
собственными силами. Во всяком случае, я сделал все что мог и взываю к вашему
снисхождению.
Шепот сменился аплодисментами; ла Реньер склонился в поклоне, словно
артист, ободряемый публикой возгласами "Браво! ". Ведь, кроме Марата, меню обеда
великолепно устраивало всех гостей.
- Господа, - продолжал Гримо, - теперь каждый обязан говорить только о
своих кулинарных пристрастиях и ни о чем ином; стол - единственное место, за
которым в течение первого часа никто никогда не скучает.
В согласии с этим суждением или, точнее, этим афоризмом все принялись
молча глотать устрицы под аккомпанемент слов ла Реньера: "Поменьше хлеба,
господа! Поменьше хлеба! ", которые время от времени повторялись с тем же
постоянством, я сказал бы, почти с такой же серьезностью, с какой на поле боя
повторяется под огнем команда "Сомкнуть ряды! ".
Когда устрицы были съедены, Камилл Демулен спросил:
- Почему вы советуете есть меньше хлеба?
- По двум причинам, сударь; во-первых, хлеб представляет собой продукт
питания, который быстрее всего утоляет аппетит, но бесполезно садиться за стол в
начале обеда, если не сможешь оставаться за ним до тех пор, пока не съешь обед
до конца. Животные питаются, все люди едят, но только умный человек умеет
разбираться в еде. Далее, хлеб, как и все мучное, приводит к полноте; но,
господа, спросите у доктора Гильотена, который никогда не располнеет, и он вам
объяснит, что полнота - самый жестокий враг рода человеческого, что тучный
человек - человек обреченный! Полнота наносит вред крепости тела, увеличивая вес
его движущейся массы, но не увеличивая двигательной силы; полнота вредит
красоте, разрушая гармонию пропорций, изначально установленную природой,
особенно если принять во внимание, что каждая часть тела полнеет не в равной
мере; полнота, наконец, вредит здоровью, потому что влечет за собой неприятие
танцев, прогулок, верховой езды, вызывает неспособность ко всем занятиям и
развлечениям, требующим хоть немного подвижности и ловкости; полнота, стало
быть, предрасполагает к различным болезням - таким, как апоплексия, водянка,
приступы удушья и так далее. Поэтому я был прав, предупреждая вас: "Поменьше
хлеба, господа! Поменьше хлеба! " Возьмите, к примеру, Мария или Яна Собеского:
оба, как свидетельствует история, ели слишком много хлеба, - так вот, они едва
не поплатились жизнью за пристрастие к мучному. Яну Собескому, окруженному
турками в битве при Ловиче, пришлось бежать; несчастный был чудовищно толстый:
он быстро стал задыхаться; со всех сторон его, почти потерявшего сознание,
удерживали в седле, тогда как его адъютанты, друзья и солдаты погибали за него;
наверное, этот бой стоил жизни двумстам воинам, потому что Ян Собеский ел
слишком много хлеба! Что касается Мария, который, как я сказал, тоже страдал
полнотой, то он, будучи маленького роста, стал одинаков и в ширину, и в высоту;
правда, во время проскрипций он несколько похудел, хотя все еще оставался таким
огромным, что привел в ужас кимвра, пришедшего его убить. Плутарх утверждает,
будто солдат-варвар испугался величия Мария: не верьте, господа, он испугался
его толщины... Вы должны помнить об этом, господин Давид, если когда-нибудь
пожелаете обратиться к теме "Марий в Минтурнах", - ведь вас называют другом
истины.
- Но на сей раз, сударь, полнота принесла, по крайней мере, какую-то
пользу! - возразил Давид.
- Небольшую, ибо Марий ненадолго пережил это прискорбное приключение.
Вернувшись в Рим, он пожелал отпраздновать возвращение семейным обедом, на нем
несколько злоупотребил вином и от этого умер. Вот почему я не устану повторять
вам: "Поменьше хлеба, господа! Поменьше хлеба! "
Ученое историко-кулинарное рассуждение оратора было прервано шумом
открывшейся двери.
Внесли суп и первую перемену блюд.
