Жанр: Классика
Преступление и наказание
...ворю. Если не приду завтра, услышишь про все сама,
и тогда припомни эти теперешние слова. И когда-нибудь, потом, через годы, с
жизнию, может, и поймешь, что они значили. Если же приду завтра, то скажу
тебе, кто убил Лизавету. Прощай!
Соня вся вздрогнула от испуга.
- Да разве вы знаете, кто убил? - спросила она, леденея от ужаса и
дико смотря на него.
- Знаю и скажу... Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду
просить к тебе, я просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе,
еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это
подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была
как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. "Господи! как он
знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!" Но в то же
время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. "О, он должен быть
ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него
в намерениях? Чт`о это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил...
говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может... О
господи!"
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда,
плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились
Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он... он, с его
бледным лицом, с горящими глазами... Он целует ей ноги, плачет... О
господи!
За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони
от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно
уже пустая, принадлежавшая к квартире госпожи Ресслих и отдававшаяся от нее
внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на
стеклах окон, выходивших на канаву. Соня издавна привыкла считать эту
комнату необитаемою. А между тем, все это время, у двери в пустой комнате
простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал. Когда
Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату,
смежную дверям, ведущим в комнату Сони. Разговор показался ему
занимательным и знаменательным, и очень, очень понравился, - до того
понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра
например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах,
а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное
удовольствие.
V
Когда на другое утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников вошел в
дом -й части, в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о
себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали
его: прошло, по крайней мере, десять минут, пока его позвали. А по его
расчету, должны бы были, кажется, так сразу на него и наброситься. Между
тем он стоял в приемной, а мимо него ходили и проходили люди, которым,
по-видимому, никакого до него не было дела. В следующей комнате, похожей на
канцелярию, сидело и писало несколько писцов, и очевидно было, что никто из
них даже понятия не имел: кто и что такое Раскольников? Беспокойным и
подозрительным взглядом следил он кругом себя, высматривая: нет ли около
него хоть какого-нибудь конвойного, какого-нибудь таинственного взгляда,
назначенного его стеречь, чтоб он куда не ушел? Но ничего подобного не
было: он видел только одни канцелярские, мелкоозабоченные лица, потом еще
каких-то людей, и никому-то не было до него никакой надобности: хоть иди он
сейчас же на все четыре стороны. Все тверже и тверже укреплялась в нем
мысль, что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот
призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, - так разве дали бы
ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать? И разве ждали бы
его здесь до одиннадцати часов, пока ему самому заблагорассудилось
пожаловать? Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или... или
просто он ничего тоже не знает и сам, своими глазами ничего не видал (да и
как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним,
Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и
больным воображением его. Эта догадка, еще даже вчера, во время самых
сильных тревог и отчаяния, начала укрепляться в нем. Передумав все это
теперь и готовясь к новому бою, он почувствовал вдруг, что дрожит, - и даже
негодование закипело в нем при мысли, что он дрожит от страха перед
ненавистным Порфирием Петровичем. Всего ужаснее было для него встретиться с
этим человеком опять: он ненавидел его без меры, бесконечно, и даже боялся
своею ненавистью как-нибудь обнаружить себя. И так сильно было его
негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с
холодным и дерзким видом и дал себе слово как можно больше молчать,
вглядываться и вслушиваться и, хоть на этот раз по крайней мере, во что бы
то ни стало, победить болезненно раздраженную натуру свою. В это самое
время его позвали к Порфирию Петровичу.
Оказалось, что в эту минуту Порфирий Петрович был у себя в кабинете
один. Кабинет его была комната ни большая, ни маленькая; стояли в ней:
большой письменный стол перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф в углу и
несколько стульев - все казенной мебели, из желтого отполированного дерева.
