Жанр: Классика
Две королевы
...кто так отважно рисковал жизнью ради нее. Посоветовавшись с дядей, она написала
Фройдстейну:
"Вы говорили, что готовы принять состояние от любимой женщины; если Вы
откажетесь от моего, это будет означать, что Вы не любите меня".
Через час он ответил ей:
"Я приму все, если Вы любите меня, сударыня, и не возьму ничего, если Вами
движет лишь жалость к страдальцу".
Ответ г-жи Бокканегра не заставил себя ждать; на этот раз он был еще
лаконичнее и выразительнее:
"Когда мы уедем вместе? Благородная женщина должна разделять изгнание
мужа".
Фройдстейн был на верху блаженства и чуть не погубил себя: он хотел средь
белого дня отправиться к княгине и броситься к ее ногам. Его остановил только
запрет с ее стороны. Фройдстейн покинул свое убежище ночью, пришел к кардиналу и
оставался у него до полуночи, пока в часовне самим его преосвященством не был
обвенчан с прекрасной Сальтарелло. Порто-Карреро согласился на этот брак,
убедившись, что перед ним действительно граф фон Фройдстейн, которому недостает
лишь родового богатства.
Графа искали по всей Испании, а он скрывался во дворце кардинала. Никто и
не заподозрил, что он находится здесь. Княгиня понемногу готовилась к отъезду.
Чтобы в Испании забыли о ее последних приключениях, она решила удалиться из
Мадрида и отправиться в Лиссабон, где у нее были денежные интересы. И друзья и
враги отнеслись к такому шагу с пониманием; к тому же княгиня вела себя
совершенно беззаботно и, казалось, была даже огорчена тем, что покидает эту
страну, сменив ее на другую, совсем ей незнакомую.
Среди ее самых ничтожных лакеев было несколько негров - нубийцев и кафров,
она их очень любила. Разодетые в пестрые ливреи, они ехали в хвосте ее кортежа
вместе со слугами, приставленными к вьючным животным. Княгиня не спеша пересекла
Испанию, прибыла в Лиссабон, а через некоторое время "Голландская газета"
сообщила, что граф и графиня фон Фройдстейн были приняты их величествами королем
и королевой Португалии.
Трюк, как видите, прекрасно удался. Однако кардинал на этом не успокоился.
Он не забыл, как с ним обошлись, и, затаив злобу, поклялся, что, пока он жив,
Австрийский дом не унаследует испанский престол, даже если наследника придется
искать на другом краю света.
Принц Дармштадтский был твердо убежден, что эта незаметная причина сильно
повлияла на решение вопроса о завещании: Порто-Карреро не хвастался своими
заслугами, он был слишком искушенным политиком, чтобы не разглагольствовать
прежде всего о благе государства. Хотя эти знаменитые политики, так усердно
отстаивающие интересы других, преследуют обычно лишь свои цели, думая прежде
всего о том, что выгодно им. Я имела возможность разглядеть их вблизи и знаю, о
чем говорю, можете мне поверить.
Мансфельд тоже был несколько обижен вследствие этого дела и, быть может
поэтому, не проявил особого рвения в поисках виновного. Однажды у него вырвалась
фраза:
- Теперь они узнают: в Испании нельзя делать все, что им захочется и когда
им захочется.
Но, провалив дело наполовину, граф с еще большим азартом начал
осуществлять намеченный план. Он усилил свое давление на Берлепш, требуя, чтобы
та повлияла на королеву, и еще упорнее наступал на Дармштадта, упрекая его в
нерешительности, в том, что он ведет себя как ребенок, который пугается тени.
Принц бывал у королевы чуть ли не каждый день, но, несмотря на все его усилия,
Анна оставалась такой спокойной и невозмутимой, что невозможно было принять за
страсть то чувство, которое она испытывала к нему.
Королева была чрезвычайно милостива, даже предупредительна по отношению к
принцу, чем окончательно обезоруживала его. А Берлепш подбадривала и Дармштадта
и Мансфельда, порою удивляясь бесконечным переговорам с ними.