Впереди шел вестник с копьем, одетый в костюм античного воина; за ним
следовал облаченный во все черное метрдотель; позади него - молодой человек в
белых одеждах, этакий puer [Молодой слуга, раб (лат.)] древних; потом шествовали
повара в хлопчатобумажных колпаках и обтягивающих талию фартуках (за поясами
были заткнуты ножи); на них были белые куртки, на ногах белые чулки и башмаки с
пряжками; на высоко поднятых руках они несли блюда.
Эта процессия в сопровождении шести слуг - вместе с двумя слугами, уже
находившимися в комнате, количество прислуги сравнялось с числом гостей - трижды
обошла вокруг стола и после третьего обхода поставила блюда в некотором
отдалении от сюрту, чтобы сотрапезники могли наслаждаться их видом, пока будут
есть суп.
После этого вся процессия удалилась, кроме восьми слуг: каждый из них
остался стоять позади одного из гостей и больше от него не отходил.
Суп поставили на отдельный столик и мгновенно разлили по тарелкам.
Он представлял собой обыкновенное консоме, но такое насыщенное, такое
нежное на вкус и, наконец, такое питательное, что все пожелали узнать, какую
пищевую субстанцию они в эти минуты поглощают.
- Признаться, мой дорогой Гримо, - сказал Дантон, - вопреки тому, что вы
позволили нам молчать в течение первого часа, я прерву молчание и спрошу вас,
что же такое осмазом.
- Спросите попросту, дорогой друг, у доктора Гильотена, какую самую
великую услугу оказала химия науке о питании.
- Но, все-таки, что такое осмазом? - спросил Тальма. - Я, подобно мещанину
во дворянстве, который пришел в восторг, узнав, что говорит прозой, был бы очень
рад узнать, что я ем, вкушая осмазом.
- Да, да! Что такое осмазом? Объясните! -.наперебой кричали все гости,
кроме улыбающегося Гильотена и хмурившего брови Марата.
- Что такое осмазом? - переспросил Гримо де ла Рень-ер, опуская длинные
рукава камзола на свои изуродованные от природы ладони, которые он не любил
показывать. - Сейчас объясню. Осмазом, господа, это та в высшей степени вкусная
субстанция любого мяса, что растворяется в холодной воде и отличается от любой
другой его субстанции, из которой готовят бульон, тем, что все прочие
растворяются только в горячей воде. Именно осмазом дает вкус хорошим супам;
именно осмазом, карамелизиру-ясь, придает мясу золотистый оттенок; благодаря
осмазому создается хрустящая корочка на любом жарком; наконец, от осмазома -
аромат и вкус дичи. Осмазом, господа, недавнее открытие, но он существовал
задолго до того, как его обнаружили... После открытия осмазома прогнали
множество поваров, убежденных, что нужно сливать первый бульон [Об осмазоме
смотрите теорию Брийа-Саварена. (Примеч. автора.)]; осмазом возвещали вкусные
пленки в кастрюлях с супом; это предвосхищение вдохновило каноника Шеврье, когда
он придумал запирающиеся на ключ кастрюли; ведь, чтобы уберечь эту субстанцию,
которая очень легко испаряется, каждый истинный гурман, даже тот, кто не ведает
об осмазоме, скажет вам: готовя вкусный бульон, надо следить за тем, чтобы
кастрюля всегда улыбалась, но никогда не смеялась. Вот что такое осмазом,
господа!
- Браво! Браво! - закричали гости.
- Я, господа, полагаю, что во время обеда не должно быть речи ни о чем
ином, кроме как о кулинарии, чтобы наш ученый наставник смог прочитать нам
полный курс, а на того, кто заговорит о чем-нибудь другом, наложить штраф в
десять луидоров в пользу бедняков, разоренных смерчем тринадцатого июля, -
предложил Камилл Демулен.
- Шенье требует слова, - сказал Дантон.
- Я? - удивился Шенье.
- Он жаждет, чтобы было сделано исключение для "Карла Девятого", - с
улыбкой заметил Тальма.
- А Давид - для его "Смерти Сократа", - возразил Шенье: он был не прочь
перебросить другому шутку, пущенную в его адрес.
