Жанр: Классика
Преступление и наказание
...ь и должен
быть; тут не может быть случая.
- Да что вы оба, шутите, что ль? - вскричал наконец Разумихин. -
Морочите вы друг друга иль нет? Сидят и один над другим подшучивают! Ты
серьезно, Родя?
Раскольников молча поднял на него свое бледное и почти грустное лицо и
ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и
грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая
язвительность Порфирия.
- Ну, брат, если действительно это серьезно, то... Ты, конечно, прав,
говоря, что это не ново и похоже на все, что мы тысячу раз читали и
слышали; но что действительно оригинально во всем этом, - и действительно
принадлежит одному тебе, к моему ужасу, - это то, что все-таки кровь по
совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже... В этом,
стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение
крови по совести, это... это, по-моему, страшнее, чем бы официальное
разрешение кровь проливать, законное...
- Совершенно справедливо, страшнее-с, - отозвался Порфирий.
- Нет, ты как-нибудь да увлекся! Тут ошибка. Я прочту... Ты увлекся!
Ты не можешь так думать... Прочту.
- В статье всего этого нет, там только намеки, - проговорил
Раскольников.
- Так-с, так-с, - не сиделось Порфирию, - мне почти стало ясно теперь,
как вы на преступление изволите смотреть-с, но... уж извините меня за мою
назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!) - видите ли-с:
успокоили вы меня давеча очень-с насчет ошибочных-то случаев смешения обоих
разрядов, но... меня все тут практические разные случаи опять беспокоят! Ну
как иной какой-нибудь муж, али юноша, вообразит, что он Ликург али
Магомет... - будущий, разумеется, - да и давай устранять к тому все
препятствия... Предстоит, дескать, далекий поход, а в поход деньги нужны...
и начнет добывать себе для похода... знаете?
Заметов вдруг фыркнул из своего угла. Раскольников даже глаз на него
не поднял.
- Я должен согласиться, - спокойно отвечал он, - что такие случаи
действительно должны быть. Глупенькие и тщеславные особенно на эту удочку
попадаются; молодежь в особенности.
- Вот видите-с. Ну так как же-с?
- Да и так же, - усмехнулся Раскольников, - не я в этом виноват. Так
есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я
кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками,
тюрьмами, судебными следователями, каторгами, - чего же беспокоиться? И
ищите вора!..
- Ну, а коль сыщем?
- Туда ему и дорога.
- Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
- Да какое вам до нее дело?
- Да так уж, по гуманности-с.
- У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание
ему, - опричь каторги.
- Ну а действительно-то гениальные, - нахмурясь, спросил Разумихин, -
вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать
совсем, даже за кровь пролитую?
- Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть
страдает, если жаль жертву... Страдание и боль всегда обязательны для
широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется,
должны ощущать на свете великую грусть, - прибавил он вдруг задумчиво, даже
не в тон разговора.
Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся, взял фуражку.
Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как вошел давеча, и чувствовал
это. Все встали.
- Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть,
- заключил опять Порфирий Петрович, - позвольте еще вопросик один (очень уж
я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить,
единственно только чтобы не забыть-с...
- Хорошо, скажите вашу идейку, - серьезный и бледный стоял перед ним в
ожидании Раскольникова
- Ведь вот-с... право, не знаю, как бы удачнее выразиться... идейка-то
уж слишком игривенькая... психологическая-с... Ведь вот-с, когда вы вашу
статейку-то сочиняли, - ведь уж быть того не может, хе-хе! чтобы вы сами
себя не считали, ну хоть на капельку, - тоже человеком "необыкновенным" и
говорящим новое слово, - в вашем то есть смысле-с... Ведь так-с?
- Очень может быть, - презрительно ответил Раскольников.
Разумихин сделал движение.
- А коль так-с, то неужели вы бы сами решились - ну там ввиду
житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования
как-нибудь всему человечеству - перешагнуть через препятствие-то?.. Ну,
например, убить и ограбить?..
И он как-то вдруг опять подмигнул ему левым глазом и рассмеялся
неслышно, - точь-в-точь как давеча.
- Если б я и перешагнул, то уж, конечно, бы вам не сказал, - с
вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников.