В углу, в задней стене или, лучше сказать, в перегородке была запертая
дверь: там далее, за перегородкой, должны были, стало быть, находиться еще
какие-то комнаты. При входе Раскольникова Порфирий Петрович тотчас же
притворил дверь, в которую тот вошел, и они остались наедине. Он встретил
своего гостя, по-видимому, с самым веселым и приветливым видом, и только
уже несколько минут спустя Раскольников, по некоторым признакам, заметил в
нем как бы замешательство, - точно его вдруг сбили с толку или застали на
чем-нибудь очень уединенном и скрытном.
- А, почтеннейший! Вот и вы... в наших краях... - начал Порфирий,
протянув ему обе руки. - Ну, садитесь-ка, батюшка! Али вы, может, не
любите, чтобы вас называли почтеннейшим и... батюшкой, - этак tout court? .
За фамильярность, пожалуйста, не сочтите... Вот сюда-с, на диванчик.
Раскольников сел, не сводя с него глаз.
"В наших краях", извинения в фамильярности, французское словцо "tout
court" и проч., и проч., - все это были признаки характерные. "Он, однако
ж, мне обе руки-то протянул, а ни одной ведь не дал, отнял вовремя", -
мелькнуло в нем подозрительно. Оба следили друг за другом, но только что
взгляды их встречались, оба, с быстротою молнии, отводили их один от
другого.
- Я вам принес эту бумажку... об часах-то... вот-с. Так ли написано
или опять переписывать?
- Что? Бумажка? Так, так... не беспокойтесь, так точно-с, -
проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это,
взял бумагу и просмотрел ее. - Да, точно так-с. Больше ничего и не надо, -
проговорил он тою же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через
минуту, уже говоря о другом, взял ее опять со стола и переложил к себе на
бюро.
- Вы, кажется, говорили вчера, что желали бы спросить меня...
форменно... о моем знакомстве с этой... убитой? - начал было опять
Раскольников, - "ну зачем я вставил кажется? - промелькнуло в нем как
молния. - Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?" -
мелькнула в нем тотчас же другая мысль, как молния.
И он вдруг ощутил, что мнительность его, от одного соприкосновения с
Порфирием, от двух только слов, от двух только взглядов, уже разрослась в
одно мгновение в чудовищные размеры... и что это страшно опасно: нервы
раздражаются, волнение увеличивается. "Беда! Беда!.. Опять проговорюсь".
- Да-да-да! Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, - бормотал
Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без
всякой цели, как бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то
избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг сам останавливаясь
на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при
этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик,
катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
- Успеем-с, успеем-с!.. А вы курите? Есть у вас? Вот-с,
папиросочка-с... - продолжал он, подавая гостю папироску. - Знаете, я
принимаю вас здесь, а ведь квартира-то моя вот тут же, за перегородкой...
казенная-с, а я теперь на вольной, на время. Поправочки надо было здесь
кой-какие устроить. Теперь почти готово... казенная квартира, знаете, это
славная вещь, - а? Как вы думаете?
- Да, славная вещь, - ответил Раскольников, почти с насмешкой смотря
на него.
- Славная вещь, славная вещь... - повторял Порфирий Петрович, как
будто задумавшись вдруг о чем-то совсем другом, - да! славная вещь! - чуть
не вскрикнул он под конец, вдруг вскинув глаза на Раскольникова и
останавливаясь в двух шагах от него. Это многократное глупенькое
повторение, что казенная квартира славная вещь, слишком, по пошлости своей,
противоречило с серьезным, мыслящим и загадочным взглядом, который он
устремил теперь на своего гостя.
Но это еще более подкипятило злобу Раскольникова, и он уже никак не
мог удержаться от насмешливого и довольно неосторожного вызова.
- А знаете что, - спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и как
бы ощущая от своей дерзости наслаждение, - ведь это существует, кажется,
такое юридическое правило, такой прием юридический - для всех возможных
следователей - сперва начать издалека, с пустячков, или даже с серьезного,
но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить или, лучше
сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность и потом вдруг,
неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым
роковым и опасным вопросом; так ли? Об этом, кажется, во всех правилах и
наставлениях до сих пор свято упоминается?