- "Карл Девятый", без сомнения, станет дивной трагедией, - сказал Гримо, -
и "Смерть Сократа", конечно же, картина восхитительная. Но, господа, не хвалите
мое красноречие, а согласитесь, что для обедающих людей весьма
печально беседовать за столом о молодом короле, преследующем гугенотов,
или о древнем мудреце, выпивающем цикуту... За столом, господа, не должно быть
никаких грустных ощущений! Миссия хозяина дома - это миссия жреца: пригласить
кого-либо на обед означает взять на себя заботу о нравственном и физическом
блаженстве этого человека на все то время, пока он пробудет под нашим кровом!
- Хорошо, мой дорогой, - согласился Дантон, - расскажите нам историю этой
индейки, которую вы только что разрезали с бесподобной ловкостью.
Гримо де ла Реньер, хотя на каждой руке у него было только по два пальца,
действительно был одним из самых искусных разделывателей, каких только можно
отыскать на свете.
- Да, пожалуйста, поведайте нам об индейке! - попросил Гильотен.
- Господа, история этой индейки, отдельной особи, тем не менее связана с
историей вида, а история животного вида подлежит ведению господина де Бюффона,
но как продукт наша индейка подлежит ведению господина Неккера, нового министра
финансов.
- Хорошо, - согласился Шенье, пытаясь поставить в затруднительное
положение гастронома, отрицавшего уместность разговора за столом о "Карле
Девятом", - но разве индейка может иметь какое-либо отношение к министру
финансов, кроме как облагаемый налогом продукт?
- Вы спрашиваете, какое отношение имеет индейка к министру финансов? -
воскликнул Гримо. - Такое, что будь я министром финансов, господа, то все
расчеты производил бы, взяв за основу индейку.
- Надеюсь, вы не забудете про индюка! - заметил Камилл Демулен с легким
заиканием, придававшим комичный характер всему, что он говорил.
- Я не забуду их, сударь, хотя я говорил об индейке, а не об индюке, ибо
относительно этого вида птиц признано: мясо самки вкуснее, чем мясо самца.
- К делу! К делу! - потребовали двое из гостей.
- Сейчас, господа, я перейду к делу. Так вот, по моему мнению, контролеры
финансов до сего дня недооценивали индюка в соответствии с его достоинствами.
Индюк, господа, и особенно индюк, начиненный трюфелями, стал источником
значительного прибавления общественного богатства: выращивая индюков, фермеры
легче расплачиваются за аренду, девушки накапливают приданое, необходимое для
вступления в брак. Но тут я имел в виду индюков, не начиненных трюфелями. Теперь
обратите внимание на следующий подсчет: он очень прост и имеет отношение к
индюкам, начиненным трюфелями. Я подсчитал, что с начала ноября по февраль
включительно, за четыре месяца, в Париже каждый день потребляется триста индеек,
начиненных трюфелями, всего - тридцать шесть тысяч индеек! Так вот, средняя цена
одной индейки двадцать франков, значит, Париж расходует на индеек семьсот
двадцать тысяч ливров! Допустим, вся провинция, а по сравнению с восемьюстами
тысячами жителей столицы это тридцать миллионов человек, потребляет начиненных
трюфелями индеек и индюков только в три раза больше, чем Париж, и в целом тратит
на них два миллиона сто шестьдесят тысяч ливров, которые, вместе с семьюстами
тысячами ливров Парижа, составляют два миллиона восемьсот восемьдесят тысяч
ливров, что, как вы понимаете, представляет собой весьма приличное движение
капиталов. Теперь, господа, прибавьте к этой сумме почти равную ей сумму,
потраченную на другую птицу - фазанов, кур и куропаток, тоже фаршированных, - и
вы получите почти шесть миллионов, то есть четверть цивильного листа короля. Вот
почему я был прав, господа, утверждая, что индюки в равной мере подлежат ведению
господина Неккера и господина де Бюффона.
- А чьему же ведению подлежат карпы? - спросил Камилл (будучи истинным
эпикурейцем, он получал безграничное наслаждение от этого разговора). - Скажите
нам!
- О! Карпы - это совсем другое дело, - ответил Гримо. - Карпов создает
Бог, природа же растит их, делая жирными и ароматными; человек довольствуется
тем, что ловит рыбу и совершенствует ее вкус после того, как она уже мертва, а
вкус индюка, домашней и, по сути, общественной птицы, совершенствуется при его
жизни.