- Вы не знаете королеву, - говорила она, - не знаете, как живется во
дворце, где все словно замерли, где каждому предназначено определенное место, и
он не смеет занять другое. Король никогда не расстается с супругой, и главная
камеристка всегда при ней. Королева не может написать, поскольку ей не оставляют
ни перьев, ни чернил; когда она хочет сообщить что-то близким, приглашают
секретаря, который держит письменные принадлежности под замком, и не из-за
ревности короля, а по приказу герцогини де Вильяфранка, довольно мягкой в
остальном, но несгибаемой в этом. По-моему, все опасаются, и вы, наверное, в
первую очередь опасаетесь, что настрой короля по отношению к престолонаследию не
совсем ясен. И если я сообщаю вам, господин граф, уже известное вам, то только
для того, чтобы объяснить, чего вы не понимаете.
Доводы выглядели вполне убедительными, приходилось прислушиваться к ним, и
Мансфельд на какое-то время приутих. Но принц Дармштадтский терял терпение.
Берлепш не сомневалась, что он любим, и, как я уже говорила, искренне в это
верила. Женщина с такой, как у нее, душой, не могла понять и оценить чувства
Анны к королю. Берлепш задумала услужить королеве, заставить ее преодолеть
нерешительность и незаметно сблизить с человеком, который дал бы ей утешение в
страданиях и одиночестве. Король должен был отправиться в Эскориал, куда он
ездил один, чтобы помолиться у гробницы покойной королевы. Карл не любил, чтобы
Анна сопровождала его; находясь в здравом рассудке, он понимал, что для нее это
было пыткой, и хотел избавить от муки супругу, хотя она всегда умоляла его не
оставлять ее в Мадриде.
Госпожа фон Берлепш по-своему любила королеву. Но у нее не было ни стыда,
ни принципов, для нее не имело особого значения, останется ли ее воспитанница
добродетельной, лишь бы она была счастлива во что бы то ни стало и сделала бы
свою гувернантку богатой. Деньги были главным идолом Берлепш, королева стояла на
втором месте.
Как-то рано утром влюбленный принц, печально гуляя по своему парку, где он
уже не устраивал праздников и принимал только серьезных друзей, увидел в другом
конце аллеи улыбающегося г-на фон Мансфельда, веселой шуткой приветствовавшего
его издалека.
- Радуйтесь и будьте готовы, - сказал посол, подойдя ближе, - наденьте
самый красивый наряд и вечером отправляйтесь к маленькой лестнице для фрейлин; в
десять часов вы увидите там преданного человека, который проведет вас туда, где
вас ждут.
- О Боже! - воскликнул принц, побледнев. - Можно ли в это поверить?
- Верьте, если я так говорю, дорогой принц; наконец-то мы добьемся цели и
в Вене на меня уже не будут смотреть как на безмозглого простофилю.
- Умоляю вас, господин посол, не говорите мне о Вене и ваших интригах, не
пугайте меня; боюсь, вы вынуждаете меня совершить дурной поступок, подталкиваете
на темную дорожку, чтобы погубить королеву, заманив ее в ловушку. Я не хотел бы
обрести счастье такой ценой и, если стану слепым орудием подобного преступления,
если я это обнаружу - предупреждаю вас, сударь, не рассчитывайте на мою помощь в
дальнейшем.
- Вы с ума сошли, дорогой принц, любовь вскружила вам голову. Идите на
вашу встречу и не беспокойтесь об остальном; серьезные проблемы - для серьезных
людей, а безумства любви - для людей молодых, для красивых сеньоров и прекрасных
дам; спешите на свидание и не думайте ни о чем, кроме того, что должно за ним
воспоследовать.
- Я не пойду.
- Помилуйте! Но почему?
- Я боюсь вас.
- Сколько раз вам еще повторять? Я люблю королеву, хочу добра ей и вам, и
ни с ней, ни с вами ничего не случится, даю вам слово дворянина.