- Нет-с, это ведь я так только интересуюсь, собственно, для уразумения
вашей статьи, в литературном только одном отношении-с...
"Фу, как это явно и нагло!" - с отвращением подумал Раскольников.
- Позвольте вам заметить, - отвечал он сухо, - что Магометом иль
Наполеоном я себя не считаю... ни кем бы то ни было из подобных лиц,
следственно, и не могу, не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения
о том, как бы я поступил.
- Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?
- с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий. Даже в интонации его
голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.
- Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой
неделе топором укокошил? - брякнул вдруг из угла Заметов.
Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия.
Разумихин мрачно нахмурился. Ему уж и прежде стало как будто что-то
казаться. Он гневно посмотрел кругом. Прошла минута мрачного молчания.
Раскольников повернулся уходить.
- Вы уж уходите! - ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно
протягивая руку. - Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не
имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как я вам говорил. Да лучше всего
зайдите ко мне туда сами... как-нибудь на днях... да хоть завтра. Я буду
там часов этак в одиннадцать, наверно. Все и устроим... поговорим... Вы же,
как один из последних, там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам
могли... - прибавил он с добродушнейшим видом.
- Вы хотите меня официально допрашивать, со всею обстановкой? - резко
спросил Раскольников.
- Зачем же-с? Покамест это вовсе не требуется. Вы не так поняли. Я,
видите ли, не упускаю случая и... и со всеми закладчиками уже
разговаривал... от иных отбирал показания... а вы, как последний... Да вот,
кстати же! - вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, - кстати
вспомнил, что ж это я!.. - повернулся он к Разумихину, - вот ведь ты об
этом Николашке мне тогда уши промозолил... ну, ведь и сам знаю, сам знаю, -
повернулся он к Раскольникову, - что парень чист, да ведь что ж делать, и
Митьку вот пришлось обеспокоить... вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя
тогда по лестнице... позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
- В восьмом, - отвечал Раскольников, неприятно почувствовав в ту же
секунду, что мог бы этого и не говорить.
- Так проходя-то в восьмом часу-с, по лестнице-то, не видали ль хоть
вы, во втором-то этаже, в квартире-то отворенной - помните? - двух
работников или хоть одного из них? Они красили там, не заметили ли? Это
очень, очень важно для них!..
- Красильщиков? Нет, не видал... - медленно и как бы роясь в
воспоминаниях отвечал Раскольников, в тот же миг напрягаясь всем существом
своим и замирая от муки поскорей бы отгадать, в чем именно ловушка, и не
просмотреть бы чего? - Нет, не видал, да и квартиры такой, отпертой, что-то
не заметил... а вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и
торжествовал) - так помню, что чиновник один переезжал из квартиры ...
напротив Алены Ивановны... помню... это я ясно помню... солдаты диван
какой-то выносили и меня к стене прижали... а красильщиков - нет, не помню,
чтобы красильщики были... да и квартиры отпертой нигде, кажется, не было.
Да; не было...
- Да ты что же! - крикнул вдруг Разумихин, как бы опомнившись и
сообразив, - да ведь красильщики мазали в самый день убийства, а ведь он за
три дня там был? Ты что спрашиваешь-то?
- Фу! перемешал! - хлопнул себя по лбу Порфирий. - Черт возьми, у меня
с этим делом ум за разум заходит! - обратился он, как бы даже извиняясь, к
Раскольникову, - нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто их, в
восьмом-то часу, в квартире-то, что мне и вообразись сейчас, что вы тоже
могли бы сказать... совсем перемешал!
- Так надо быть внимательнее - угрюмо заметил Разумихин.
Последние слова были сказаны уже в передней. Порфирий Петрович
проводил их до самой двери чрезвычайно любезно. Оба вышли мрачные и хмурые
на улицу и несколько шагов не говорили ни слова. Раскольников глубоко
перевел дыхание...
VI
- ... Не верю! Не могу верить! - повторял озадаченный Разумихин,
стараясь всеми силами опровергнуть доводы Раскольникова. Они подходили уже
к нумерам Бакалеева, где Пульхерия Александровна и Дуня давно поджидали их.
Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и
взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
- Не верь! - отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, -
ты, по своему обычаю, не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.
- Ты мнителен, потому и взвешивал... Гм... действительно, я согласен,
тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!.. Ты
прав, в нем что-то было, - но почему? Почему?
- За ночь передумал.
- Но напротив же, напротив! Если б у них была эта безмозглая мысль,
так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты,
чтобы потом поймать... А теперь - это нагло и неосторожно!
- Если б у них были факты, то есть настоящие факты, или хоть
сколько-нибудь основательные подозрения, тогда бы они действительно
постарались скрыть игру: в надежде еще более выиграть (а впрочем, давно бы
уж обыск сделали!). Но у них нет факта, ни одного, - все мираж, все о двух
концах, одна идея летучая - вот они и стараются наглостью сбить. А может, и
сам озлился, что фактов нет, с досады прорвался. А может, и намерение какое
имеет... Он человек, кажется, умный... Может, напугать меня хотел тем, что
знает... Тут, брат, своя психология... А впрочем, гадко это все объяснять.
Оставь!
- И оскорбительно, оскорбительно! Я понимаю тебя! Но... Как как мы уже
теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили наконец ясно, я рад!)
- то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них замечал, эту
мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в
ползучем, но зачем же хоть и в ползучем! Как они смеют? Где, где у них эти
корни таятся? Если б ты знал, как я бесился! Как: из-за того, что бедный
студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с
бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный,
самолюбивый, знающий себе цену, и шесть месяцев у себя в углу никого не
видавший, в рубище и в сапогах без подметок, - стоит перед какими-то
кварташками и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед
носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая
краска, тридцать градусов Реомюра, спертый воздух, куча людей, рассказ об
убийстве лица, у которого был накануне, и все это - на голодное брюхо! Да
как тут не случиться обмороку! И на этом-то, на этом все основать! Черт
возьми! Я понимаю, что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы
захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да
раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их надо
давать, да тем бы и покончил. Плюнь! Ободрись! Стыдно!
"Он, однако ж, это хорошо изложил", - подумал Раскольников .
- Плюнь? А завтра опять допрос! - проговорил он с горечью, - неужели ж
мне с ними в объяснение войти? Мне и то досадно, что вчера я унизился в
трактире до Заметова...
- Черт возьми! Пойду сам к Порфирию! И уж прижму ж я его,
по-родственному; пусть выложит мне все до корней! А уж Заметова...
"Наконец-то догадался!" - подумал Раскольников.
- Стой! - закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, - стой! Ты
наврал! Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь, что
вопрос о работниках был подвох? Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б
ты проговориться, что видел, как мазали квартиру... и работников? Напротив:
ничего не видал, если бы даже и видел! Кто ж сознается против себя?
- Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и
работников и квартиру, - с неохотою и с видимым отвращением продолжал
отвечать Раскольников.
- Да зачем же против себя говорить?
- А потому, что только одни мужики, иль уж самые неопытные новички, на
допросах прямо и сряду во всем запираются. Чуть-чуть же человек развитой и
бывалый, непременно и по возможности старается сознаться во всех внешних и
неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую
свою, особенную и неожиданную ввернет, которая совершенно им другое
значение придаст и в другом свете их выставит. Порфирий мог именно
рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что
видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение...
- Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и
быть не могло и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом
часу. На пустом бы и сбил!
- Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить, и именно
поспешу отвечать правдоподобнее да и забуду, что за два дня работников быть
не могло.
- Да как же это забыть?
- Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются
хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на
простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать.
Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь...
- Подлец же он после этого!
Раскольников не мог не засмеяться. Но в ту же минуту странными
пункта и окончательно установил его мнение.
проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он
поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.
"Во вкус вхожу в иных пунктах!" - подумал он про себя.
Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто
неожиданная и тревожная мысль поразила его. Беспокойство его увеличивалось.
Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.
- Ступай один, - сказал вдруг Раскольников, - я сейчас ворочусь.
- Куда ты? Да мы уж пришли!
- Мне надо, надо; дело... приду через полчаса... Скажи там.
- Воля твоя, я пойду за тобой!