- Простите, сударь, - вмешался в разговор Шенье, не упускавший ни одной
возможности уязвить ученого наставника, - но, как я понимаю, этот карп был
привезен живым из Страсбура в Париж. Был ли он доставлен с помощью рабов, как
это делали римляне, когда отправляли краснобородку из порта Остии на кухни
Лукулла и Варрона, или в специально построенном фургоне, как это делают русские,
отправляя стерлядь с Волги в Санкт-Петербург?
- Нет, сударь. Карп, который перед вами, просто-напросто привезен из
Страсбура в Париж в почтовом дилижансе, то есть доставлен примерно за сорок
часов. Позавчера утром он был выловлен в Рейне, уложен в сделанную по его
размеру коробку на свежую траву; в рот ему вставили некое подобие бутылки с
соской - она напоминает сосуд с кипяченым молоком, - чтобы он не похудел и на
протяжении всей дороги сосал соску, как это делали вы, господин Шенье, как это
делали мы все, когда были детьми, и как мы еще будем делать, если верно учение о
метемпсихозе и когда-нибудь мы превратимся в карпов.
- Я склоняю голову перед вами, - сказал Шенье, снова побежденный, - и
признаю превосходство кулинарного искусства над искусством поэтическим.
- Но вы не правы, господин Шенье... У поэзии своя муза - ее называют
Мельпоменой; у поварского искусства своя - ее зовут Гастрея; это две влиятельные
девы: будем поклоняться им обеим, вместо того чтобы говорить о них дурное.
В эту минуту дверь снова отворилась и повара, совершив тот же церемониал,
что при первой перемене, внесли вторую перемену блюд.
Эта вторая перемена, как мы помним, состояла из перепелок, фаршированных
костным мозгом, шпигованной и фаршированной речной щуки в креме из раков,
жареного фазана с хохолком на гренке а ля Субиз, шпината на перепелином жире,
двух дюжин садовых овсянок по-провансальски и пирамиды меренг с ванилью и
розовыми лепестками.
Все было достойно прославленного гастронома, но особенный, необыкновенный
успех имели фазан и шпинат.
Поэтому критикан Камилл поинтересовался, как так случилось, что столь
бездарный генерал, как г-н де Субиз, мог дать свое имя столь вкусному гренку, на
котором подали фазана.
- Сударь, - ответил Гримо, заметив, с каким вниманием все ждут его
объяснения, - поверьте мне, сударь, я не из числа тех вульгарных едоков, что
заглатывают пищу, не интересуясь ее происхождением. Посему я провел глубокие
разыскания насчет имени де Субиза, которое злосчастный генерал имел счастье,
умирая, оставить кушанью, обессмертившему его. Вопреки двустишию Вольтера:
Солдаты короля, вперед, возьмем редут! Субиз и Пекиньи нас к славе
приведут! - господин де Субиз был один из самых незадачливых в истории
полководцев, из тех, кого били чаще всего и больше всего; во время очередного
отступления господин де Субиз нашел приют у немца, сторожа охотничьих угодий;
тот, вместо супа, мог предложить ему только фазана, но зато Фазана восьми- или
десятимесячного, забитого неделю назад, а значит, созревшего для готовки. Фазан
был зажарен, будучи подвешен за лапки на бечевке, - этот способ жарения придает
приготовленному таким образом жаркому большое превосходство над жарким,
приготовленным на вертеле, - потом подан на куске простого хлеба, натертого
луком и превращенного на противне в гренок. Несчастный генерал, которого
поражение повергло в уныние, лишив аппетита, как он полагал, с первым же куском,
который он откусил от фазана, начал вновь обретать аппетит и обрел его в такой
степени, что съел фазана и гренок, а потом, обсасывая косточки, осведомился,
каким образом было приготовлено столь чудесное блюдо; тогда сторож позвал жену и
господин де Субиз под ее диктовку сделал несколько заметок, которые его
адъютанты, вошедшие к генералу, сочли записью сведений о дислокации врага.
