Жанр: Классика
День в Фонтене-о-Роз
... ответил я, - дорога совершенно пуста".
"Странно, - настаивала она. - Я слышу галоп лошади".
Я подумал, что, может быть, чего-то не увидел, и еще больше высунулся
из экипажа.
"Никого нет, сударыня", - сказал я ей.
Она выглянула сама и увидела, как и я, что дорога пустынна.
"Я ошиблась", - сказала она, откидываясь в глубь экипажа, и закрыла
глаза, словно желая сосредоточиться на своих мыслях.
На другой день мы выехали в пять часов утра. На этот раз мы проделали
долгий путь. Наш возница подъезжал к месту ночевки - Берну - в тот же час,
что и накануне, то есть около пяти часов. Спутница наша очнулась от
состояния, похожего на дремоту, и протянула руку к кучеру:
"Кучер, стойте! На этот раз я уверена, что за нами едут".
"Сударыня ошибается, - ответил кучер. - Я вижу только трех крестьян,
которые перешли через дорогу и идут не спеша".
"О! Но я слышу галоп лошади".
Слова эти были сказаны с таким убеждением, что я невольно оглянулся
назад.
Как и вчера, дорога была совершенно пуста.
"Это невозможно, сударыня, - ответил я, - я не вижу всадника".
"Как это вы не видите всадника, когда я вижу тень человека и лошади?"
Я посмотрел по направлению ее руки и, действительно, увидел тень лошади
и всадника. Но я тщетно искал тех, кому принадлежала эта тень.
На это странное явление я указал священнику, и тот перекрестился.
Мало-помалу тень стала бледнеть, становилась все менее и менее ясна и
наконец исчезла.
Мы въехали в Берн.
Все эти предзнаменования казались бедной женщине роковыми; она все
твердила, что хочет вернуться, однако продолжала путь.
Вследствие постоянной тревоги или естественного развития недуга
состояние больной, когда мы прибыли в Тун, настолько ухудшилось, что ей
пришлось продолжать путь на носилках. Этим способом она проследовала через
Кандерталь, а оттуда на Гемми. По прибытии в Лейк она заболела рожистым
воспалением и больше месяца была глухой и слепой.
К тому же предчувствия ее не обманули: едва она отъехала двадцать льё,
муж ее заболел воспалением мозга.
Болезнь его развивалась так быстро, что, сознавая опасность своего
положения, он в тот же день отправил верхового предупредить жену и просить
ее вернуться. Но между Лауфеном и Брейнтейнбахом лошадь пала, всадник ушибся
головой о камень, остался в гостинице и мог только известить пославшего его
о случившемся с ним несчастье.
Тогда был отправлен другой нарочный; но несомненно над гонцами тяготел
какой-то рок: в конце Кандерталя этот посланец оставил лошадь и нанял
проводника, чтобы взойти на возвышенность Швальбах, отделяющую Обер-ланд от
Вале. На полпути с горы Аттельс сошла лавина и унесла его в пропасть.
Проводник спасся каким-то чудом.
Между тем болезнь мужа чрезвычайно быстро усиливалась. Больному
вынуждены были обрить голову, так как он носил длинные волосы, мешавшие
класть ему на голову лед. С этой минуты умирающий не питал уже больше
никакой надежды на выздоровление, и в минуту некоторого облегчения он
написал жене:
"Дорогая Берта!
Я умираю, но я не хочу расставаться с тобой совсем. Закажи себе браслет
из волос, которые мне обрезали и которые я велел спрятать. Носи его всегда,
и мне кажется, что благодаря этому мы всегда будем вместе.
Твой Фридрих".
Он отдал письмо третьему нарочному, наказав отправиться в дорогу сейчас
же после его смерти.
В тот же вечер он умер. Через час после его смерти курьер уехал и,
будучи счастливее своих предшественников, к концу пятого дня приехал в Лейк.
Но он застал вдову тяжелобольной. Лишь через месяц, благодаря лечению
водами, ее глухота и слепота стали проходить. Только по истечении еще одного
месяца решились сообщить ей роковую весть, к которой, впрочем, предчувствия
уже подготовили ее. Она осталась еще на месяц, чтобы окончательно
поправиться, и наконец после трехмесячного отсутствия вернулась в Базель.
Так как и я закончил курс лечения и ревматизм (от этого недуга я
лечился водами) почти прошел, я просил у нее позволения поехать вместе с
ней; она с признательностью на это согласилась, поскольку имела возможность
говорить со мной о муже, которого я, хотя и мельком, но все же видел в день
отъезда.