- Так, так... что ж, вы думаете, это я вас казенной-то квартирой
того... а? - И, сказав это, Порфирий Петрович прищурился, подмигнул; что-то
веселое и хитрое пробежало по лицу его, морщинки на его лбу разгладились,
глазки сузились, черты лица растянулись, и он вдруг залился нервным,
продолжительным смехом, волнуясь и колыхаясь всем телом и прямо смотря в
глаза Раскольникову. Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но
когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом,
что почти побагровел, то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю
осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел
на Порфирия, не спуская с него глаз, во все время его длинного и как бы с
намерением непрекращающегося смеха. Неосторожность была, впрочем, явная с
обеих сторон: выходило, что Порфирий Петрович как будто смеется в глаза над
своим гостем, принимающим этот смех с ненавистью, и очень мало конфузится
от этого обстоятельства. Последнее было очень знаменательно для
Раскольникова: он понял, что, верно, Порфирий Петрович и давеча совсем не
конфузился, а, напротив, сам он, Раскольников, попался, пожалуй, в капкан;
что тут явно существует что-то, чего он не знает, какая-то цель; что,
может, все уже подготовлено и сейчас, сию минуту обнаружится и обрушится...
Он тотчас же пошел прямо к делу, встал с места и взял фуражку.
- Порфирий Петрович, - начал он решительно, но с довольно сильною
раздражительностию, - вы вчера изъявили желание, чтоб я пришел для каких-то
допросов. (Он особенно упер на слово: допросов. Я пришел, и если вам надо
что, так спрашивайте, не то, позвольте уж мне удалиться. Мне некогда, у
меня дело... Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми
чиновника, про которого вы... тоже знаете... - прибавил он, тотчас же
рассердившись за это прибавление, а потому тотчас же еще более
раздражившись, - мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже... я
отчасти от этого и болен был... одним словом, - почти вскрикнул он,
почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, - одним словом:
извольте или спрашивать меня, или отпустить, сейчас же... а если
спрашивать, то не иначе как по форме-с! Иначе не дозволю; а потому,
покамест прощайте, так как нам вдвоем теперь нечего делать.
- Господи! Да что вы это! Да об чем вас спрашивать, - закудахтал вдруг
Порфирий Петрович, тотчас же изменяя и тон, и вид и мигом перестав
смеяться, - да не беспокойтесь, пожалуйста, - хлопотал он, то опять
бросаясь во все стороны, то вдруг принимаясь усаживать Раскольникова, -
время терпит, время терпит-с, и все это одни пустяки-с! Я, напротив, так
рад, что вы наконец-то к нам прибыли... Я как гостя вас принимаю. А за этот
смех проклятый вы, батюшка Родион Романович, меня извините. Родион
Романович? Ведь так, кажется, вас по батюшке-то?.. Нервный человек-с,
рассмешили вы меня очень остротою вашего замечания; иной раз, право,
затрясусь, как гуммиластик, да этак на полчаса... Смешлив-с. По комплекции
моей даже паралича боюсь. Да садитесь же, что вы?.. Пожалуйста, батюшка, а
то подумаю, что вы рассердились...
Раскольников молчал, слушал и наблюдал, все еще гневно нахмурившись.
Он, впрочем, сел, но не выпуская из рук фуражки.
- Я вам одну вещь, батюшка Родион Романович, скажу про себя, так
сказать в объяснение характеристики, - продолжал, суетясь по комнате,
Порфирий Петрович и по-прежнему как бы избегая встретиться глазами с своим
гостем. - Я, знаете, человек холостой, этак несветский и неизвестный, и к
тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел и... и...
и заметили ль вы, Родион Романович, что у нас, то есть у нас в России-с, и
всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не
слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга
уважающие, вот как мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса
никак не могут найти темы для разговора, - коченеют друг перед другом,
сидят и взаимно конфузятся. У всех есть тема для разговора, у дам,
например... у светских, например, людей высшего тона, всегда есть тема,
c'est de rigueur, а среднего рода люди, как мы, - все конфузливы и
неразговорчивы... мыслящие то есть. Отчего это, батюшка, происходит-с?
