Жанр: Классика
Преступление и наказание
... ведь действительно нечто ощущал...
- От праздности и разврата, - перебил Раскольников.
- Действительно, я человек развратный и праздный. А впрочем, ваша
сестрица имеет столько преимуществ, что не мог же и я не поддаться
некоторому впечатлению. Но все это вздор, как теперь и сам вижу.
- Давно ли увидели?
- Замечать стал еще прежде, окончательно же убедился третьего дня,
почти в самую минуту приезда в Петербург. Впрочем, еще в Москве воображал,
что еду добиваться руки Авдотьи Романовны и соперничать с господином
Лужиным.
- Извините, что вас перерву, сделайте одолжение: нельзя ли сократить и
перейти прямо к цели вашего посещения. Я тороплюсь, мне надо идти со
двора...
- С величайшим удовольствием. Прибыв сюда и решившись теперь
предпринять некоторый... вояж, я пожелал сделать необходимые
предварительные распоряжения. Дети мои остались у тетки; они богаты, а я им
лично не надобен. Да и какой я отец! Себе я взял только то, что подарила
мне год назад Марфа Петровна. С меня достаточно. Извините, сейчас перехожу
к самому делу. Перед вояжем, который, может быть, и сбудется, я хочу и с
господином Лужиным покончить. Не то чтоб уж я его очень терпеть не мог, но
через него, однако, и вышла эта ссора моя с Марфой Петровной, когда я
узнал, что она эту свадьбу состряпала. Я желаю теперь повидаться с Авдотьей
Романовной, через ваше посредство, и, пожалуй, в вашем же присутствии
объяснить ей, во-первых, что от господина Лужина не только не будет ей ни
малейшей выгоды, но даже наверно будет явный ущерб. Затем, испросив у ней
извинения в недавних этих всех неприятностях, я попросил бы позволения
предложить ей десять тысяч рублей и таким образом облегчить разрыв с
господином Лужиным, разрыв, от которого, я уверен, она и сама была бы не
прочь, явилась бы только возможность.
- Но вы действительно, действительно сумасшедший! - вскричал
Раскольников, не столько даже рассерженный, сколько удивленный. - Как
смеете вы так говорить!
- Я так и знал, что вы закричите; но, во-первых, я хоть и небогат, но
эти десять тысяч рублей у меня свободны, то есть совершенно, совершенно мне
не надобны. Не примет Авдотья Романовна, так я, пожалуй, еще глупее их
употреблю. Это раз. Второе: совесть моя совершенно покойна; я без всяких
расчетов предлагаю. Верьте не верьте, а впоследствии узнаете и вы, и
Авдотья Романовна. Все в том, что я действительно принес несколько хлопот и
неприятностей многоуважаемой вашей сестрице; стало быть, чувствуя искреннее
раскаяние, сердечно желаю, - не откупиться, не заплатить за неприятности, а
просто-запросто сделать для нее что-нибудь выгодное, на том основании, что
не привилегию же в самом деле взял я делать одно только злое. Если бы в
моем предложении была хотя миллионная доля расчета, то не стал бы я
предлагать так прямо; да и не стал бы я предлагать всего только десять
тысяч, тогда как всего пять недель назад предлагал ей больше. Кроме того я,
может быть, весьма и весьма скоро женюсь на одной девице, а следственно,
все подозрения в каких-нибудь покушениях против Авдотьи Романовны тем самым
должны уничтожиться. В заключение скажу, что, выходя за господина Лужина,
Авдотья Романовна те же самые деньги берет, только с другой стороны... Да
вы не сердитесь, Родион Романович, рассудите спокойно и хладнокровно.
Говоря это, Свидригайлов был сам чрезвычайно хладнокровен и спокоен.
- Прошу вас кончить, - сказал Раскольников. - Во всяком случае, это
непростительно дерзко.
