Жанр: Классика
Двойник
...ит на все совершенно такими же глазами, как и он. Одним словом, гость
употреблял всевозможные усилия "найти" в господине Голядкине, так что
господин Голядкин решил, наконец, что гость его должен быть весьма любезный
человек во всех отношениях. Между прочим, подали чай; час был девятый.
Господин Голядкин чувствовал себя в прекрасном расположении духа,
развеселился, разыгрался, расходился понемножку и пустился наконец в самый
живой и занимательный разговор с своим гостем. Господин Голядкин, под
веселую руку, любил иногда рассказать что-нибудь интересное. Так и теперь:
рассказал гостю много о столице, об увеселениях и красотах ее, о театре, о
клубах, о картине Брюллова; о том, как два англичанина приехали нарочно из
Англии в Петербург, чтоб посмотреть на решетку Летнего сада, и тотчас
уехали; о службе, об Олсуфье Ивановиче и об Андрее Филипповиче; о том, что
Россия с часу на час идет к совершенству и что тут
"Словесные науки днесь цветут;"
об анекдотце, прочитанном недавно в "Северной пчеле", и что в Индии есть
змея удав необыкновенной силы; наконец, о бароне Брамбеусе и т.д. и т.д.
Словом, господин Голядкин вполне был доволен, во-первых, потому, что был
совершенно спокоен; во-вторых, что не только не боялся врагов своих, но
даже готов был теперь всех их вызвать на самый решительный бой; в-третьих,
что сам своею особою оказывал покровительство и, наконец, делал доброе
дело. Сознавался он, впрочем, в душе своей, что еще не совсем счастлив в
эту минуту, что сидит в нем еще один червячок, самый маленький, впрочем, и
точит даже и теперь его сердце. Мучило крайне его воспоминание о вчерашнем
вечере у Олсуфья Ивановича. Много бы дал он теперь, если б не было кой-чего
из того, что было вчера. "Впрочем, ведь оно ничего!" - заключил наконец наш
герой и решился твердо в душе вести себя вперед хорошо и не впадать в
подобные промахи. Так как господин Голядкин теперь расходился вполне и стал
вдруг почти совершенно счастлив, то вздумалось ему даже и пожуировать
жизнию. Принесен был Петрушкою ром, и составился пунш. Гость и хозяин
осушили по стакану и по два. Гость оказался еще любезнее прежнего и с своей
стороны показал не одно доказательство прямодушия и счастливого характера
своего, сильно входил в удовольствие господина Голядкина, казалось,
радовался только одною его радостью и смотрел на него, как на истинного и
единственного своего благодетеля. Взяв перо и листочек бумажки, он попросил
господина Голядкина не смотреть на то, что он будет писать, и потом, когда
кончил, сам показал хозяину своему все написанное. Оказалось, что это было
четверостишие, написанное довольно чувствительно, впрочем прекрасным слогом
и почерком, и, как видно, сочинение самого любезного гостя. Стишки были
следующие:
Если ты меня забудешь,
Не забуду я тебя;
В жизни может все случиться,
Не забудь и ты меня!