Мы расстались с Лейком и на пятый день вечером вернулись в Базель.
Что могло быть печальнее и тяжелее возвращения бедной вдовы домой?
Молодые супруги были одни на свете, поэтому, когда муж умер, магазин был
заперт и торговля остановилась, как останавливаются часы, когда перестает
качаться маятник. Послали за врачом, лечившим больного; разысканы были
разные лица, присутствовавшие при последних минутах умирающего, и благодаря
им до какой-то степени восстановили подробности его агонии и смерти, уже
почти забытые этими равнодушными сердцами.
Она попросила отдать ей волосы, завещанные мужем.
Врач вспомнил, что он действительно велел остричь волосы; цирюльник
вспомнил, что он в самом деле стриг больного - вот и все. Волосы же куда-то
запрятали, забросили - словом, потеряли.
Женщина была в отчаянии; она не могла исполнить единственное желание
умершего - носить браслет из его волос.
Прошло несколько ночей, очень печальных ночей, в течение которых вдова
бродила по дому скорее как тень, чем как живое существо.
Едва она ложилась спать или, вернее, едва начинала дремать, как правая
рука ее немела, и она просыпалась, когда онемение словно доходило до сердца.
Оно начиналось от кисти, то есть с того места, где должен был
находиться волосяной браслет и где она чувствовала давление, будто от
слишком тесного железного браслета, и достигало, как мы сказали, сердца.
Казалось, умерший сожалеет таким образом о том, что его последняя воля
не была исполнена.
Вдова так и восприняла эти загробные сожаления. Она решила вскрыть
могилу, и если голова мужа острижена не догола, то собрать волосы и
выполнить его последнее желание.
Никому не сказав ни слова о своем намерении, она послала за
могильщиком.
Но могильщик, хоронивший ее мужа, умер. Новый могильщик вступил в
должность всего две недели назад и не знал, где находится та могила.
Тогда, надеясь на откровение и имея все основания верить в чудеса после
двух видений лошади и всадника, после давления браслета, она одна
отправилась на кладбище, села на холмик, покрытый свежей зеленой травой,
какая растет на могилах, и стала призывать какой-нибудь новый знак, чтобы
она могла бы начать свои поиски.
На стене кладбища была нарисована Пляска смерти. Увидев среди них
Смерть, женщина долго и пристально смотрела на нее - одновременно
насмешливую и страшную.
И вот ей показалось, что Смерть подняла свою костлявую руку и пальцем
указала на одну из последних свежих могил.
Вдова направилась прямо к этой могиле, и, когда подошла к ней, ей
показалось, что она отчетливо увидела, как Смерть опустила руку в прежнее
положение.
Отметив эту могилу, вдова пошла за могильщиком, привела его к
указанному месту и сказала ему: "Копайте, это здесь!"
Я присутствовал при этом. Мне хотелось проследить за таинственным
происшествием до конца.
Могильщик принялся копать.
Добравшись до гроба, он снял крышку. Сначала он было заколебался, но
вдова сказала ему уверенным голосом:
"Снимайте, это гроб моего мужа".
Он повиновался: эта женщина умела внушить другим ту уверенность, какую
она испытывала сама.
И тогда совершилось чудо, которое я видел собственными глазами. Дело
даже не в том, что это был труп ее мужа, и не в том, что он сохранил
прижизненный облик, если не считать бледности, - дело в том, что,
остриженные в день его смерти, волосы за это время так выросли, что, подобно
корням, вылезали во все щели гроба.
Тогда бедная женщина нагнулась к умершему мужу, казавшемуся спящим. Она
поцеловала его в лоб, отрезала прядь этих длинных волос, столь чудесным
образом выросших на голове мертвого, и заказала себе из них браслет.
С этого дня ночное онемение ее руки исчезло, и теперь всякий раз, когда
вдове грозило какое-нибудь несчастье, ее предупреждало об этом тихое
давление, дружеское пожатие браслета.
Ну! Полагаете ли вы, что это действительно был мертвец? Что это был в
самом деле труп? Я этого не думаю, - закончил Альет.
- Но, - спросила бледная дама таким странным голосом, что в темноте
неосвещенной гостиной мы все вздрогнули, - вы не слышали, не выходил ли этот
труп из могилы, не видел ли его кто-нибудь и не чувствовал ли кто-нибудь его
прикосновения?