- Нимало. После этого человек человеку на сем свете может делать одно
только зло и, напротив, не имеет права сделать ни крошки добра, из-за
пустых принятых формальностей. Это нелепо. Ведь если б я, например, помер и
оставил бы эту сумму сестрице вашей по духовному завещанию, неужели б она и
тогда принять отказалась?
- Весьма может быть.
- Ну уж это нет-с. А впрочем, нет, так и нет, так пусть и будет. А
только десять тысяч - прекрасная штука, при случае. Во всяком случае,
попрошу передать сказанное Авдотье Романовне.
- Нет, не передам.
- В таком случае, Родион Романович, я сам принужден буду добиваться
свидания личного, а стало быть, беспокоить.
- А если я передам, вы не будете добиваться свидания личного?
- Не знаю, право, как вам сказать. Видеться один раз я бы очень желал.
- Не надейтесь.
- Жаль. Впрочем, вы меня не знаете. Вот, может, сойдемся поближе.
- Вы думаете, что мы сойдемся поближе?
- А почему ж бы и нет? - улыбнувшись сказал Свидригайлов, встал и взял
шляпу, - я ведь не то чтобы так уж очень желал вас беспокоить и, идя сюда,
даже не очень рассчитывал, хотя, впрочем, физиономия ваша еще давеча утром
меня поразила...
- Где вы меня давеча утром видели? - с беспокойством спросил
Раскольников.
- Случайно-с... Мне все кажется, что в вас есть что-то к моему
подходящее... Да не беспокойтесь, я не надоедлив; и с шулерами уживался, и
князю Свирбею, моему дальнему родственнику и вельможе, не надоел, и об
Рафаэлевой Мадонне госпоже Прилуковой в альбом сумел написать, и с Марфой
Петровной семь лет безвыездно проживал, и в доме Вяземского на Сенной в
старину ночевывал, и на шаре с Бергом, может быть, полечу.
- Ну, хорошо-с. Позвольте спросить, вы скоро в путешествие
отправитесь?
- В какое путешествие?
- Ну да в "вояж"-то этот... Вы ведь сами сказали.
- В вояж? Ах, да!.. в самом деле, я вам говорил про вояж... Ну, это
вопрос обширный... А если б знали вы, однако ж, об чем спрашиваете! -
прибавил он и вдруг громко и коротко рассмеялся. - Я, может быть, вместо
вояжа-то женюсь; мне невесту сватают.
- Здесь?
- Да.
- Когда это вы успели?
- Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно
прошу. Ну, до свидания... ах, да! Ведь вот что забыл! Передайте, Родион
Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в
трех тысячах. Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за
неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья
Романовна может и деньги получить.
- Вы правду говорите?
- Правду. Передайте. Ну-с, ваш слуга. Я ведь от вас очень недалеко
стою.
Выходя, Свидригайлов столкнулся в дверях с Разумихиным.
II
Было уж почти восемь часов; оба спешили к Бакалееву, чтобы прийти
раньше Лужина.
- Ну, кто ж это был? - спросил Разумихин, только что вышли на улицу.
- Это был Свидригайлов, тот самый помещик, в доме которого была
обижена сестра, когда служила у них гувернанткой. Через его любовные
преследования она от них вышла, выгнанная его женой, Марфой Петровной. Эта
Марфа Петровна просила потом у Дуни прощения, а теперь вдруг умерла. Это
про нее давеча говорили. Не знаю почему, я этого человека очень боюсь. Он
приехал тотчас после похорон жены. Он очень странный и на что-то решился...
Он как будто что-то знает... От него надо Дуню оберегать... вот это я и
хотел сказать тебе, слышишь?
- Оберегать! Что ж он может против Авдотьи Романовны? Ну, спасибо
тебе, Родя, что мне так говоришь... Будем, будем оберегать!.. Где живет?
- Не знаю.
- Зачем не спросил? Эх, жаль! Впрочем, узнаю!
- Ты его видел? - спросил Раскольников после некоторого молчания.
- Ну да, заметил; твердо заметил.
- Ты его точно видел? Ясно видел? - настаивал Раскольников.
- Ну да, ясно помню; из тысячи узнаю, я памятлив на лица.
