Жанр: Классика
Двойник
... вас,
Яков Петрович, вы не поверите... Дайте мне это письмо, чтоб разорвать его,
в ваших же глазах, Яков Петрович, или если уж этого никак невозможно, то
умоляю вас читать его наоборот, - совсем наоборот, то есть нарочно с
намерением дружеским, давая обратный смысл всем словам письма моего. Я
заблуждался. Простите меня, Яков Петрович, я совсем... я горестно
заблуждался, Яков Петрович.
- Вы говорите? - довольно рассеянно и равнодушно спросил вероломный
друг господина Голядкина-старшего.
- Я говорю, что я совсем заблуждался, Яков Петрович, и что с моей
стороны я совершенно без ложного стыда...
- А, ну, хорошо ! Это очень хорошо, что вы заблуждались, - грубо
отвечал господин Голядкин-младший.
- У меня, Яков Петрович, даже идея была, - прибавил благородным
образом откровенный герой наш, совершенно не замечая ужасного вероломства
своего ложного друга, - у меня даже идея была, что, дескать, вот, создались
два совершенно подобные...
- А! это ваша идея!..
Тут известный своею бесполезностью господин Голядкин-младший встал и
схватился за шляпу. Все еще не замечая обмана, встал и господин
Голядкин-старший, простодушно и благородно улыбаясь своему лжеприятелю,
стараясь в невинности своей, его приласкать, ободрить и завязать с ним,
таким образом, новую дружбу...
- Прощайте, ваше превосходительство! - вскрикнул вдруг господин
Голядкин-младший. Герой наш вздрогнул, заметив в лице врага своего что-то
даже вакхическое, и, единственно чтоб только отвязаться, сунул в простертую
ему руку безнравственного два пальца своей руки; но тут... тут бесстыдство
господина Голядкина-младшего превзошло все ступени. Схватив два пальца руки
господина Голядкина-старшего и сначала пожав их, недостойный тут же, в
глазах же господина Голядкина, решился повторить свою утреннюю бесстыдную
шутку. Мера человеческого терпения была истощена...
Он уже прятал платок, которым обтер свои пальцы, в карман, когда
господин Голядкин-старший опомнился и ринулся вслед за ним в соседнюю
комнату, куда, по скверной привычке своей, тотчас же поспешил улизнуть
непримиримый враг его. Как будто ни в одном глазу, он стоял у прилавка, ел
пирожки и преспокойно, как добродетельный человек, любезничал с
немкой-кондитершей. "При дамах нельзя", - подумал герой наш и подошел тоже
к прилавку, не помня себя от волнения.
- А ведь действительно бабенка-то недурна! Как вы думаете? - снова
начал свои неприличные выходки господин Голядкин-младший, вероятно
рассчитывая на бесконечное терпение господина Голядкина. Толстая же немка,
с своей стороны, смотрела на обоих своих посетителей
оловянно-бессмысленными глазами, очевидно не понимая русского языка и
приветливо улыбаясь. Герой наш вспыхнул как огонь от слов не знающего стыда
господина Голядкина-младшего и, не в силах владеть собою, бросился наконец
на него с очевидным намерением растерзать его и повершить с ним, таким
образом, окончательно; но господин Голядкин-младший, по подлому обыкновению
своему, уже был далеко; он дал тягу, он уже был на крыльце. Само собой
разумеется, что после первого мгновенного столбняка, естественно нашедшего
на господина Голядкина-старшего, он опомнился и бросился со всех ног за
обидчиком, который уже садился на поджидавшего его и, очевидно, во всем
согласившегося с ним ваньку. Но в это самое мгновенье толстая немка, видя
бегство двух посетителей, взвизгнула и позвонила что было силы в свой
колокольчик. Герой наш почти на лету обернулся назад, бросил ей деньги за
себя и за незаплатившего бесстыдного человека, не требуя сдачи, и, несмотря
на то что промешкал, все-таки успел, хотя и опять на лету только,
подхватить своего неприятеля. Уцепившись за крыло дрожек всеми данными ему
природою средствами, герой наш несся некоторое время по улице, карабкаясь в
экипаж, отстаиваемый из всех сил господином Голядкиным-младшим. Извозчик
между тем и кнутом, и вожжой, и ногой, и словами понукал свою разбитую
клячу, которая совсем неожиданно понеслась вскачь, закусив удила и лягаясь,
по скверной привычке своей, задними ногами на каждом третьем шагу. Наконец
наш герой успел-таки взмоститься на дрожки, лицом к своему неприятелю,
спиной упираясь в извозчика, коленками в коленки бесстыдного, а правой
рукой своей всеми средствами вцепившись в весьма скверный меховой воротник
шинели развратного и ожесточеннейшего своего неприятеля...