Дармштадт поверил ему: он был влюблен и так долго ждал благословенного
мига, что его легко было убедить. Ему казалось, что день этот никогда не
кончится, торопил время, то забегая в дом, то выбегая, ходил на площадь перед
дворцом, чтобы посмотреть на его стены, а с наступлением вечера быстро облачился
во все черное, как любила королева и как одевался де Асторга; только у него не
было красивой орденской цепи, усыпанной бриллиантами, и он надел золотое
ожерелье с портретом королевы в подаренном ею медальоне.
В десять часов ровно он стоял возле указанной лестницы и вскоре
почувствовал, как кто-то дотронулся до его руки: послышался тихий голос,
прошептавший по-немецки:
- Пойдемте, ваша светлость! Вас ждут с нетерпением.
* XX
У королевы были иные привычки, нежели у Луизы Орлеанской. По вечерам,
когда король уже лежал в постели, Анна часто засиживалась в своей комнате и
отправлялась к нему лишь потом. А если супруг отсутствовал, она долго не
ложилась спать, оставаясь либо в молельне, либо в одной из гостиных; при ней
обычно находилась Берлепш или одна из горничных; но иногда Анна отсылала всех,
чтобы побыть одной. Это время она проводила в грезах и воспоминаниях. В тот
вечер королева отправилась в самую дальнюю свою комнату, чтобы поработать. Она
вышивала покрывало для постели короля, и ей очень хотелось, чтобы оно получилось
красивым. Госпожа фон Берлепш присела у ее ног, стараясь найти предлог, который
заставил бы королеву принять принца и не дал ей повод думать, что ее желание
угадали, - тем самым той представлялась возможность сохранить свою тайну.
Нет нужды говорить, что Анна была печальна, да и кто не грустит при
испанском дворе! А у королевы было на то больше оснований, чем у других, ведь
она страдала от неизлечимой боли.
Заметив, что Берлепш не отвечает ей или отвечает невпопад, Анна углубилась
в свои печальные мысли и замолчала.
- Ваше величество, - произнесла наконец Берлепш, - не рассердитесь ли вы
на подругу, угадавшую ваши желания и избавившую вас от необходимости выражать
их?
- Напротив, я была бы ей очень благодарна; мне кажется, это само собой
разумеется, разве можно думать иначе? Но почему вы задаете такой вопрос?
- У меня есть еще несколько вопросов, после чего я буду совершенно
спокойна! Не согласитесь ли вы встретиться здесь, в вашей комнате, с другом,
который погибнет, если вы не примете его, и которого вы можете вернуть к жизни?
- Что касается этого, Берлепш, то постарайся выражаться яснее, я ничего не
понимаю.
- Я сейчас объясню. Вы любите принца Дармштадтского?
- Конечно, очень люблю.
- Ему нужно поговорить с вами, увидеться с вашим величеством наедине, он
глубоко переживает... не знаю, отчего... Принц не рассказал, в чем дело, но мне
стало так жалко его, что...
- Ты согласилась? - покраснев, перебила ее королева.
- Да, моя госпожа, я плохо поступила?
- Нет, потому что я хотела его видеть, мне необходимо встретиться с ним
втайне от всех, я, вероятно, еще не раз позову его, и, если ты согласишься
помочь...
- Конечно! Разве я могу в чем-нибудь вам отказать? Я разгадала вас, моя
королева; вспомните, о чем я только что говорила: я предвидела ваши желания.
Теперь вы понимаете меня?
- Не может быть! Берлепш, ты угадала? .. Но ты не знаешь, почему, не
можешь знать...
- Нет, госпожа, нет, я не знаю.
- И не думай, Берлепш, что мною владеет хоть одна мысль, несовместимая с
моим долгом. Я не из тех женщин, которых можно в чем-то заподозрить; мое сердце
открыто Господу; он знает, какие цели я преследую. Я выбрала принца
Дармштадтского за его преданность и умение хранить тайну; кроме того, он слуга
нашей дорогой Германии, он мой родственник и говорит на языке моего детства.
- Я прекрасно вас понимаю, госпожа.