Опять помолчали.
- Гм... то-то... - пробормотал Раскольников. - А то знаешь... мне
подумалось... мне все кажется... что это может быть и фантазия.
- Да про что ты? Я тебя не совсем хорошо понимаю.
- Вот вы все говорите, - продолжал Раскольников, скривив рот в улыбку,
- что я помешанный; мне и показалось теперь, что, может быть, я в самом
деле помешанный и только призрак видел!
- Да что ты это?
- А ведь кто знает! Может, я и впрямь помешанный, и все, что во все
эти дни было, все, может быть, так только, в воображении...
- Эх, Родя! Расстроили тебя опять!.. Да что он говорил, с чем
приходил?
Раскольников не отвечал, Разумихин подумал с минуту.
- Ну, слушай же мой отчет, - начал он. - Я к тебе заходил, ты спал.
Потом обедали, а потом я пошел к Порфирию. Заметов все у него. Я было хотел
начать, и ничего не вышло. Все не мог заговорить настоящим образом. Они
точно не понимают и понять не могут, но вовсе не конфузятся. Отвел я
Порфирия к окну и стал говорить, но опять отчего-то не так вышло: он
смотрит в сторону, и я смотрю в сторону. Я, наконец, поднес к его роже
кулак и сказал, что размозжу его, по-родственному. Он только посмотрел на
меня. Я плюнул и ушел, вот и все. Очень глупо. С Заметовым я ни слова.
Только видишь: я думал, что подгадил, а мне, сходя с лестницы, мысль одна
пришла, так и осенила меня: из чего мы с тобой хлопочем? Ведь если б тебе
опасность была, или там что-нибудь, ну конечно. А ведь тебе что! Ты тут ни
при чем, так наплевать на них; мы же над ними насмеемся потом, а я бы на
твоем месте их еще мистифицировать стал. Ведь как им стыдно-то потом будет!
Плюнь; потом и поколотить можно будет, а теперь посмеемся!
- Разумеется, так! - ответил Раскольников. "А что-то ты завтра
скажешь?" - подумал он про себя. Странное дело, до сих пор еще ни разу не
приходило ему в голову: "что подумает Разумихин, когда узнает?" Подумав
это, Раскольников пристально поглядел на него. Теперешним же отчетом
Разумихина о посещении Порфирия он очень немного был заинтересован: так
много убыло с тех пор и прибавилось!..
В коридоре они столкнулись с Лужиным: он явился ровно в восемь часов и
отыскивал нумер, так что все трое вошли вместе, но не глядя друг на друга и
не кланяясь. Молодые люди прошли вперед, а Петр Петрович, для приличия,
замешкался несколько в прихожей, снимая пальто. Пульхерия Александровна
тотчас же вышла встретить его на пороге. Дуня здоровалась с братом.
Петр Петрович вошел и довольно любезно, хотя и с удвоенною
солидностью, раскланялся с дамами. Впрочем, смотрел так, как будто немного
сбился и еще не нашелся. Пульхерия Александровна, тоже как будто
сконфузившаяся, тотчас же поспешила рассадить всех за круглым столом, на
котором кипел самовар. Дуня и Лужин поместились напротив друг друга по
обоим концам стола. Разумихин и Раскольников пришлись напротив Пульхерии
Александровны - Разумихин ближе к Лужину, а Раскольников подле сестры.
Наступило мгновенное молчание. Петр Петрович не спеша вынул батистовый
платок, от которого понесло духами, и высморкался с видом хотя и
добродетельного, но все же несколько оскорбленного в своем достоинстве
человека, и притом твердо решившегося потребовать объяснений. Ему еще в
передней пришла было мысль: не снимать пальто и уехать и тем скоро и
внушительно наказать обеих дам, так чтобы разом дать все почувствовать. Но
он не решился. Притом этот человек не любил неизвестности, а тут надо было
разъяснить: если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да
есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда будет время,
да и в его руках.