Враги неслись и некоторое время молчали. Герой наш едва переводил дух;
дорога была прескверная, и он подскакивал на каждом шагу с опасностию
сломить себе шею. Сверх того, ожесточенный неприятель его все еще не
соглашался признать себя побежденным и старался спихнуть в грязь своего
противника. К довершению всех неприятностей погода была ужаснейшая. Снег
валил хлопьями и всячески старался, с своей стороны, каким-нибудь образом
залезть под распахнувшуюся шинель настоящего господина Голядкина. Кругом
было мутно и не видно ни зги. Трудно было отличить, куда и по каким улицам
несутся они... Господину Голядкину показалось, что сбывается с ним что-то
знакомое. Одно мгновение он старался припомнить, не предчувствовал ли он
чего-нибудь вчера... во сне, например... Наконец тоска его доросла до
последней степени своей агонии. Налегши на беспощадного противника своего,
он начал было кричать. Но крик его замирал у него на губах... Была минута,
когда господин Голядкин все позабыл и решил, что все это совсем ничего, и
что это так только, как-нибудь, необъяснимым образом делается, и
протестовать по этому случаю было бы лишним и совершенно потерянным
делом... Но вдруг, и почти в то самое мгновение, как герой наш заключал это
все, какой-то неосторожный толчок переменил весь смысл дела. Господин
Голядкин, как куль муки, свалился с дрожек и покатился куда-то, совершенно
справедливо сознаваясь в минуту падения, что действительно и весьма
некстати погорячился. Вскочив наконец, он увидел, что куда-то приехали:
дрожки стояли среди чьего-то двора, и герой наш с первого взгляда заметил,
что это двор того самого дома, в котором квартирует Олсуфий Иванович. В то
же самое мгновение заметил он, что приятель его пробирается уже на крыльцо
и, вероятно, к Олсуфью Ивановичу. В неописанной тоске своей бросился было
он догонять своего неприятеля, но, к счастию своему, благоразумно одумался
вовремя. Не забыв расплатиться с извозчиком, бросился господин Голядкин на
улицу и побежал что есть мочи куда глаза глядят. Снег валил по-прежнему
хлопьями; по-прежнему было мутно, мокро и темно. Герой наш не шел, а летел,
опрокидывая всех на дороге, - мужиков и баб, и детей, и сам в свою очередь
отскакивая от баб, мужиков и детей. Кругом и вслед ему слышался пугливый
говор, визг, крик... Но господин Голядкин, казалось, был без памяти и
внимания ни на что не хотел обратить... Опомнился он, впрочем, уже у
Семеновского моста, да и то по тому только случаю, что успел как-то неловко
задеть и опрокинуть двух баб с их каким-то походным товаром, а вместе с тем
и сам повалиться. "Это ничего, - подумал господин Голядкин, - все еще
весьма может устроиться к лучшему", - и тут же полез в свой карман, желая
отделаться рублем серебра за просыпанные пряники, яблоки, горох и разные
разности. Вдруг новым светом озарило господина Голядкина; в кармане ощупал
он письмо, переданное ему утром писарем. Вспомнив, между прочим, что есть у
него недалеко знакомый трактир, забежал он в трактир, не медля ни минуты
пристроился к столику, освещенному сальною свечкою, и, не обращая ни на что
внимания, не слушая полового, явившегося за приказаниями, сломал печать и
начал читать нижеследующее, окончательно его поразившее:
"Благородный, за меня страдающий
и навеки милый сердцу моему человек!