- Я задумала великое дело, значение его огромно; хватит ли у меня сил
довершить его? Владею ли я даром убеждать? Не знаю, но надеюсь.
Этот разговор длился до того мгновения, когда пришло время ввести принца к
королеве. Во дворце все спали, слышны были только шаги часовых и далекие
возгласы ночных сторожей. Госпожа фон Берлепш изменила свой план: она не
оставила молодого человека ждать у лестницы, а провела его в свои апартаменты,
соединенные с покоями королевы коридором, по которому, кроме их обеих, никто не
ходил.
Королева, узнав об этом, внесла и свои более разумные дополнения. Она
велела г-же фон Берлепш провести принца в соседние апартаменты довольно рано,
чтобы появление мужчины в этом крыле дворца не вызвало подозрений у случайных
наблюдателей; принц должен был надеть совсем простой костюм, напоминающий одежду
торговцев или докторов-хирургов, а именно: черный камзол, накидку того же цвета,
а также широкополую шляпу без перьев. Так он мог пройти незамеченным. К
фрейлинам и придворным в течение всего дня приходили певцы, писцы, торговцы.
Принца должны были принять за одного из них.
В первый раз его допустят к королеве в том виде, в каком он пришел, но это
не должно повториться.
- Приведи моего кузена, Берлепш, и оставь нас; я позову тебя, когда надо
будет увести его, но ты оставишь принца у себя до завтра. Нельзя, чтобы
заметили, как он выходит ночью из женских дворцовых покоев... Я вся дрожу и еле
говорю. Как ужасна эта необходимость прятаться... О Боже! Сжалься надо мной! Боже
мой! Если я добьюсь успеха, - промолвила она после ухода гувернантки, - я поеду
поклониться Богоматери дель Пилар.
Берлепш нисколько не сомневалась, что на этот раз она сделала все
правильно и услужила королеве, исполнив ее желание. Она была также уверена, что
обеспечила себя на будущее, и охотно потерла бы руки от радости.
Принц, еле живой от волнения, уже ждал ее; Берлепш предложила ему
следовать за ней и по пути стала расписывать в радужных красках отношение к нему
королевы:
- Я такого и не ожидала, ваша светлость; видно, бедная королева слишком
настрадалась и уже теряла силы, чтобы сделать мне такое признание и повести себя
так, как это было только что. Помните, что именно я сообщила вам об этом и
именно я все подготовила.
Принцу хотелось запомнить кое-что другое! Опьянев от радости, он не шел, а
бежал к благословенной комнате, где его ждало счастье. Ему казалось, что
сопровождавшая его Берлепш слишком медлительна! Она отстранилась, пропуская его
вперед, и жестом указала на королеву, которая сидела, облокотившись на стол.
Принц направился к ней, весь дрожа. Королева увидела Дармштадта и встретила его
жестом, преисполненным благожелательности, как будто она хотела приободрить его.
Он застыл на месте, оглушенный биениями своего сердца, отдававшимися в его
ушах.
- Дорогой кузен, - сказала королева, - подойдите. Принц не пошел дальше,
он упал на колени.
- Ваше величество... - прошептал он.
И больше он ничего не мог сказать. Столь долгожданный, столь желанный миг,
наконец, наступил: счастье нередко парализует, подавляет нас.
- Ваше величество, - проговорил принц, - смею ли я думать? ..
- Встаньте, кузен, вы говорите не с королевой, а с родственницей, с
другом, я хочу быть вам полезной, облегчить ваши страдания. Вы грустны,
несчастны... Что с вами? Что могу я сделать для вас? ..
Доброта и очень нежное участие ясно отразились на лице королевы; Дармштадт
прочел на нем то, что хотел прочесть. Он чуть осмелел, приблизился и поцеловал
королеве руку, которую та не отняла. В Испании такая милость столь обыкновенна,
особенно со стороны королевы, что в ней не видят, как, например, у нас или в
другой стране, никакого особого смысла.