- Надеюсь, путешествие прошло благополучно? - официально обратился он
к Пульхерии Александровне.
- Слава богу, Петр Петрович.
- Весьма приятно-с. И Авдотья Романовна тоже не устали?
- Я-то молода и сильна, не устану, а мамаше так очень тяжело было, -
отвечала Дунечка.
- Что делать-с; наши национальные дороги весьма длинны. Велика так
называемая "матушка Россия"... Я же, при всем желании, никак не мог вчера
поспешить к встрече. Надеюсь, однако, что все произошло без особых хлопот?
- Ах, нет, Петр Петрович, мы были очень обескуражены, - с особой
интонацией поспешила заявить Пульхерия Александровна, - и если б сам бог,
кажется, не послал нам вчера Дмитрия Прокофьича, то мы просто бы так и
пропали. Вот они, Дмитрий Прокофьич Разумихин, - прибавила она, рекомендуя
его Лужину.
- Как же, имел удовольствие... вчера, - пробормотал Лужин,
неприязненно покосившись на Разумихина, затем нахмурился и примолк. Да и
вообще Петр Петрович принадлежал к разряду людей, по-видимому чрезвычайно
любезных в обществе и особенно претендующих на любезность, но которые, чуть
что не по них, тотчас же и теряют все свои средства и становятся похожими
скорее на мешки с мукой, чем на развязных и оживляющих общество кавалеров.
Все опять примолкли: Раскольников упорно молчал, Авдотья Романовна до
времени не хотела прерывать молчания, Разумихину нечего было говорить, так
что Пульхерия Александровна опять затревожилась
- Марфа Петровна умерла, вы слышали? - начала она, прибегая к своему
капитальному средству.
- Как же, слышал-с. По первому слуху был уведомлен и даже приехал вам
теперь сообщить, что Аркадий Иванович Свидригайлов, немедленно после
похорон супруги, отправился поспешно в Петербург. Так, по крайней мере, по
точнейшим известиям, которые я получил.
- В Петербург? Сюда? - тревожно спросила Дунечка и переглянулась с
матерью.
- Точно так-с, и уж, разумеется, не без целей, приняв во внимание
поспешность выезда и, вообще, предшествовавшие обстоятельства.
- Господи! Да неужели он и тут не оставит Дунечку в покое? -
вскрикнула Пульхерия Александровна.
- Мне кажется, особенно тревожиться нечего, ни вам, ни Авдотье
Романовне, конечно если сами не пожелаете входить в какие бы то ни было с
ним отношения. Что до меня касается, я слежу, и теперь разыскиваю, где он
остановился...
- Ах, Петр Петрович, вы не поверите, до какой степени вы меня теперь
испугали! - продолжала Пульхерия Александровна. - Я его всего только два
раза видела, и он мне показался ужасен, ужасен! Я уверена, что он был
причиною смерти покойницы Марфы Петровны.
- Насчет этого нельзя заключить. Я имею известия точные. Не спорю,
может быть, он способствовал ускоренному ходу вещей, так сказать,
нравственным влиянием обиды; но что касается поведения и, вообще,
нравственной характеристики лица, то я с вами согласен. Не знаю, богат ли
он теперь и что именно оставила ему Марфа Петровна; об этом мне будет
известно в самый непродолжительный срок; но уж, конечно, здесь, в
Петербурге, имея хотя бы некоторые денежные средства, он примется тотчас за
старое. Это самый развращенный и погибший в пороках человек, из всех
подобного рода людей! Я имею значительное основание предполагать, что Марфа
Петровна, имевшая несчастие столь полюбить его и выкупить из долгов, восемь
лет назад, послужила ему еще и в другом отношении: единственно ее старанием
и жертвами затушено было, в самом начале, уголовное дело, с примесью
зверского и, так сказать, фантастического душегубства, за которое он весьма
мог бы прогуляться в Сибирь. Вот каков этот человек, если хотите знать.
- Ах, господи! - вскричала Пульхерия Александровна. Раскольников
внимательно слушал.