Я страдаю, я погибаю, - спаси меня! Клеветник, интригант и известный
бесполезностью своего направления человек опутал меня сетями своими, и я
погибла! Я пала! Но он мне противен, а ты!.. Нас разлучали, мои письма к
тебе перехватывали, - и все это сделал безнравственный, воспользовавшись
одним своим лучшим качеством, - сходством с тобою. Во всяком же случае
можно быть дурным собою, но пленять умом, сильным чувством и приятными
манерами... Я погибаю! Меня отдают насильно, и всего более интригует здесь
родитель, благодетель мой и статский советник Олсуфий Иванович, вероятно
желая занять мое место и мои отношения в обществе высокого тона... Но я
решилась и протестую всеми данными мне природою средствами. Жди меня с
каретой своей сегодня, ровно в девять часов, у окон квартиры Олсуфия
Ивановича. У нас опять бал и будет красивый поручик. Я выйду, и мы полетим.
К тому же есть и другие служебные места, где еще можно приносить пользу
отечеству. Во всяком случае вспомни, мой друг, что невинность сильна уже
своею невинностью. Прощай. Жди с каретой у подъезда. Брошусь под защиту
объятий твоих ровно в два часа пополуночи.
Твоя до гроба
Клара Олсуфьевна".
Прочтя письмо, герой наш остался на несколько минут как бы пораженный.
В страшной тоске, в страшном волнении, бледный как платок, с письмом в
руках, прошелся он несколько раз по комнате; к довершению бедствия своего
положения, герой наш не заметил, что был в настоящую минуту предметом
исключительного внимания всех находившихся в комнате. Вероятно, беспорядок
костюма его, несдерживаемое волнение, ходьба или, лучше сказать, беготня,
жестикуляция обеими руками, может быть, несколько загадочных слов,
сказанных на ветер и в забывчивости, - вероятно, все это весьма плохо
зарекомендовало господина Голядкина в мнении всех посетителей; и даже сам
половой начинал поглядывать на него подозрительно. Очнувшись, герой наш
заметил, что стоит посреди комнаты и почти неприличным, невежливым образом
смотрит на одного весьма почтенной наружности старичка, который, пообедав и
помолясь перед образом богу, уселся опять и, с своей стороны, тоже не
сводил глаз с господина Голядкина. Смутно оглянулся кругом наш герой и
заметил, что все, решительно все смотрят на него с видом самым зловещим и
подозрительным. Вдруг один отставной военный, с красным воротником, громко
потребовал "Полицейские ведомости". Господин Голядкин вздрогнул и
покраснел: как-то нечаянно опустил он глаза в землю и увидел, что был в
таком неприличном костюме, в котором и у себя дома ему быть нельзя, не
только в общественном месте. Сапоги, панталоны и весь левый бок его были
совершенно в грязи, штрипка на правой ноге оторвана, а фрак даже разорван
во многих местах. В неистощимой тоске своей подошел наш герой к столу, за
которым читал, и увидел, что к нему подходит трактирный служитель с
каким-то странным и дерзко-настоятельным выражением в лице. Потерявшись и
опав совершенно, герой наш начал рассматривать стол, за которым стоял
теперь. На столе стояли неубранные тарелки после чьего-то обеда, лежала
замаранная салфетка и валялись только что бывшие в употреблении нож, вилка
и ложка. "Кто ж это обедал? - подумал герой наш. - Неужели я? А все может
быть! Пообедал, да так и не заметил себе; как же мне быть?" Подняв глаза,
господин Голядкин увидел опять подле себя полового, который собирался ему
что-то сказать.
- Сколько с меня, братец? - спросил наш герой трепещущим голосом.