- Итак, кузен, выберите кресло, присядьте и поговорим. Вы желаете мне чтото
сказать, я тоже испытываю нужду в вас; после того как я выслушаю вас, вам в
свою очередь придется послушать меня, и я надеюсь, что вы уйдете довольным.
Ее необыкновенно ясные слова казались слишком смелыми в данных
обстоятельствах. Дармштадт предпочел бы видеть у королевы больше смущения. Ему
показалось, что с головы его божества упал один из ореолов. Следует заметить,
что мужчины предпочитают видеть нас строгими, им нужно побеждать нас с трудом,
чтобы гордиться собой; они смотрят на нас другими глазами, когда одерживают
победу. Чувство мужчины к женщине, которую он обожает, как правило, на две трети
состоит из тщеславия.
Королева об этом не догадывалась. Она продолжала расточать ему знаки
внимания, чтобы приободрить его. Когда принц сел, Анна продолжила:
- Слушаю нас, кузен, и будьте уверены: я заранее обещаю выполнить все, что
вы пожелаете, если это в моей власти.
Так говорила королева, не женщина, но для влюбленного она была и той и
другой одновременно. В начале разговора Анна подчеркнула, что принимает его не
как королева, и он, отбросив смущавшее его сомнение, охваченный любовным
трепетом, прошептал, снова поцеловав протянутую к нему руку:
- Чего я желаю, госпожа моя? Разве вы этого не знаете? Осмелюсь ли я
повторить то, о чем столько раз упоминал в своих письмах?
- В ваших письмах! - воскликнула удивленная королева. - Вы мне писали?
- Боже мой, ваше величество, неужели вы не получали их? И разве не по
вашему приказу я оказался здесь?
- Конечно, вас привели сюда по моему приказу, но что касается ваших писем,
я не видела ни одного из них.
- О, несчастный! Как я ошибся!
- Объяснитесь, кузен, я вас не понимаю, но хочу и должна понять. Меня
бросает в дрожь от страшных подозрений. За всем этим скрывается ужасная интрига,
я вижу пропасть, куда нас хотят столкнуть. Говорите же, я требую, слышите! И
будьте откровенны. Если есть средство, чтобы избежать беды, оно - в искренности.
Зачем вы сюда пришли?
Принц готов был провалиться сквозь землю. Этот уверенный голос, этот
чистый и целомудренный взгляд принадлежали не женщине, не королеве, впервые
принимающей у себя любовника и склонной объявить ему, что любит его. Принц вдруг
осознал, что попал в адскую ловушку, и одновременно понял, что единственным
способом избежать ее станет откровенное признание; но при этом все его радужные
надежды улетучивались, как стая белых голубей в заоблачные дали, где он парил до
сих пор и откуда им уже не суждено вернуться. Проводив свои мечты взглядом,
принц вздохнул:
- О ваше величество, простите меня! Я слишком страдаю и не в состоянии
говорить.
- По крайней мере ответьте на мои вопросы, кузен. Чего вы хотели от меня?
- Видеть вас, ваше величество.
- Зачем? Вы же видите меня каждый день, и не было необходимости выбирать
такой поздний час.
- Видеть вас... одну.
- О! С какой же целью?
- Ваше величество, если вы не знаете, я никогда не осмелюсь вам это
сказать.
- О Боже! Возможно ли! Вы, кузен, дерзнули... вы подумали? ..
- Простите, ваше величество! .. Простите, моя королева! ..
- Ну так ответьте мне, я должна знать все. Продолжим ужасный допрос,
тягостный для нас двоих. Вы писали мне часто?
- Да, госпожа... почти каждый день в течение полугода.
- О Святая Дева! .. Я догадываюсь, что было в этих письмах... Кому вы
вручали их?
- Графине фон Берлепш.
- Негодная! Она мне о них никогда не говорила. Графиня передавала вам
ответы?
- Устные.
- И как же вы осмелились предложить такую роль моей гувернантке? Почему
она стала поощрять вас?
- Ни она, ни я здесь ни при чем, все устроил граф фон Мансфрельд.
- Что? Граф фон Мансфельд? Еще один персонаж в этом романе? Чудовищно!