Со слезами на глазах обнял своего гостя господин Голядкин и,
расчувствовавшись наконец вполне, сам посвятил своего гостя в некоторые
секреты и тайны свои, причем речь сильно напиралась на Андрея Филипповича и
на Клару Олсуфьевну. "Ну, да ведь мы с тобой, Яков Петрович, сойдемся, -
говорил наш герой своему гостю, - мы с тобой, Яков Петрович, будем жить,
как рыба с водой, как братья родные; мы, дружище, будем хитрить, заодно
хитрить будем; с своей стороны будем интригу вести в пику им... в пику-то
им интригу вести. А им-то ты никому не вверяйся. Ведь я тебя знаю, Яков
Петрович, и характер твой понимаю; ведь ты как раз все расскажешь, душа ты
правдивая! Ты, брат, сторонись от них всех". Гость вполне соглашался,
благодарил господина Голядкина и тоже наконец прослезился. "Ты, знаешь ли,
Яша, - продолжал господин Голядкин дрожащим, расслабленным голосом, - ты,
Яша, поселись у меня на время или навсегда поселись. Мы сойдемся. Что,
брат, тебе, а? А ты не смущайся и не ропщи на то, что вот между нами такое
странное теперь обстоятельство: роптать, брат, грешно; это природа! А
мать-природа щедра, вот что, брат Яша! Любя тебя, братски любя тебя,
говорю. А мы с тобой, Яша, будем хитрить и с своей стороны подкопы вести и
носы им утрем". Пунш, наконец, дошел до третьих и четвертых стаканов на
брата, и тогда господин Голядкин стал испытывать два ощущения: одно то, что
необыкновенно счастлив, а другое, - что уже не может стоять на ногах.
Гость, разумеется, был приглашен ночевать. Кровать была кое-как составлена
из двух рядов стульев. Господин Голядкин-младший объявил, что под дружеским
кровом мягко спать и на голом полу, что, с своей стороны, он заснет, где
придется, с покорностью и признательностью; что теперь он в раю и что,
наконец, он много перенес на своем веку несчастий и горя, на все посмотрел,
всего перетерпел, и - кто знает будущность? - может быть, еще перетерпит.
Господин Голядкин-старший протестовал против этого и начал доказывать, что
нужно возложить всю надежду на бога. Гость вполне соглашался и говорил,
что, разумеется, никто таков, как бог. Тут господин Голядкин-старший
заметил, что турки правы в некотором отношении, призывая даже во сне имя
божие. Потом, не соглашаясь, впрочем, с иными учеными в иных клеветах,
взводимых на турецкого пророка Мухаммеда, и признавая его в своем роде
великим политиком, господин Голядкин перешел к весьма интересному описанию
алжирской цирюльни, о которой читал в какой-то книжке в смеси. Гость и
хозяин много смеялись над простодушием турков; впрочем, не могли не отдать
должной дани удивления их фанатизму, возбуждаемому опиумом... Гость стал
наконец раздеваться, а господин Голядкин вышел за перегородку, частию по
доброте души, что, может быть, дескать, у него и рубашки-то порядочной нет,
так чтоб не сконфузить и без того уже пострадавшего человека, а частию для
если можно, и приласкать человека, чтоб уж все были счастливы и чтоб не
оставалось на столе просыпанной соли. Нужно заметить, что Петрушка все еще
смущал господина Голядкина.
- Ты, Петр, ложись теперь спать, - кротко сказал господин Голядкин,
входя в отделение своего служителя, - ты теперь ложись спать, а завтра в
восемь часов ты меня и разбуди. Понимаешь, Петруша?
Господин Голядкин говорил необыкновенно мягко и ласково. Но Петрушка
молчал. Он в это время возился около своей кровати и даже не обернулся к
своему барину, что бы должен был сделать, впрочем, из одного к нему
уважения.
- Ты, Петр, меня слышал? - продолжал господин Голядкин. - Ты вот
теперь ложись спать, а завтра, Петруша, ты и разбуди меня в восемь часов;
понимаешь?
- Да уж помню, уж что тут! - проворчал себе под нос Петрушка.
- Ну, то-то, Петруша; я это только так говорю, чтоб и ты был спокоен и
счастлив. Вот мы теперь все счастливы, так чтоб и ты был спокоен и
счастлив. А теперь спокойной ночи желаю тебе. Усни, Петруша, усни; мы все
трудиться должны... Ты, брат, знаешь, не думай чего-нибудь...