- Нет, - сказал Альет, - я уехал оттуда.
- А! - сказал доктор. - Напрасно, господин Альет, вы так сговорчивы.
Вот госпожа Грегориска уже готова превратить вашего добродушного купца из
швейцарского Базеля в польского, валашского или венгерского вампира. Во
время вашего пребывания в Карпатских горах, - продолжал, смеясь, доктор, -
вы не видели там случайно вампиров?
- Послушайте, - сказала бледная дама со странной торжественностью, -
раз все здесь уже рассказывали свои истории, то расскажу и я. Доктор, вы не
скажете, что эта история вымышлена, ибо это моя история... Вы узнаете,
почему я так бледна.
В эту минуту лунный луч пробился через занавеси окна, окутал кушетку,
на которой она лежала, озаряемая синеватым светом, и казалась черной
мраморной статуей, покоящейся на могиле.
Ни один голос не откликнулся на ее предложение; но глубокое молчание,
царившее в гостиной, показывало, что каждый с тревогой ждет ее рассказа.
XII
КАРПАТСКИЕ ГОРЫ
Я полька, родилась в Сандомире, то есть в краю, где легенды становятся
догматами веры, где в семейные предания верят столь же, а может быть, даже и
больше, чем в Евангелие. Здесь нет замка, в котором не было бы своего
привидения, нет хижины, в которой не было бы своего домашнего духа. Богатые
и бедные, в замке и в хижине верят в стихии - ив дружественную, и во
враждебную. Иногда эти две стихии вступают между собой в соперничество и
между ними происходит борьба. Тогда раздается в коридорах такой таинственный
шум, в старых башнях такой страшный вой, а стены так дрожат, что все убегают
из своего дома. Крестьяне и дворяне бегут в церковь к святому кресту и
святым мощам - единственному прибежищу против мучающих нас злых духов.
Но там есть две другие стихии, еще более страшные, еще более
озлобленные и неумолимые, - тирания и свобода.
В тысяча восемьсот двадцать пятом году между Россией и Польшей
разгорелась такая борьба, когда кровь народа истощается так же, как и кровь
семьи.
Мой отец и два моих брата поднялись против нового царя и стали под
знамя польской независимости, столько раз поверженное и всегда поднимаемое
вновь.
Однажды я узнала, что мой младший брат убит; на другой день мне
сообщили, что мой старший брат смертельно ранен; наконец, после целого дня
все более близкой пушечной пальбы, к которой я с ужасом прислушивалась,
явился мой отец с сотней всадников - это было все, что осталось от трех
тысяч человек, кем он командовал.
Он заперся в нашем замке с намерением погибнуть под его развалинами.
Отец мой ничуть не боялся за себя, но тревожился за меня. И в самом
деле, для отца речь могла идти только о смерти, так как он не отдался бы
живым в руки врагов; меня же ожидали рабство, бесчестье, позор.
Из сотни оставшихся людей отец выбрал десять, призвал управляющего,
отдал ему все наше золото и все наши драгоценности и, вспомнив, что во время
второго раздела Польши моя мать, будучи еще почти ребенком, нашла убежище в
неприступном монастыре Сагастру посреди Карпатских гор, приказал ему
сопровождать меня в этот монастырь, не сомневаясь, что если он оказал
гостеприимство матери, то не откажет в нем и дочери.
Хотя отец меня сильно любил, но прощание не было продолжительным.
Русские должны были, по всей вероятности, появиться завтра возле замка, и
нельзя было терять времени.
Я поспешно надела амазонку, в которой обыкновенно сопровождала братьев
на охоту.
Для меня оседлали самую надежную лошадь; отец опустил в седельные
кобуры свои собственные пистолеты образцовой тульской работы, обнял меня и
распорядился двинуться в путь.
В течение ночи и следующего дня мы сделали двадцать льё, следуя по
берегу одной из безымянных рек, впадающих в Вислу. Этот первый двойной
переход сделал нас недосягаемыми для русских.
При последних лучах солнца мы увидели сверкающие снежные вершины
Карпатских гор.
К концу следующего дня мы добрались до их подножия и, наконец, на
третий день утром, вступили в одно из их ущелий.