- Что ж, и ты меня хочешь замучить! - вскричал он с таким горьким
раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки
опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот
быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав
кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон,
поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием
Пульхерию Александровну.
Когда Раскольников пришел к своему дому, виски его были смочены потом
и дышал он тяжело. Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую
квартиру свою и тотчас же заперся на крюк. Затем, испуганно и безумно,
бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи,
засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая
все закоулки и все складки обой. Не найдя ничего, он встал и глубоко
перевел дыхание. Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг
вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже
бумажка, в которую они были завернуты, с отметкою старухиною рукой, могла
как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом
вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою уликой.
Он стоял как бы в задумчивости, и странная, приниженная,
полубессмысленная улыбка бродила на губах его. Он взял наконец фуражку и
тихо вышел из комнаты. Мысли его путались. Задумчиво сошел он под ворота.
- Да вот они сами! - крикнул громкий голос; он поднял голову.
Дворник стоял у дверей своей каморки и указывая прямо на него
какому-то невысокому человеку, с виду похожему на мещанина, одетому в
чем-то вроде халата, в жилетке и очень походившему издали на бабу. Голова
его, в засаленной фуражке, свешивалась вниз, да и весь он был точно
сгорбленный. Дряблое, морщинистое лицо его показывало за пятьдесят;
маленькие, заплывшие глазки глядели угрюмо, строго и с неудовольствием.
- Что такое? - спросил Раскольников, подходя к дворнику.
Мещанин скосил на него глаза исподлобья и оглядел его пристально и
внимательно, не спеша; потом медленно повернулся и, ни слова не сказав,
вышел из ворот дома на улицу.
- Да что такое! - вскричал Раскольников.
- Да вот какой-то спрашивал, здесь ли студент живет, вас называл, у
кого проживаете. Вы тут сошли, я показал, а он и пошел. Вишь ведь.
Дворник тоже был в некотором недоумении, а впрочем не очень, и
капельку подумав еще, повернулся и полез обратно в свою каморку.
Раскольников бросился вслед за мещанином и тотчас же увидел его,
идущего по другой стороне улицы, прежним ровным и неспешным шагом, уткнув
глаза в землю и как бы что-то обдумывая. Он скоро догнал его, но некоторое
время шел сзади; наконец поровнялся с ним и заглянул ему сбоку в лицо. Тот
тотчас же заметил его, быстро оглядел, но опять опустил глаза, и так шли
они с минуту, один подле другого и не говоря ни слова.
- Вы меня спрашивали... у дворника? - проговорил наконец Раскольников,
но как-то очень негромко.
Мещанин не дал никакого ответа и даже не поглядел. Опять помолчали.
- Да что вы... приходите спрашивать... и молчите... да что же это
такое? - Голос Раскольникова прерывался, и слова как-то не хотели ясно
выговариваться.
Мещанин на этот раз поднял глаза и зловещим, мрачным взглядом
посмотрел на Раскольникова.
- Убивец! - проговорил он вдруг тихим, но ясным и отчетливым
голосом...
Раскольников шел подле него. Ноги его ужасно вдруг ослабели, на спине
похолодело, и сердце на мгновение как будто замерло; потом вдруг застукало,
точно с крючка сорвалось. Так прошли они шагов сотню, рядом и опять совсем
молча.
Мещанин не глядел на него.
- Да что вы... что... кто убийца? - пробормотал Раскольников едва
слышно.
- Ты убивец, - произнес тот, еще раздельнее и внушительнее и как бы с
улыбкой какого-то ненавистного торжества, и опять прямо глянул в бледное
лицо Раскольникова и в его помертвевшие глаза. Оба подошли тогда к
перекрестку. Мещанин поворотил в улицу налево и пошел не оглядываясь.
Раскольников остался на месте и долго глядел ему вслед. Он видел, как тот,
пройдя уже шагов с пятьдесят, обернулся и посмотрел на него, все еще
стоявшего неподвижно на том же месте. Разглядеть нельзя было, но
Раскольникову показалось, что тот и в этот раз улыбнулся своею
холодно-ненавистною и торжествующею улыбкой.