Поэтому эти молодые офицеры восхитились заботливостью генерала, который не
тратил времени на обед и принес в жертву все, даже собственный аппетит, ради
спасения своих солдат. Они доложили об увиденном королю, и это немало
способствовало тому, что господин де Субиз остался в фаворе у Людовика
Пятнадцатого и госпожи де Помпадур. Вернувшись в Версаль, господин де Субиз
сообщил способ приготовления гренков своему повару, выдав за собственное это
изобретение, а тот, более добросовестный, чем его хозяин, окрестил бесподобные
гренки именем де Субиза.
- Поистине, дорогой мой Гримо, вы способны посрамить вашей эрудицией
д'Аламбера, Дидро, Гельвеция, Кондорсе и всю "Энциклопедию".
- Все-таки я хотел бы знать... - начал было Шенье.
- Осторожнее, Шенье, - заметил Тальма, - ты сегодня не в ударе!
- Неважно, рискну еще раз... При Фонтенуа именно последняя атака обратила
врага в бегство.
- Что бы вы желали узнать, господин де Шенье? - с вежливым поклоном
спросил Гримо де ла Реньер. - Извольте, я готов ответить.
- Я хотел бы знать, сударь, - с еле уловимой иронической интонацией
спросил Шенье, - почему птица, которую жарят, подвесив на бечевке, оказывается
вкуснее птицы, изжаренной на вертеле.
- Помилуйте, сударь, это очень просто объяснить и, следовательно, понять:
любое создание имеет два отверстия - верхнее и нижнее; очевидно, что если
создание это умерщвлено и приготовлено для жарки, то вы подвешиваете его за лапы
и поливаете сверху вниз либо маслом, либо сметаной: в этом случае внутренние и
внешние части птицы одновременно впитывают в себя эти продукты. Если же вы
пронзаете тело этого создания вертелом, собственный сок животного вытечет через
эти две раны, а его не смогут возместить ни масло, ни сметана, которые будут
стекать с кожи, но не проникать внутрь. Поэтому совершенно ясно, что птица,
подвешенная за лапы и зажаренная таким образом, будет более сочной и вкусной,
нежели птица, продырявленная вертелом. Это же ясно как день, не правда ли,
господин де Шенье?
Шенье поклонился.
В эту секунду доктор Гильотен издал восхищенный стон:
- О! Какой шпинат, дорогой мой Гримо! Гримо тоже поклонился.
- Вы знаток, доктор: шпинат - это мой шедевр!
- Как, черт возьми, вы сотворяете эту пищу богов?
- Человек, любящий людей меньше, чем я, ответил бы вам: "Я храню в тайне
способ его приготовления, доктор! " Но я утверждаю, что человек, создавший или
усовершенствовавший какое-либо блюдо, оказал больше услуг человечеству, нежели
человек, открывший какую-либо звезду, и потому отвечу вам: для того чтобы
приготовить вкусный шпинат, необходимо его сварить, например, в воскресенье,
затем все дни недели подогревать на огне, добавляя свежего масла, в субботу
полить растопленным салом или жиром вальдшнепов, а в следующее воскресенье
подать разогретым. Кстати, я питаю слабость к врачам.
- Вот как?! Но почему же? Врачи ведь предписывают диету.
- Да, но сами они избегают ее; врачи - гурманы по своей профессии, хотя и
они не всегда разбираются в еде... Вот, например, доктор, позавчера я дал
гастрономическую консультацию вашему собрату, доктору Корвизару.
- И где это было?
- На обеде у Сартина... Я обратил внимание на то, что после супа Корвизар
стал пить холодное шампанское, поэтому сразу после первой перемены блюд он стал
весел, блистал остроумием, разговорился, тогда как другие гости, наоборот,
начали с простого игристого вина. Однако скоро он стал мрачным, молчаливым,
почти сонным. "Ах, доктор, берегитесь, - сказал я ему, - вы не дождетесь
вкусного десерта". - "Почему же"? - спросил он. "Потому что шампанское из-за
углекислого газа, содержащегося в нем, воздействует двояко: сначала оно
возбуждает, потом усыпляет". Корвизар согласился с этой истиной, пообещав
исправиться.