Наши Карпатские горы совершенно непохожи на цивилизованные горы вашего
Запада. Тут перед вами встает во всем своем величии все то, что есть у
природы своеобразного и грандиозного. Их грозные вершины, покрытые вечными
снегами, теряются в облаках; их громадные сосновые леса отражаются в гладком
зеркале озер, похожих на моря. По этим озерам никогда не носилась лодка, их
хрустальную поверхность никогда не мутила сеть рыбака; вода в них глубока,
как лазурь неба. Редко-редко раздается там голос человека, слышится
молдавская песня, и ей вторят крики диких животных; песня и крики будят
одинокое эхо, крайне удивленное тем, что какой-то звук выдал его
существование. Много миль вы проезжаете здесь под мрачными сводами леса; они
поражают теми неожиданными чудесами, что открываются нам на каждом шагу и
повергают наш дух в изумление и восторг. Там везде опасность, тысячи
различных опасностей; но вам некогда испытывать страх, так величественны
они. То водопад, рожденный тающим льдом, низвергается со скалы на скалу и
заливает узкую тропу, по которой вы шли, - тропу, проложенную диким зверем и
преследующим его охотником; то подточенные временем деревья вырываются из
земли и падают со страшным треском, похожим на гул землетрясения; то,
наконец, поднимается ураган, накрывая вас тучами, где сверкает, вытягивается
и извивается молния, подобная огненному змею.
Затем, после этих альпийских пиков, после этих девственных лесов, после
гигантских гор и бесконечных зарослей тянутся безграничные степи - настоящее
море со своими волнами и своими бурями, холмистые бесплодные саванны, где
взгляд теряется в беспредельном горизонте. Не ужас овладевает вами тогда, а
тоска: вы впадаете в сильную, глубокую меланхолию, и ничто не может рассеять
ее - куда бы вы ни кинули свой взор, всюду один и тот же вид. Вы двадцать
раз поднимаетесь и спускаетесь по одинаковым холмам, тщетно разыскивая
протоптанную дорогу, вы чувствуете себя затерянным в своем уединении среди
пустыни, вы считаете себя одиноким в природе, и ваша меланхолия переходит в
отчаяние. В самом деле, ваше движение вперед становится как бы бесцельным,
вам кажется, что оно никуда вас довести не может: вы не встречаете ни
деревни, ни замка, ни хижины, никакого следа человеческого жилья. Иногда
только, усугубляя печальный вид мрачного пейзажа, маленькое озеро, без
тростника и кустов, застывшее в глубине оврага подобно новому Мертвому морю,
преграждает вам путь своими зелеными водами, с которых при вашем приближении
взлетает несколько птиц с пронзительными и раздирающими душу криками. Вот вы
сворачиваете и поднимаетесь по холму, спускаетесь в другую долину,
поднимаетесь на другой холм, и это продолжается до тех пор, пока вы не
пройдете всю однообразную цепь холмов, постоянно понижающихся.
Но вы проходите эту цепь и поворачиваете на юг - теперь пейзаж снова
становится величественным, снова видна цепь очень высоких гор, более
живописного вида и более богатого очертания. Здесь опять все украшено
лесами, все изрезано ручьями; тут и тень, и вода, и картина оживляется.
Слышен колокол монастыря; видно, как по склону горы тянется караван. Наконец
при последних лучах солнца вы различаете как бы стаю белых птиц, что жмутся
друг к другу, - это деревенские домики, которые словно сплотились, чтобы
защититься от какого-нибудь ночного нападения, ибо с возрождением жизни
вернулась и опасность, и тут уже не так, как в тех горах, где приходится
бояться медведей и волков, здесь следует опасаться шайки молдавских
разбойников.
Однако мы продвигались к цели. Десять дней пути прошли без приключений.
Мы могли уже видеть вершину горы Пион, превосходящую высотой все это
семейство гигантов; на ее южном склоне находился монастырь Сагастру, куда я
направлялась. Еще три дня, и мы приедем.
Стоял конец июля. Был жаркий день, однако около четырех часов мы с
громадным наслаждением уже вдыхали первую вечернюю прохладу. Мы проехали
развалины башен Нианцо и спустились в равнину, которую давно видели из
ущелья. Отсюда можно было следить за течением Быстрицы, берега которой
усеяны красными афринами и крупными белыми колокольчиками. Мы ехали по краю
пропасти; на дне ее текла река - здесь она пока еще была ручьем. Наши лошади
едва могли двигаться парами: дорога была слишком узкой.
Впереди ехал наш проводник, наклонившись вбок и напевая монотонную
песню славян далматского побережья Адриатики; к словам этой песни я
прислушивалась с особенным интересом.