Граф фон Мансфельд! И какое отношение он имеет к вам и к госпоже фон Берлепш? В
голове не укладывается, все смешалось.
- Осмелюсь ли я, ваше величество, признаться во всем? Я действительно
виновен. Однако не настолько, как может показаться. Я сопротивлялся, отказывался
и явился сюда, так сказать, поневоле, не понимая, куда я иду. Однако моя любовь
просветила меня: еще сегодня утром, когда мне сообщили, что вы ждете меня,
известие о свидании, прозвучавшее из уст такого человека, показалось мне
подозрительным. Я испугался, не понимая почему, и отказался идти, даже угрожал
ему! Но граф успокоил меня, поклявшись честью, что стремится защитить вас,
уберечь от опасности и готов бороться против всех, кто посмеет нападать на вас...
И я пришел.
- Меня хотят погубить, нет никакого сомнения, а вы - орудие моей гибели.
Скоро вернется король, в его глазах я буду выглядеть виновной, нас разлучат,
меня отнимут у него, и на мое место поставят другую, более покорную и готовую
плести интриги, меня же обвинят, уличат в преступлении, от которого я так далека
и мыслями и душой. О! Я сойду с ума! Где эта презренная Берлепш? Пусть она
придет и объяснится! Может быть, мы узнаем...
Она быстро встала, открыла дверь в коридор, соединяющий их покои и
сдавленным голосом позвала гувернантку; охваченная страхом графиня тут же
явилась и по искаженному лицу королевы поняла, что случилась нежданная беда.
Она, видно, была так ослеплена желанием угодить своей воспитаннице и страстью к
деньгам, что ничего не боялась. Королева не могла простить ей писем и ответов на
них; она считала себя опозоренной, ибо то, что для женщины любого сословия
является серьезным проступком, для королевы нередко становится вопросом жизни и
смерти. Только пламенная страсть королевы к принцу могла оправдать гувернантку в
ее глазах, а несчастная Берлепш верила в эту страсть и действовала в
соответствии со своим убеждением. Но одного взгляда на Анну и Дармштадта было ей
достаточно, чтобы понять, как она ошибалась.
- Ты, Берлепш, воспитывала меня и относилась ко мне как к дочери, так
ответь же, чего ты добивалась? Что ты наделала? В какую пропасть ты меня
столкнула? Отвечай! Я должна это знать хотя бы для того, чтобы положить этому
конец, если еще не поздно.
- Я столкнула вас в пропасть, моя госпожа? Скорее я сама бы бросилась
туда, пожертвовав жизнью для вашего спасения... Я думала... я просто решила...
- Что же?
- Я решила, что вы любите вашего кузена, не осмеливаясь ни сказать, ни
показать этого; я думала, что вы несчастны, и хотела оказать вам услугу без
вашего на то позволения.
- О Берлепш! Ты...
- Ваше величество, простите меня, если я плохо поступила, но моя
преданность...
- И какое отношение ко всему этому имеет граф фон Мансфельд?
- Граф фон Мансфельд, госпожа?
- Да, граф фон Мансфельд. Что вы сказали ему? Чего он хотел? Говорите,
отвечайте побыстрее, проясним путаницу, если это возможно.
- Госпожа, граф фон Мансфельд почтительнейше предан вам; так же как и я,
он хотел видеть вас счастливой; он лишь согласился с моей точкой зрения, вот и
все.
- И вы сказали ему, что я люблю моего кузена? Вы сказали это графу,
несчастная?
- Да, ваше величество.
- И он знает, что принц здесь, у меня, один и в столь поздний час? Такой
человек, как посол Империи, не станет поощрять безумств любви, у него другая
цель - низкая интрига, он хочет погубить меня, говорю я вам! Возможно, он
разгадал мои намерения! Что же теперь делать? Что делать?
- Я сейчас уйду, ваше величество, - сказал принц.
- Чтобы люди, сидящие в засаде у лестницы, а может быть, и сам король,
увидели, как вы тайком выходите, и окончательно убедились, что вы были у меня?