Громкий смех раздался кругом господина Голядкина; сам половой
усмехнулся. Господин Голядкин понял, что и на этом срезался и сделал
какую-то страшную глупость. Поняв все это, он до того сконфузился, что
принужден был полезть в карман за платком своим, вероятно чтобы что-нибудь
сделать и так не стоять; но, к неописанному своему и всех окружавших его
изумлению, вынул вместо платка склянку с каким-то лекарством, дня четыре
тому назад прописанным Крестьяном Ивановичем. "Медикаменты в той же
аптеке", - пронеслось в голове господина Голядкина... Вдруг он вздрогнул и
чуть не вскрикнул от ужаса. Новый свет проливался... Темная,
красновато-отвратительная жидкость зловещим отсветом блеснула в глаза
господину Голядкину... Пузырек выпал у него из рук и тут же разбился. Герой
наш вскрикнул и отскочил шага на два назад от пролившейся жидкости... он
дрожал всеми членами, и пот пробивался у него на висках и на лбу. "Стало
быть жизнь в опасности!" Между тем в комнате произошло движение, смятение;
все окружали господина Голядкина, все говорили господину Голядкину,
некоторые даже хватали господина Голядкина. Но герой наш был нем и
недвижим, не видя ничего, не слыша ничего, не чувствуя ничего... Наконец,
как будто с места сорвавшись, бросился он вон из трактира, растолкал всех и
каждого из стремившихся удержать его, почти без чувств упал на первые
попавшиеся ему извозчичьи дрожки и полетел на квартиру.
В сенях квартиры своей встретил он Михеева, сторожа департаментского,
с казенным пакетом в руках. "Знаю, друг мой, все знаю, - отвечал слабым,
тоскливым голосом изнуренный герой наш, - это официальное..." В пакете
действительно было предписание господину Голядкину, за подписью Андрея
Филипповича, сдать находившиеся у него на руках дела Ивану Семеновичу. Взяв
пакет и дав сторожу гривенник, господин Голядкин пришел в квартиру свою и
увидел, что Петрушка готовит и собирает в одну кучу весь свой дрязг и хлам,
все свои вещи, очевидно намереваясь оставить господина Голядкина и
переехать от него к переманившей его Каролине Ивановне, чтоб заменить ей
Евстафия.
ГЛАВА XII
Петрушка вошел, покачиваясь, держась как-то странно-небрежно и с
какой-то холопски-торжественной миной в лице. Видно было, что он что-то
задумал, чувствовал себя вполне в своем праве и смотрел совершенно
посторонним человеком, то есть чьим-то другим служителем, но только никак
не прежним служителем господина Голядкина.
- Ну, вот видишь, мой милый, - начал, задыхаясь, герой наш, - который
теперь час, милый мой?
Петрушка молча отправился за перегородку, потом воротился и довольно
независимым тоном объявил, что уж скоро половина восьмого.
- Ну, хорошо, мой милый, хорошо. Ну, видишь, мой милый... позволь тебе
сказать, милый мой, что между нами, кажется, теперь кончено все.
Петрушка молчал.
- Ну, теперь, как уж все между нами кончилось, скажи ты мне теперь
откровенно, как другу скажи, где ты был, братец?
- Где был? Между добрых людей-с.
- Знаю, мой друг, знаю. Я тобою был постоянно доволен, мой милый, и
аттестат тебе дам... Ну, что же ты у них теперь?
- Что же, сударь! сами изволите знать-с. Известно-с, добрый человек
худому тебя не научит.
- Знаю, мой милый, знаю. Нынче добрые люди редки, мой друг; цени их,
мой друг. Ну, как же они?
- Известно-с, как-с... Только я у вас, сударь, больше служить теперь
не могу-с; сами изволите знать-с.
- Знаю, милый мой, знаю; твою ревность и усердие знаю; я видел все
это, друг мой, я замечал. Я, мой друг, тебя уважаю. Я доброго и честного
человека, будь он и лакей, уважаю.
- Что ж, известно-с! Наш брат, конечно, сами изволите знать-с, где
лучше. Уж так оно-с. Что мне! Известно, сударь, что уж без доброго человека
нельзя-с.
- Ну, хорошо, братец, хорошо; я это чувствую... Ну, вот твои деньги и
вот твой аттестат. Теперь поцелуемся, братец, простимся с тобою... Ну,
теперь, милый мой, я у тебя попрошу одной услуги, последней услуги, -
сказал господин Голядкин торжественным тоном. - Видишь ли, милый мой,
всякое бывает. Горе, друг мой, кроется и в позлащенных палатах, и от него
никуда не уйдешь. Ты знаешь, мой друг, я, кажется, с тобою всегда ласков
был...