Интересов общественных, что ли, нет-с, али честны уж мы очень и друг друга
обманывать не желаем, не знаю-с. А? Как вы думаете? Да фуражечку-то
отложите-с, точно уйти сейчас собираетесь, право, неловко смотреть... Я,
напротив, так рад-с...
Раскольников положил фуражку, продолжая молчать и серьезно, нахмуренно
вслушиваться в пустую и сбивчивую болтовню Порфирия. "Да что он в самом
деле, что ли, хочет внимание мое развлечь глупою своею болтовней?"
- Кофеем вас не прошу-с, не место; но минуток пять времени почему не
посидеть с приятелем, для развлечения, - не умолкая сыпал Порфирий, - и
знаете-с, все эти служебные обязанности... да вы, батюшка, не обижайтесь,
что я вот все хожу-с, взад да вперед; извините, батюшка, обидеть вас уж
очень боюсь, а моцион так мне просто необходим-с. Все сижу и уж так рад
походить минут пять... геморрой-с... все гимнастикой собираюсь лечиться;
там, говорят, статские, действительные статские и даже тайные советники
охотно через веревочку прыгают-с; вон оно как, наука-то, в нашем веке-с...
так-с... А насчет этих здешних обязанностей, допросов и всей этой
формалистики... вот вы, батюшка, сейчас упомянуть изволили сами о
допросах-с... так, знаете, действительно, батюшка Родион Романович, эти
допросы иной раз самого допросчика больше, чем допрашиваемого, с толку
сбивают... Об этом вы, батюшка, с совершенною справедливостью и остроумием
сейчас заметить изволили. (Раскольников не замечал ничего подобного.)
Запутаешься-с! Право, запутаешься! И все-то одно и то же, все-то одно и то
же, как барабан! Вон реформа идет, и мы хоть в названии-то будем
переименованы, хе-хе-хе! А уж про приемы-то наши юридические - как
остроумно изволили выразиться - так уж совершенно вполне с вами согласен-с.
Ну кто же, скажите, из всех подсудимых, даже из самого посконного мужичья,
не знает, что его, например, сначала начнут посторонними вопросами усыплять
(по счастливому выражению вашему), а потом вдруг и огорошат в самое темя,
обухом-то-с, хе! хе! хе! в самое темя, по счастливому уподоблению вашему,
хе! хе! так вы это в самом деле подумали, что я квартирой-то вас хотел...
хе! хе! Иронический же вы человек. Ну, не буду! Ах да, кстати, одно словцо
другое зовет, одна мысль другую вызывает, - вот вы о форме тоже давеча
изволили упомянуть, насчет, знаете, допросика-то-с... Да что ж по форме!
Форма, знаете во многих случаях, вздор-с. Иной раз только по-дружески
поговоришь, ан и выгоднее. Форма никогда не уйдет, в этом позвольте мне вас
успокоить-с; да и что такое в сущности форма, я вас спрошу? Формой нельзя
на всяком шагу стеснять следователя. Дело следователя ведь это, так
сказать, свободное художество, в своем роде-с или вроде того... хе-хе-хе!..
Порфирий Петрович перевел на минутку дух. Он так и сыпал, не уставая,
то бессмысленно пустые фразы, то вдруг пропускал какие-то загадочные
словечки и тотчас же опять сбивался на бессмыслицу. По комнате он уже почти
бегал, все быстрей и быстрей передвигая свои жирные ножки, все смотря в
землю, засунув правую руку за спину, а левою беспрерывно помахивая и
выделывая разные жесты, каждый раз удивительно не подходившие к его словам.
Раскольников вдруг заметил, что, бегая по комнате, он раза два точно как
будто останавливался подле дверей, на одно мгновение, и как будто
прислушивался... "Ждет он, что ли, чего-нибудь?"