Певец вместе с тем был и поэтом. Что касается мелодии, то надо быть
одним из этих горцев, чтобы суметь передать всю дикую печаль, всю мрачную
простоту этого напева.
Вот слова этой песни:
В болоте сумрачной Ставилы, Где мы сражались с вражьей силой, Гляди -
лежит чужак постылый! Марию из дому сманил, Безвинно стольких он убил,
Ограбил, сжег, осиротил; Лежит - и нет ему могилы.
Свершилось мщенье над поганым: Сражен свинцовым ураганом, Проткнуто
сердце ятаганом. Где мрачная сосна росла, Три раза день сменила мгла - И
кровь из трупа потекла, Пятная воды Овигана.
Глядит он синими глазами, В них той же дикой злобы пламя; О Боже,
смилуйся над нами! Вампир проклятый здесь лежит; Прочь от него и волк бежит,
И коршун в ужасе дрожит, Спеша укрыться за горами.
Вдруг раздался ружейный выстрел и просвистела пуля. Песня оборвалась, и
проводник, убитый наповал, скатился на дно пропасти; лошадь же его
остановилась, вздрагивая и вытягивая свою умную голову к бездне, где исчез
ее хозяин.
Одновременно раздался громкий крик, и на склоне горы появились три
десятка разбойников, окруживших нас.
Все схватились за оружие. Сопровождавшие меня старые солдаты, хотя и
застигнутые врасплох, но привыкшие к перестрелке, не испугались и ответили
выстрелами. Я показала пример, схватила пистолет и, понимая невыгодность
нашей позиции, закричала: "Вперед!", а затем пришпорила лошадь, и та
понеслась по направлению к равнине.
Но мы имели дело с горцами, перепрыгивавшими со скалы на скалу, как
настоящие демоны преисподней; они стреляли на бегу, сохраняя занятую ими на
флангах позицию.
К тому же они предвидели наш маневр. Там, где дорога становилась шире,
где гора переходила в плато, поджидал молодой человек во главе десятка
всадников; заметив нас, они пустили лошадей галопом и напали с фронта, тогда
как преследователи бросились со склона, перерезали отступление и окружили
нас со всех сторон.
Положение было опасное. Однако же, привыкшая с детства к сценам войны,
я следила за всем, не упуская из виду ни одной подробности.
Все эти люди, одетые в овечьи шкуры, носили громадные, украшенные
живыми цветами круглые шапки, какие носят венгры. У них были длинные
турецкие ружья, и после каждого выстрела они размахивали ими, издавая дикие
крики; у каждого за поясом были кривая сабля и пара пистолетов.
Что касается их предводителя, то это был молодой человек, едва
достигший двадцати двух лет, бледный, с продолговатым разрезом черных глаз и
длинными вьющимися волосами, падавшими на плечи. На нем был молдавский
костюм, отделанный мехом и стянутый у талии шелковым шарфом с золотыми
полосами. В его руке сверкала кривая сабля, а за поясом блестели четыре
пистолета. Во время схватки он испускал хриплые и невнятные звуки, не
похожие на какой-либо человеческий язык, и, однако, ими он отдавал
приказания, и люди повиновались его крикам. Они бросались ничком на землю,
чтобы уберечься от пуль наших солдат, поднимались, чтобы стрелять. Они
убивали тех, кто еще стоял, добивали раненых и превратили схватку в бойню.
Две трети моих защитников пали на моих глазах один за другим. Четверо
еще держались; они сдвинулись около меня и не просили пощады, так как знали,
что не получат ее, и думали только об одном - как продать подороже свою
жизнь.
Тогда молодой предводитель испустил крик более выразительный, чем
прежние, и направил свою саблю на нас. Несомненно, он приказал дать залп со
всех сторон по последней группе, уничтожить нас всех вместе, потому что
длинные молдавские ружья разом опустились для выстрела.
Я поняла, что настал наш последний час, подняла глаза и руки к небу с
последней мольбой и стала ждать смерти.
В эту минуту я увидела молодого человека: он не спустился, а скорее
бросился с горы, перепрыгивая со скалы на скалу. Он остановился на высоком
камне, господствовавшем над всей этой площадкой, и стоял на нем как статуя
на пьедестале. Он протянул руку к полю битвы и произнес одно лишь слово:
"Довольно!"
При звуке этого голоса глаза всех устремились наверх, и казалось, что
все повинуются новому повелителю. Только один разбойник положил ружье на
плечо и выстрелил.