Петрушка молчал.
- Я, кажется, с тобой всегда ласков был, милый мой... Ну, сколько у
нас теперь белья, милый мой?
- Да все налицо-с. Рубашек холстинковых шесть-с, карпеток три пары;
четыре манишки-с; фуфайка фланелевая; из нижнего платья две штуки-с. Сами
знаете, все-с. Я, сударь, вашего ничего-с... Я, сударь, барское добро
берегу-с. Я вами, сударь, того-с... известно-с... а греха какого за мной -
никогда, сударь; уж это сами знаете, сударь...
- Верю, друг мой, верю. Я не про то, мой друг, не про то; видишь ли,
вот что, мой друг...
- Известно, сударь-с; уж это мы знаем-с. Я вот когда еще у генерала
Столбнякова служил-с, так отпускали меня, уезжали сами в Саратов... вотчина
там у них...
- Нет, мой друг, не про то; я ничего... ты не думай чего, милый друг
мой...
- Известно-с. Что уж нашего брата-с, сами изволите знать-с, долго ли
поклепать человека-с. А мною были довольны везде-с. Были министры,
генералы, сенаторы, графы-с. Бывал у всех-с, у князя Свинчаткина-с, у
Переборкина полковника-с, у Недобарова генерала, тоже ходили-с, в вотчину
ездили к нашим-с. Известно-с...
- Да, мой друг, да; хорошо, мой друг, хорошо. Вот и я теперь, мой друг
уезжаю... Путь всякому разный лежит, милый мой, и неизвестно, на какую
дорогу каждый человек попасть может. Ну, мой друг, дай же ты мне одеться
теперь; да, ты вицмундир мой тоже положишь... брюки другие, простыни,
одеяла, подушки...
- В узел прикажете все завязать-с?
- Да, мой друг, да; пожалуй, и в узел... Кто знает, что может с нами
случиться. Ну, теперь, милый мой, сходишь и приищешь карету...
- Карету-с?..
- Да, мой друг, карету, просторнее и на известное время. А ты, мой
друг, не думай чего-нибудь...
- А далеко уезжать хотите-с?
- Не знаю, мой друг, этого тоже не знаю. Перину тоже, я думаю, туда же
положить нужно будет. Как ты сам думаешь, друг мой? я на тебя полагаюсь,
мой милый...
- Нешто сейчас изволите уезжать-с?
- Да, мой друг, да! Обстоятельство вышло такое... вот оно как, милый
мой, вот оно как...
- Известно, сударь; вот у нас в полку с поручиком то же самое было-с;
там у помещика-с... увезли-с...
- Увез?.. Как! милый мой, ты...
- Да-с, увезли-с и в другой усадьбе венчались. Все было заранее
готово-с. Погоня была-с; князь тут только-с вступились, покойник-с, - ну, и
уладили дело-с...
- Венчались, да... ты как же, мой милый? ты-то каким же образом, милый
мой, знаешь?
- Да уж известно-с, что-с! Слухом земля, сударь, полнится. Знаем,
сударь, мы все-с... конечно, с кем же греха не бывало. Только я вам скажу
теперь, сударь, позвольте мне попросту, сударь, по-холопски сказать; уж
коль теперь на то пошло, так уж я вам скажу, сударь: есть у вас враг, -
суперника вы, сударь, имеете, сильный суперник, вот-с...
- Знаю, мой друг, знаю; сам ты, милый мой, знаешь... Ну, так вот я на
тебя полагаюсь. Как же нам теперь делать, мой друг? как ты мне посоветуешь?
- А вот, сударь, если вы так теперь, таким, примерно сказать, манером
пошли, сударь, так вот вам понадобится там что покупать-с, - ну, там
простыни, подушки, перину-другую-с, двуспальную-с, одеяло хорошее-с, - так
вот здесь у соседки-с, внизу-с: мещанка, сударь, она; лисий салоп есть
хороший; так можно его посмотреть и купить, можно сейчас сходить
посмотреть-с. Оно же вам надобно, сударь, теперь-с; хороший салоп-с,
атласом крытый-с, на лисьем меху-с...