- Вы правду говорите, что имеете об этом точные сведения? - спросила
Дуня, строго и внушительно.
- Я говорю только то, что слышал сам, по секрету, от покойницы Марфы
Петровны. Надо заметить, что с юридической точки зрения дело это весьма
темное. Здесь жила, да и теперь, кажется, проживает некоторая Ресслих,
иностранка и сверх того мелкая процентщица, занимающаяся и другими делами.
С этою-то Ресслих господин Свидригайлов находился издавна в некоторых
весьма близких и таинственных отношениях. У ней жила дальняя родственница,
племянница кажется, глухонемая, девочка лет пятнадцати и даже четырнадцати,
которую эта Ресслих беспредельно ненавидела и каждым куском попрекала; даже
бесчеловечно била. Раз она найдена была на чердаке удавившеюся. Присуждено,
что от самоубийства. После обыкновенных процедур тем дело и кончилось, но
впоследствии явился, однако, донос, что ребенок был... жестоко оскорблен
Свидригайловым. Правда, все это было темно, донос был от другой же немки,
отъявленной женщины и не имевшей доверия; наконец, в сущности, и доноса не
было, благодаря стараниям и деньгам Марфы Петровны; все ограничилось
слухом. Но, однако, этот слух был многознаменателен. Вы, конечно, Авдотья
Романовна, слышали тоже у них об истории с человеком Филиппом, умершим от
истязаний, лет шесть назад, еще во время крепостного права.
- Я слышала, напротив, что этот Филипп сам удавился.
- Точно так-с, но принудила или, лучше сказать, склонила его к
насильственной смерти беспрерывная система гонений и взысканий господина
Свидригайлова.
- Я не знаю этого, - сухо ответила Дуня, - я слышала только какую-то
очень странную историю, что этот Филипп был какой-то ипохондрик, какой-то
домашний философ, люди говорили "зачитался", и что удавился он более от
насмешек, а не от побой господина Свидригайлова. А он при мне хорошо
обходился с людьми, и люди его даже любили, хотя и действительно тоже
винили его в смерти Филиппа.
- Я вижу, что вы, Авдотья Романовна, как-то стали вдруг наклонны к его
оправданию, - заметил Лужин, скривя рот в двусмысленную улыбку. -
Действительно, он человек хитрый и обольстительный насчет дам, чему
плачевным примером служит Марфа Петровна, так странно умершая. Я только
хотел послужить вам и вашей мамаше своим советом, ввиду его новых и
несомненно предстоящих попыток. Что же до меня касается, то я твердо
уверен, что этот человек несомненно исчезнет опять в долговом отделении.
Марфа Петровна отнюдь никогда не имела намерения что-нибудь за ним
закрепить, имея в виду детей, и если и оставила ему нечто, то разве нечто
самое необходимое, малостоящее, эфемерное, чего и на год не хватит человеку
с его привычками.
- Петр Петрович, прошу вас, - сказала Дуня, - перестанемте о господине
Свидригайлове. На меня это наводит тоску.
- Он сейчас приходил ко мне, - сказал вдруг Раскольников, в первый раз
прерывая молчание.
Со всех сторон раздались восклицания, все обратились к нему. Даже Петр
Петрович взволновался.
- Часа полтора назад, когда я спал, он вошел, разбудил меня и
отрекомендовался, - продолжал Раскольников. - Он был довольно развязен и
весел и совершенно надеется, что я с ним сойдусь. Между прочим, он очень
просит и ищет свидания с тобою, Дуня, а меня просил быть посредником при
этом свидании. У него есть к тебе одно предложение; в чем оно, он мне
сообщил. Кроме того, он положительно уведомил меня, что Марфа Петровна, за
неделю до смерти, успела оставить тебе, Дуня, по завещанию три тысячи
рублей, и деньги эти ты можешь теперь получить в самом скором времени.
- Слава богу! - вскричала Пульхерия Александровна и перекрестилась. -
Молись за нее, Дуня, молись!
- Это действительная правда, - сорвалось у Лужина.