Нет, это не годится.
- Но если король вернется, ваше величество, если к вам войдут и обнаружат
меня здесь! .. О! Мансфельд дорого заплатит мне...
- Умоляю вас, госпожа, не беспокойтесь, - прервала ее Берлепш. - Ничего
ужасного для вас не произойдет, я уверена. Король ничего не знает и не узнает,
он в Эскориале и пробудет там еще два дня. Гонец только что привез письмо его
величества к кардиналу, и записку для вас: вот она. Вы знаете короля, никто не
осмелится втянуть его в вероломную интригу, он не способен участвовать ни в чем
подобном; король пишет вам, он задерживается, чтобы помолиться и оплакать
покойную королеву; не в этом ли состоит его и ваша жизнь? И, наблюдая ее, разве
я не могла подумать, что вам долго не выдержать и вы мечтаете, чтобы все
изменилось.
Королева слушала ее рассеянно; она с нетерпением взяла в руки письмо
короля, состоящее из двух строк, и, прочитав их, задумалась. Эти две строчки
были сухими, безразличными: Карл сообщал, что не приедет на следующий день - и
только. Сердце королевы сковало холодом, тем холодом, что исходил от человека,
который никогда не сможет ответить на ее нежность, не подарит ей счастья. Она
забыла об опасности, о бурном волнении, испытанном минуту назад, и думала только
об этом письме. Так всегда происходит с теми, кто любит: все меркнет перед их
любовью. Дармштадт вывел Анну из оцепенения.
- Ваше величество, - обратился он к ней, - каковы ваши приказания?
- Принц... кузен... я не знаю. Мы уже говорили с вами, вместе пытались
разгадать смысл интриги, которой нас опутали. Госпожа фон Берлепш очень
виновата, однако мотив ее поступка не так предосудителен, как действия, и я могу
упрекнуть ее лишь в том, что она подсказала графу фон Мансфельду ложную и
чудовищную мысль. Чтобы я, так любя короля, могла предпочесть ему кого-то
другого, о нет!
- Ваше величество, неужели вы не простите меня? - снова взмолилась
Берлепш, заливаясь слезами и целуя королеве руку.
- Простить тебя, Берлепш! Как же иначе? В Испании ты моя единственная
подруга, и если я тебя потеряю, что мне останется?
- Ваше величество...
- Ах, да, дорогой кузен! Да, понимаю, вы считаете, что я не права, но я
поступаю так, потому что страдаю... Поверьте, я уже не знаю, что говорю;
опасности, которые меня окружают, нанесенное оскорбление стали мне вдруг
безразличны, я ничего не ощущаю, кроме жестокой тоски.
В эту минуту принц понял, как он ошибался, убедившись воочию, что королева
действительно страстно любит короля, он никогда бы не поверил этому, если бы не
видел все своими глазами. Его надежды окончательно угасли. Он почувствовал, что
эта юная беззащитная жертва нуждается в нем, поскольку оказалась во власти тех,
кто хотел либо погубить ее, либо использовать в своих целях. И принц дал себе
клятву посвятить королеве жизнь, быть для нее братом и другом, а свою вину,
вызванную заблуждением, искупить искренним уважением к ней и неизменной
преданностью. Принятое решение преобразило лицо принца, непоколебимая воля и
участие отразились на нем одновременно, и это поразило королеву. Она
вопросительно взглянула на Дармштадта.
- Располагайте мною, ваше величество, - произнес он, - я припадаю к вашим
стопам. И чего бы вы ни пожелали, все будет сделано, даже если для этого
потребуется моя жизнь!
- Благодарю вас, принц, то, чего я желаю, о чем прошу, не может дать мне
никто, кроме Бога. Однако есть способ облегчить мои страдания, и я жду помощи от
вас; мне хотелось поговорить с вами об этом сегодня, но теперь голова моя просто
раскалывается и вряд ли я смогу сказать, чего хочу. Вам придется прийти снова.
- Слушаюсь, ваше величе
...Закладка в соц.сетях