- Ну, хорошо, мой друг, хорошо; я согласен, мой друг, я на тебя
полагаюсь, вполне полагаюсь; пожалуй, хоть и салоп, милый мой... Только
поскорей, поскорей! ради бога, поскорей! Я и салоп куплю, только,
пожалуйста, поскорей! Скоро восемь часов, скорей, ради бога, мой друг!
поторопись поскорее, мой друг!..
Петрушка бросил недовязанный узел белья, подушек, одеяла, простынь и
всякого дрязгу, что стал было вместе сбирать и увязывать, и стремглав
бросился вон из комнаты. Господин Голядкин между тем схватился еще раз за
письмо - но читать его не мог. Схватив в обе руки свою победную голову, он
в изумлении прислонился к стене. Думать ни о чем он не мог, делать
что-нибудь тоже не мог; он и сам не знал, что с ним делается. Наконец,
видя, что время проходит, а ни Петрушки, ни салопа еще не являлось,
господин Голядкин решился пойти сам. Растворив двери в сени, он услышал
внизу шум, говор, спор и толки... Несколько соседок болтали, кричали,
судили, рядили о чем-то, - уж это господин Голядкин знал, о чем именно.
Слышался голос Петрушки; потом послышались чьи-то шаги. "Боже ты мой! Они
сюда весь свет созовут!" - простонал господин Голядкин, ломая руки в
отчаянии и бросаясь назад в свою комнату. Прибежав в свою комнату, он упал,
почти не помня себя, на диван, лицом в подушку. С минутку полежав таким
образом, он вскочил и, не дожидаясь Петрушки, надел свои калоши, шляпу,
шинель, захватил свой бумажник и побежал стремглав с лестницы. "Ничего не
нужно, ничего, милый мой! я сам, я все сам. Тебя покамест не нужно, а между
тем дело, может быть, и уладится к лучшему", - пробормотал господин
Голядкин Петрушке, встретив его на лестнице; потом выбежал на двор и вон из
дому; сердце его замирало; он еще не решался... Как ему быть, что ему
делать, как ему в настоящем и критическом случае поступить...
- Ведь вот: как поступить, господи бог мой? И нужно же было быть всему
этому! - вскричал он наконец в отчаянии, куда глаза глядят, наудачу ковыляя
по улице, - нужно же было быть всему этому! Ведь вот не будь этого, вот
именно этого, так все бы уладилось; разом, одним ударом, одним ловким,
энергическим, твердым ударом уладилось бы. Палец даю на отсечение, что
уладилось бы! И даже знаю, каким именно образом уладилось бы. Оно бы вот
как все сделалось: я бы тут и того - дескать, так и так, а мне, сударь мой,
с позволения сказать, ни туда ни сюда; дескать, дела так не делаются;
дескать, сударь вы мой, милостивый мой государь, дела так не делаются и
самозванством у нас не возьмешь; самозванец, сударь вы мой, человек, того -
бесполезный и пользы отечеству не приносящий. Понимаете ли вы это? Дескать,
понимаете ли вы это, милостивый мой государь?! Вот бы как оно и того... Да
нет, впрочем, что же... оно вовсе ведь не того, совсем не того... Я-то что
вру, дурак дураком! я-то, самоубийца я этакой! Оно, дескать, самоубийца ты
этакой, совсем не того... Вот, однако развращенный ты человек, вот оно как
теперь делается!... Ну, куда я денусь теперь? ну, что я, например, буду
делать теперь над собой? ну, куда я гожусь теперь? ну, куда ты, примером
сказать, годишься теперь, Голядкин ты этакой, недостойный ты этакой! Ну,
что теперь? карету брать нужно; возьми, дескать, да подай ей карету сюда;
дескать, ножки замочим, если кареты не будет... И вот, кто бы подумать мог?
Ай да барышня, ай, сударыня вы моя! ай да благонравного поведения девица!