- Ну-ну, что же дальше? - торопила Дунечка.
- Потом он сказал, что он сам не богат и все имение достается его
детям, которые теперь у тетки. Потом, что остановился где-то недалеко от
меня, а где? - не знаю, не спросил...
- Но что же, что же он хочет предложить Дунечке? - спросила
перепуганная Пульхерия Александровна. - Сказал он тебе?
- Да, сказал.
- Что же?
- Потом скажу. - Раскольников замолчал и обратился к своему чаю.
Петр Петрович вынул часы и посмотрел.
- Необходимо отправиться по делу, и таким образом не помешаю, -
прибавил он с несколько пикированным видом и стал вставать со стула.
- Останьтесь, Петр Петрович, - сказала Дуня, - ведь вы намерены были
просидеть вечер. К тому же вы сами писали, что желаете об чем-то
объясниться с маменькой.
- Точно так-с, Авдотья Романовна, - внушительно проговорил Петр
Петрович, присев опять на стул, но все еще сохраняя шляпу в руках, - я
действительно желал объясниться и с вами, и с многоуважаемою вашею мамашей,
и даже о весьма важных пунктах, Но, как и брат ваш не может при мне
объясниться насчет некоторых предложений господина Свидригайлова, так и я
не желаю и не могу объясниться... при других... насчет некоторых, весьма и
весьма важных пунктов. К тому же капитальная и убедительнейшая просьба моя
не была исполнена...
Лужин сделал горький вид и осанисто примолк.
- Просьба ваша, чтобы брата не было при нашем свидании, не исполнена
единственно по моему настоянию, - сказала Дуня. - Вы писали, что были
братом оскорблены; я думаю, что это надо немедленно разъяснить, и вы должны
помириться. И если Родя вас действительно оскорбил, то он должен и будет
просить у вас извинения.
Петр Петрович тотчас же закуражился.
- Есть некоторые оскорбления, Авдотья Романовна, которые, при всей
доброй воле, забыть нельзя-с. Во всем есть черта, за которую перейти
опасно; ибо, раз переступив, воротиться назад невозможно.
- Я вам не про то, собственно, говорила, Петр Петрович, - немного с
нетерпение перебила Дуня, - поймите хорошенько, что все наше будущее
зависит теперь от того, разъяснится ли и уладится ли все это как можно
скорей или нет? Я прямо, с первого слова говорю, что иначе не могу
смотреть, и если вы хоть сколько-нибудь мною дорожите, то, хоть и трудно, а
вся эта история должна сегодня же кончиться. Повторяю вам, если брат
виноват, он будет просить прощения.
- Удивляюсь, что вы ставите так вопрос, Авдотья Романовна, -
раздражался все более и более Лужин. - Ценя и, так сказать, обожая вас, я в
то же время весьма и весьма могу не любить кого-нибудь из ваших домашних.
Претендуя на счастье вашей руки, не могу в то же время принять на себя
обязательств несогласимых...
- Ах, оставьте всю эту обидчивость, Петр Петрович, - с чувством
перебила Дуня, - и будьте тем умным и благородным человеком, каким я вас
всегда считала и считать хочу. Я вам дала великое обещание, я ваша невеста;
доверьтесь же мне в этом деле, и поверьте, я в силах буду рассудить
беспристрастно. То, что я беру на себя роль судьи, это такой же сюрприз
моему брату, как и вам. Когда я пригласила его сегодня, после письма
вашего, непременно прийти на наше свидание, я ничего ему не сообщила из
моих намерений. Поймите, что если вы не помиритесь, то я должна же выбирать
между вами: или вы, или он. Так стал вопрос и с его, и с вашей стороны. Я
не хочу и не должна ошибиться в выборе. Для вас я должна разорвать с
братом; для брата я должна разорвать с вами. Я хочу и могу узнать теперь
наверно: брат ли он мне? А про вас: дорога ли я вам, цените ли вы меня: муж
ли вы мне?