Один из наших людей вскрикнул: пуля пронзила его левую руку.
Он тотчас повернулся, чтобы броситься на того, кто ранил его; но прежде
чем его лошадь сделала четыре шага, над нами блеснул огонь, и ослушавшийся
разбойник покатился по склону: голова его была пробита пулей.
Пережить столько волнений было выше моих сил - я потеряла сознание.
Придя в себя, я увидела, что лежу на траве, а голова моя покоится на коленях
мужчины; мне видна была только обнявшая меня за талию белая рука с кольцами
на пальцах, а передо мной стоял, скрестив руки, с саблей под мышкой молодой
молдавский предводитель, командовавший нападением на нас.
"Костаки, - по-французски сказал властным голосом тот, кто поддерживал
меня, - вы сейчас же уведете ваших людей, а мне предоставите заботу об этой
молодой женщине".
"Брат мой, брат мой, - говорил тот, к кому были обращены эти слова и
кто, казалось, с трудом себя сдерживал, - брат мой, берегитесь, не выводите
меня из терпения: я предоставляю вам замок, предоставьте мне лес. В замке вы
хозяин, здесь же всецело властвую я. Здесь достаточно одного моего слова,
чтобы заставить вас повиноваться".
"Костаки, я старший; это значит, что я всюду властелин: в лесу, как и в
замке, и там, и здесь. В моих жилах, как и в ваших, течет кровь Бранкованов,
королевская кровь; мы привыкли повелевать, и я повелеваю".
"Вы, Грегориска, командуете вашими слугами, да; но моими солдатами вы
не повелеваете".
"Ваши солдаты - разбойники, Костаки... Разбойники, и я велю повесить их
на зубцах наших башен, если они не подчинятся мне сию минуту".
"Ну, попробуйте-ка им приказать".
Тогда я почувствовала, что тот, кто меня поддерживал, высвободил свое
колено и бережно положил мою голову на камень. Я с беспокойством следила за
ним. То был тот самый человек, кто, если можно так выразиться, упал с неба
во время схватки; я видела его тогда лишь мельком, так как лишилась чувств
почти в самый момент его появления.
Он был молод - примерно двадцати четырех лет, высок; в его голубых
глазах читалась удивительная решимость и твердость. Его длинные белокурые
волосы, признак славянской расы, рассыпались по плечам, как у архангела
Михаила, окаймляя молодые и свежие розовые щеки. Губы его, приоткрытые в
презрительной улыбке, позволяли увидеть двойной ряд жемчужных зубов. Во
взоре его соединялись взгляд орла и блеск молнии. Он был одет в род туники
из черного бархата; на голове его была шапочка с орлиным пером, похожая на
шапочку Рафаэля. На нем были панталоны в обтяжку и вышитые сапоги; талию его
стягивал ремень с охотничьим ножом, а на плече висел небольшой двуствольный
карабин, в меткости которого уже мог убедиться один из разбойников.
Он протянул руку, и эта протянутая рука, казалось, повелевала даже его
братом. Он произнес несколько слов по-молдавски. Слова эти произвели,
по-видимому, глубокое впечатление на разбойников.
Тогда на том же языке заговорил в свою очередь молодой предводитель
шайки, и я поняла, что слова его были смешаны с угрозами и проклятиями.
Но на всю эту длинную и пылкую речь старший брат ответил лишь одним
словом.
Разбойники в ответ поклонились.
Он сделал знак, и все они выстроились позади нас.
"Ну хорошо, пусть так, Грегориска, - сказал Костаки опять
по-французски. - Эта женщина не пойдет в пещеру, но она все же будет
принадлежать мне. Я нахожу ее красивой, я ее завоевал, и я ее желаю".
И проговорив эти слова, он бросился на меня и схватил в свои объятия.
"Женщина эта будет отведена в замок и будет передана моей матери, и
отныне я ее не покину", - ответил мой покровитель.
"Подайте мою лошадь!" - скомандовал Костаки по-молдавски.
Десять разбойников бросились исполнять приказание и привели своему
главарю его лошадь.
Грегориска огляделся по сторонам, схватил лошадь, на которой не было
всадника, за уздцы и вскочил на нее, не прикасаясь к стременам.
Костаки оказался в седле почти так же легко, как и его брат, хотя он
держал меня на руках, и помчался галопом.
Лошадь Г
...Закладка в соц.сетях