Тихим, ослабевшим шагом, с дрожащими коленами и как бы ужасно озябший
воротился Раскольников назад и поднялся в свою каморку. Он снял и положил
фуражку на стол и минут десять стоял подле, неподвижно. Затем в бессилии
лег на диван и болезненно, с слабым стоном, протянулся на нем; глаза его
были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Он ни о чем не думал. Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей,
какие-то представления, без порядка и связи, - лица людей, виденных им еще
в детстве или встреченных где-нибудь один только раз и об которых он
никогда бы и не вспомнил; колокольня В-й церкви; биллиард в одном трактире
и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной
лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и
засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон
колоколов... Предметы сменялись и крутились, как вихрь. Иные ему даже
нравились, и он цеплялся за них, но они погасали, и вообще что-то давило
его внутри, но не очень. Иногда даже было хорошо... Легкий озноб не
проходил, и это тоже было почти хорошо ощущать.
Он услышал поспешные шаги Разумихина и голос его, закрыл глаза и
притворился спящим. Разумихин отворил дверь и некоторое время стоял на
пороге, как бы раздумывая. Потом тихо шагнул в комнату и осторожно подошел
к дивану. Послышался шепот Настасьи:
- Не замай; пущай выспится; опосля поест.
- И впрямь, - отвечал Разумихин.
Оба осторожно вышли и притворили дверь. Прошло еще с полчаса.
Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за
голову...
"Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что
видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел?
Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть - разве
это возможно?.. Гм... - продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, - а
футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики?
Стотысячную черточку просмотришь - вот и улика в пирамиду египетскую! Муха
летала, она видела! Разве этак возможно?"
И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически
ослабел.
"Я это должен был знать, - думал он с горькою усмешкой, - и как смел
я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться! Я обязан был
заранее знать... Э! да ведь я же заранее и знал!.." - прошептал он в
отчаянии.
Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:
"Нет, - те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все
разрешается, - громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в
Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается
каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; - а стало быть, и
все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!"
Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:
"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо - и тощая гаденькая регистраторша,
старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, - ну каково это
переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика
помешает: "полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке"! Эх,
дрянь!.."
Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в
лихорадочно-восторженное настроение.
"Старушонка вздор! - думал он горячо и порывисто, - старуха, пожалуй
что, и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь... я
переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил!
Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне
остался... Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается...
Принцип? За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый
народ и торговый; "общим счастием" занимаются... Нет, мне жизнь однажды
дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего
счастья". Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить. Что ж? Я только не
захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в
ожидании "всеобщего счастия". "Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие
и оттого ощущаю спокойствие сердца". Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили?
Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу... Эх, эстетическая я вошь, и
больше ничего, - прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный. - Да, я
действительно вошь, - продолжал он, с злорадством прилепившись к мысли,
роясь в ней, играя и потешаясь ею, - и уж по тому одному, что, во-первых,
теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц
всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей,
дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную
цель, - ха-ха! Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил
наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую
наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько
мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть,
так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию - ха-ха!)... Потому,
потому я окончательно вошь, - прибавил он, скрежеща зубами, - потому что
сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее
предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью! Да разве с
этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О, пошлость! О, подлость!.. О,
как я понимаю "пророка" , с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся
"дрожащая тварь"! Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек
улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже
и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое
это дело!.. О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"
Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись,
неподвижный взгляд был устремлен в потолок.
"Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их
ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить... Давеча я
подошел и поцеловал мать, я помню... Обнимать и думать, что если б она
узнала, то... разве сказать ей тогда? От меня это станется... Гм! она
должна быть такая же, как и я, - прибавил он, думая с усилием, как будто
борясь с охватывавшим его бредом. - О, как я ненавижу теперь старушонку!
Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она
тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю,
точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими...
Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они все отдают...
глядят кротко и тихо... Соня, Соня! Тихая Соня!.."
Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он
очутиться на улице. Был уже поздний вечер. Сумерки сгущались, полная луна
светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе. Люди
толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам,
другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой. Раскольников шел
грустный и озабоченный: он очень хорошо помнил, что вышел из дому с
к
...Закладка в соц.сетях