- А это вы, действительно, совершенно правы-с, - опять подхватил
Порфирий, весело, с необыкновенным простодушием смотря на Раскольникова
(отчего тот так и вздрогнул и мигом приготовился), - действительно,
правы-с, что над формами-то юридическими с таким остроумием изволили
посмеяться, хе-хе! Уж эти (некоторые, конечно)
глубокомысленно-психологические приемы-то наши крайне смешны-с, да,
пожалуй, и бесполезны-с, в случае если формой-то очень стеснены-с. Да-с...
опять-таки я про форму: ну, признавай или, лучше сказать, подозревай я
кого-нибудь того, другого, третьего, так сказать, за преступника-с, по
какому-нибудь дельцу, мне порученному... Вы ведь в юристы готовитесь,
Родион Романович?
- Да, готовился...
- Ну, так вот вам, так сказать, и примерчик на будущее, - то есть не
подумайте, чтоб я вас учить осмелился: эвона ведь вы какие статьи о
преступлениях печатаете! Нет-с, а так, в виде факта, примерчик осмелюсь
представить, - так вот считай я, например, того, другого, третьего за
преступника, ну зачем, спрошу, буду я его раньше срока беспокоить, хотя бы
я и улики против него имел-с? Иного я и обязан, например, заарестовать
поскорее, а другой ведь не такого характера, право-с; так отчего ж бы и не
дать ему погулять по городу, хе-хе-с! Нет, вы, я вижу, не совсем понимаете,
так я вам пояснее изображу-с: посади я его, например, слишком рано, так
ведь этим я ему, пожалуй, нравственную, так сказать, опору придам, хе-хе!
Вы смеетесь? (Раскольников и не думал смеяться: он сидел стиснув губы, не
спуская своего воспаленного взгляда с глаз Порфирия Петровича.) А между тем
ведь это так-с, с иным субъектом особенно, потому люди многоразличны-с, и
над всем одна практика-с. Вы вот изволите теперича говорить: улики; да ведь
оно, положим, улики-с, да ведь улики-то, батюшка, о двух концах, большею-то
частию-с, а ведь я следователь, стало быть, слабый человек, каюсь: хотелось
бы следствие, так сказать, математически ясно представить, хотелось бы
такую уличку достать, чтоб на дважды два - четыре походило! На прямое и
бесспорное доказательство походило бы! А ведь засади его не вовремя - хотя
бы я был и уверен, что это он, - так ведь я, пожалуй, сам у себя средства
отниму к дальнейшему его обличению, а почему? А потому что я ему, так
сказать, определенное положение дам, так сказать, психологически его
определю и успокою, вот он и уйдет от меня в свою скорлупу: поймет наконец,
что он арестант. Говорят вон, в Севастополе, сейчас после Альмы, умные-то
люди ух как боялись, что вот-вот атакует неприятель открытою силой и сразу
возьмет Севастополь; а как увидели, что неприятель правильную осаду
предпочел и первую параллель открывает, так куды, говорят, обрадовались и
успокоились умные-то люди-с: по крайности на два месяца, значит, дело
затянулось, потому когда-то правильной-то осадой возьмут! Опять смеетесь,
опять не верите? Оно, конечно, правы и вы. Правы-с, правы-с! Это все
частные случаи, согласен с вами; представленный случай, действительно,
частный-с! Но ведь вот что при этом, добрейший Родион Романович, наблюдать
следует: ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические
формы и правила применены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны,
вовсе не существует-с по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть,
например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас
же и обращается в совершенно частный случай-с; да иногда ведь в какой:
так-таки ни на что прежнее не похожий-с. Прекомические иногда случаи
случаются в этом роде-с. Да оставь я иного-то господина совсем одного: не
бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый час и каждую минуту, или
по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и
нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и будь он у меня сознательно под
вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам
придет да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два
походить будет, так сказать, математический вид будет иметь, - оно и
приятно-с. Это и с мужиком сиволапым может произойти, а уж с нашим братом,
современно умным человеком, да еще в известную сторону развитым, и подавно!