ай да хваленая наша. Отличилась, сударыня, нечего сказать, отличилась!.. А
это все происходит от безнравственности воспитания; а я, как теперь
порассмотрел да пораскусил это все, так и вижу, что это не от иного чего
происходит, как от безнравственности. Чем бы смолоду ее, того... да и
розгой подчас, а они ее конфетами, а они ее сластями разными пичкают, и сам
старикашка нюнит над ней: дескать, ты такая моя да сякая моя, ты хорошая,
дескать, за графа отдам тебя!.. А вот она и вышла у них и показала нам
теперь свои карты; дескать, вот у нас игра какова! чем бы дома держать ее
смолоду, а они ее в пансион, к мадам француженке, к эмигрантке Фальбала'
там какой-нибудь; а там она добру всякому учится у эмигрантки-то Фальбала',
- вот оно и выходит таким-то все образом. Дескать, подите, порадуйтесь!
Дескать, будьте в карете вот в таком-то часу перед окнами и романс
чувствительный по-испански пропойте; жду вас, и знаю, что любите, и убежим
с вами вместе, и будем жить в хижине. Да, наконец, оно и нельзя; оно,
сударыня вы моя, - если на то уж пошло, - так оно и нельзя, так оно и
законами запрещено честную и невинную девицу из родительского дома увозить
без согласия родителей! Да, наконец, и зачем, почему и какая тут
надобность? Ну, вышла бы там себе за кого следует, за кого судьбой
предназначено, так и дело с концом. А я человек служащий; а я место мое
могу потерять из-за этого; я, сударыня вы моя, под суд могу попасть из-за
этого! вот оно что! коль не знали. Это немка работает. Это от нее, ведьмы,
все происходит, все сыры-боры от нее загораются. Потому что оклеветали
человека, потому что выдумали на него сплетню бабью, небылицу в лицах, по
совету Андрея Филипповича, оттого и происходит. Иначе почему же Петрушке
тут вмешиваться? ему-то тут что? шельмецу-то какая тут надобность? Нет, я
не могу, сударыня, никак не могу, ни за что не могу... А вы меня, сударыня,
на этот раз уж как-нибудь извините. Это от вас, сударыня, все происходит,
это не от немки все происходит, вовсе не от ведьмы, а чисто от вас, потому
что ведьма добрая женщина, потому что ведьма не виновата ни в чем, а вы,
сударыня вы моя, виноваты, - вот оно как! Вы, сударыня, вы меня в
напраслину вводите... Тут человек пропадает, тут сам от себя человек
исчезает и самого себя не может сдержать, - какая тут свадьба! И как это
кончится все? и как это теперь устроится? Дорого бы я дал, чтоб узнать это
все!..
Так рассуждал в отчаянии своем наш герой. Очнувшись вдруг, заметил он,
что где-то стоит на Литейной. Погода была ужасная: была оттепель, валил
снег, шел дождь, - ну точь-в-точь как в то незабвенное время, когда, в
страшный полночный час начались все несчастия господина Голядкина. "Какой
тут вояж! - думал господин Голядкин, смотря на погоду, - тут всеобщая
смерть... Господи бог мой! ну где мне, например, здесь карету сыскать? Вон
там на углу, кажется, что-то чернеется. Посмотрим, исследуем... Господи бог
мой!" - продолжал наш герой, направив слабые и шаткие шаги свои в ту
сторону, где увидел что-то похожее на карету. - "Нет, я вот как сделаю:
отправлюсь, паду к ногам, если можно, униженно буду испрашивать. Дескать,
так и так; в ваши руки судьбу предаю, в руки начальства; дескать, ваше
превосходительство, защитите и облагодетельствуйте человека; так и так,
дескать, вот то-то и то-то, противозаконный поступок; не погубите, принимаю
вас за отца, не оставьте... амбицию, честь, имя и фамилию спасите... и от
злодея, развращенного человека спасите... Он другой человек, ваше
превосходительство, а я тоже другой человек; он особо, и я тоже сам по
себе; право, сам по себе, ваше превосходительство, право, сам по себе;
дескать, вот оно как. Дескать, походить на него не могу; перемените,
благоволите, велите переменить - и б
...Закладка в соц.сетях