- Авдотья Романовна, - закоробившись, произнес Лужин, - ваши слова
слишком многозначительны для меня, скажу более, даже обидны, ввиду того
положения, которое я имею честь занимать в отношении к вам. Не говоря уже
ни слова об обидном и странном сопоставлении, на одну доску, между мной
и... заносчивым юношей, словами вашими вы допускаете возможность нарушения
данного мне обещания. Вы говорите: "или вы, или он?", стало быть, тем самым
показываете мне, как немного я для вас значу... я не могу допустить этого
при отношениях и... обязательствах, существующих между нами.
- Как! - вспыхнула Дуня, - я ставлю ваш интерес рядом со всем, что до
сих пор было мне драгоценно в жизни, что до сих пор составляло всю мою
жизнь, и вдруг вы обижаетесь за то, что я даю вам мало цены!
Раскольников молча и язвительно улыбнулся, Разумихина всего
передернуло; но Петр Петрович не принял возражения; напротив, с каждым
словом становился он все привязчивее и раздражительнее, точно во вкус
входил.
- Любовь к будущему спутнику жизни, к мужу, должна превышать любовь к
брату, - произнес он сентенциозно, - а во всяком случае, я не могу стоять
на одной доске... Хоть я и настаивал давеча, что в присутствии вашего брата
не желаю и не могу изъяснить всего, с чем пришел, тем не менее я теперь же
намерен обратиться к многоуважаемой вашей мамаше для необходимого
объяснения по одному весьма капитальному и для меня обидному пункту. Сын
ваш, - обратился он к Пульхерии Александровне, - вчера, в присутствии
господина Рассудкина (или... кажется так? извините, запамятовал вашу
фамилию, - любезно поклонился он Разумихину), обидел меня искажением мысли
моей, которую я сообщил вам тогда в разговоре частном, за кофеем, именно,
что женитьба на бедной девице, уже испытавшей жизненное горе, по-моему,
выгоднее в супружеском отношении, чем на испытавшей довольство, ибо
полезнее для нравственности. Ваш сын умышленно преувеличил значение слов до
нелепого, обвинив меня в злостных намерениях и, по моему взгляду,
основываясь на вашей собственной корреспонденции. Почту себя счастливым,
если вам, Пульхерия Александровна, возможно будет разубедить меня в
противном отношении и тем значительно успокоить. Сообщите же мне, в каких
именно терминах передали вы слова мои в вашем письме к Родиону Романовичу?
- Я не помню, - сбилась Пульхерия Александровна, - а передала, как
сама поняла. Не знаю, как передал вам Родя... Может, он что-нибудь и
преувеличил.
- Без вашего внушения он преувеличить не мог.
- Петр Петрович, - с достоинством произнесла Пульхерия Александровна,
- доказательство тому, что мы с Дуней не приняли ваших слов в очень дурную
сторону, это то, что мы здесь.
- Хорошо, маменька! - одобрительно сказала Дуня.
- Стало быть, я и тут виноват! - обиделся Лужин.
- Вот, Петр Петрович, вы все Родиона вините, а вы и сами об нем давеча
неправду написали в письме, - прибавила, ободрившись, Пульхерия
Александровна.
- Я не помню, чтобы написал какую-нибудь неправду-с.
- Вы написали, - резко проговорил Раскольников, не оборачиваясь к
Лужину, - что я вчера отдал деньги не вдове раздавленного, как это
действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда не
видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и для того
прибавили, в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы не знаете.
Все это сплетня и низость.
- Извините, сударь, - дрожа со злости, ответил Лужин, - в письме моем
я распространился о ваших качествах и поступках единственно в исполнение
тем самым просьб вашей сестрицы и мамаши описать им: как я вас нашел и
какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного в
письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы не
истратили денег и что в семействе том, хотя бы и несчастном, не находилось
недостойных лиц?
- А по-моему, так вы, со всеми вашими достоинствами, не стоите мизинца
этой несчастной девушки, в которую вы камень
...Закладка в соц.сетях