Потому, голубчик, что весьма важная штука понять, в какую сторону развит
человек. А нервы-то-с, нервы-то-с, вы их-то так и забыли-с! Ведь все это
ныне больное, да худое, да раздраженное!.. А желчи-то, желчи в них во всех
сколько! Да ведь это, я вам скажу, при случае своего рода рудник-с! И какое
мне в том беспокойство, что он несвязанный ходит по городу! Да пусть, пусть
его погуляет пока, пусть; я ведь и без того знаю, что он моя жертвочка и
никуда не убежит от меня! Да и куда ему бежать, хе-хе! За границу, что ли?
За границу поляк убежит, а не он, тем паче, что я слежу, да и меры принял.
В глубину отечества убежит, что ли? Да ведь там мужики живут, настоящие,
посконные, русские; этак ведь современно-то развитый человек скорее острог
предпочтет, чем с такими иностранцами, как мужики наши, жить, хе-хе! Но это
все вздор и наружное. Что такое: убежит! Это форменное; а главное-то не то;
не по этому одному он не убежит от меня, что некуда убежать: он у меня
психологически не убежит, хе-хе! Каково выраженьице-то! Он по закону
природы у меня не убежит, хотя бы даже и было куда убежать. Видали бабочку
перед свечкой? Ну, так вот он все будет, все будет около меня, как около
свечки, кружиться; свобода не мила станет, станет задумываться,
запутываться, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя
насмерть!.. Мало того: сам мне какую-нибудь математическую штучку, вроде
дважды двух приготовит, - лишь дай я ему только антракт подлиннее... И все
будет, все будет около меня же круги давать, все суживая да суживая радиус,
и - хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень
приятно-с, хе-хе-хе! Вы не верите?
Раскольников не отвечал, он сидел бледный и неподвижный, все с тем же
напряжением всматриваясь в лицо Порфирия.
"Урок хорош! - думал он, холодея. - Это даже уж и не кошка с мышью,
как вчера было. И не силу же он свою мне бесполезно выказывает и...
подсказывает: он гораздо умнее для этого! Тут цель другая, какая же? Эй,
вздор, брат, пугаешь ты меня и хитришь! Нет у тебя доказательств, и не
существует вчерашний человек! А ты просто с толку сбить хочешь, раздражить
меня хочешь преждевременно, да в этом состоянии и прихлопнуть, только
врешь, оборвешься, оборвешься! Но зачем же, зачем же до такой степени мне
подсказывать?.. На больные, что ли, нервы мои рассчитываем?.. Нет, брат,
врешь, оборвешься, хотя ты что-то и приготовил... Ну, вот и посмотрим, что
такое ты там приготовил".
И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой
катастрофе. По временам ему хотелось кинуться и тут же на месте задушить
Порфирия. Он, еще входя сюда, этой злобы боялся. Он чувствовал, что
пересохли его губы, сердце колотится, пена запеклась на губах. Но он
все-таки решился молчать и не промолвить слова до времени. Он понял, что
это самая лучшая тактика в его положении, потому что не только он не
проговорится, но, напротив, раздражит молчанием самого врага, и, пожалуй,
еще тот ему же проговорится. По крайней мере, он на это надеялся.
- Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки
невинные подвожу, - подхватил Порфирий, все более и более веселея и
беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, -
оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что
только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; но я вам вот что
скажу, и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините
меня старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а
потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи. Игривая
острота ума и отвлеченные доводы рассудка вас соблазняют-с. И это
точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, например, насколько то
есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили
и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом
рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей
армией, хе-хе-хе! Вижу, вижу, батюшка, Родион Романович, смеетесь вы надо
мною, что я, такой статский человек, все из военной истории примерчики
подбираю. Да что делать, слабость, люблю военное дело, и уж как люблю я
читать все эти военные реляции... решительно я моей карьерой манкировал.
Мне бы в военной слу
...Закладка в соц.сетях