- Ну, а литераторы тоже гурманы по призванию? - поинтересовался Шенье.
- Литераторы, сударь, исправляются; при Людовике Четырнадцатом они были
просто пьяницы; сегодня они еще не стали изысканными гастрономами, но уже любят
вкусно поесть. Это Вольтер подвигнул их, сделав популярным кофе; он сделал бы
популярным и многое другое, если бы не страдал желудком... Ах, плохой желудок,
господа! Бог вас храни от плохого желудка! Орел Прометея всего лишь аллегория:
печень сына Япета терзало дурное пищеварение! У победителя Митридата был плохой
желудок, поэтому вы видите его грустным, угрюмым, нерешительным, тогда как, в
противоположность ему, Антоний, обладавший великолепным пищеварением, до
последних минут жизни думая только о любви, велел, чтобы его, раненого,
перенесли в склеп, где заперлась Клеопатра, и умер, целуя руки прекрасной царицы
Египта, а может быть, и еще кое-что... Господа, прошу вас, господа, запомните
раз и навсегда следующую аксиому: "Люди живут не благодаря тому, что они едят, а
благодаря тому, что они усваивают".
- Кстати, о царице Египта, - сказал Камилл. - Мне кажется, что на столе
перед нами пирамида меренг, которую нелишне было бы разрушить.
- Разрушайте, господа, разрушайте, - равнодушно промолвил Гримо. - Я в
высшей степени презираю все эти сласти, которые, по-моему мнению, хороши только
для женщин и мужчин со слабыми, как у аббатов, икрами, не так ли, доктор?
Но доктор был поглощен созерцанием десерта, который несли к столу столь же
церемонно.
Десерт оказался достоин остального обеда; но именно за кофе прославленный
кулинар предался критическим выпадам. Шенье, Давид, Тальма, Дантон и даже Марат
были любителями кофе, поэтому каждый протянул свою чашку и, прежде чем выпить
душистую жидкость, стал вдыхать ее аромат.
Гости одобрительно зашептались.
- Господа, - сказал Гримо, откидываясь на спинку стула с тихим стоном,
вырывающимся у человека, все чувства которого вполне удовлетворены, - господа,
если когда-нибудь вы приобретете хоть небольшое влияние в обществе, помогите мне
искоренить роковую привычку вставать из-за стола и выходить пить кофе в соседнюю
комнату! Те, кто совершает подобное святотатство, господа, смешивают
удовольствие от пищи с удовольствием находиться за столом, а это все-таки очень
разные виды удовольствия: все время есть нельзя, но можно по-прежнему сидеть за
столом, а главное - оставаться за ним, чтобы выпить кофе. Сравните, в самом
деле, чашку кофе, выпитую стоя, в гостиной, под злобным взглядом слуги, который
уверен, что заставляет вас совершать святотатство: наспех пить то, что надлежит
вкушать медленно, и ждет, когда вы отдадите ему ваши чашку и блюдце, - сравните
это с восторгом истинного ценителя, удобно устроившегося в кресле, положившего
оба локтя на стол, - я придерживаюсь того мнения, что во время десерта
позволительно ставить локти на стол, - и, обхватив ладонями обе щеки, вдыхающего
испарения кофе, который ему предстоит выпить, ибо, господа, в кофе не теряется
ничего: аромат услаждает обоняние, жидкость услаждает вкус! Дюгазон, лучше всех
людей на земле владеющий своим носом - он нашел сорок два способа приводить его
в движение, - теряет всякую власть над этим органом, когда держит чашку кофе:
нос его дрожит, поворачивается в разные стороны, вытягивается, словно хобот; это
настоящая схватка между ртом и носом за то, кто первый доберется до чашки; до
последнего времени победу одерживал рот, но вчера Дюгазон признался мне, что
теперь не знает, каков будет исход этой борьбы.
- Признаться, дорогой наставник, я не знаю, - сказал охваченный восторгом
Гильотен, - что стало бы с его носом, если бы Дюгазон отведал вашего кофе? .. У
вас, вы сами понимаете, у вас не кофе, а нектар! Не может быть, чтобы он был
помолот: он истолчен в порошок!
-
...Закладка в соц.сетях