Господин Голядкин начал было, да остановился. "Не слишком ли будет, -
подумал он, - не далеко ли я замахнул? Так-то всегда; всегда-то я
пересыплю". Герой наш вышел от Петрушки весьма недовольный собою. К тому же
грубостью и неподатливостью Петрушки он немного обиделся. "С шельмецом
заигрывают, шельмецу барин честь делает, а он не чувствует, - подумал
господин Голядкин. - Впрочем, такая уж тенденция подлая у всего этого
рода!" Отчасти покачиваясь, воротился он в комнату и, видя, что гость его
улегся совсем, присел на минутку к нему на постель. "А ведь признайся, Яша,
- начал он шепотом и курныкая головой, - ведь ты, подлец, предо мной
виноват? ведь ты, тезка, знаешь, того..." - продолжал он, довольно
фамильярно заигрывая с своим гостем. Наконец, распростившись с ним
дружески, господин Голядкин отправился спать. Гость между тем захрапел.
Господин Голядкин в свою очередь начал ложиться в постель, а между тем,
посмеиваясь, шептал про себя: "Ведь ты пьян сегодня, голубчик мой, Яков
Петрович, подлец ты такой, Голядка ты этакой, - фамилья твоя такова!! Ну,
чему ты обрадовался? Ведь завтра расплачешься, нюня ты этакая: что мне
делать с тобой!" Тут довольно странное ощущение отозвалось во всем существе
господина Голядкина, что-то похожее на сомнение или раскаяние. "Расходился
ж я, - думал он, - ведь вот теперь шумит в голове и я пьян; и не удержался,
дурачина ты этакая! и вздору с три короба намолол да еще хитрить, подлец,
собирался. Конечно, прощение и забвение обид есть первейшая добродетель, но
все ж оно плохо! вот оно как!" Тут господин Голядкин привстал, взял свечу и
на цыпочках еще раз пошел взглянуть на спящего своего гостя. Долго стоял он
над ним в глубоком раздумье. "Картина неприятная! пасквиль, чистейший
пасквиль, да и дело с концом!"
Наконец господин Голядкин улегся совсем. В голове у него шумело,
трещало, звонило. Он стал забываться-забываться... силился было о чем-то
думать, вспомнить что-то такое весьма интересное, разрешить что-то такое
весьма важное, какое-то щекотливое дело, - но не мог. Сон налетел на его
победную голову, и он заснул так, как обыкновенно спят люди, с непривычки
употребившие вдруг пять стаканов пунша на какой-нибудь дружеской вечеринке.
ГЛАВА VIII
Как обыкновенно, на другой день господин Голядкин проснулся в восемь
часов; проснувшись же, тотчас припомнил все происшествия вчерашнего вечера,
- припомнил и поморщился. "Эк я разыгрался вчера каким дураком!" - подумал
он, приподымаясь с постели и взглянув на постель своего гостя. Но каково же
было его удивление, когда не только гостя, но даже и постели, на которой
спал гость, не было в комнате! "Что ж это такое? - чуть не вскрикнул
господин Голядкин, - что ж бы это было такое? Что же означает теперь это
новое обстоятельство?" Покамест господин Голядкин, недоумевая, с раскрытым
ртом смотрел на опустелое место, скрипнула дверь, и Петрушка вошел с чайным
подносом. "Где же, где же?" - проговорил чуть слышным голосом наш герой,
указывая на вчерашнее место, отведенное гостю. Петрушка сначала не отвечал
ничего, даже не посмотрел на своего барина, а поворотил глаза в угол
направо, так что господин Голядкин сам принужден был взглянуть в угол
направо. Впрочем, после некоторого молчания Петрушка, сиповатым и грубым
голосом, ответил, "что барина дома нет".
- Дурак ты; да ведь я твой барин, Петрушка, - проговорил господин
Голядкин прерывистым голосом и во все глаза смотря на своего служителя.
Петрушка ничего не отвечал, но посмотрел так на господина Голядкина,
что тот покраснел до ушей, - посмотрел с какою-то оскорбительною укоризною,
похожею на чистую брань. Господин Голядкин и руки опустил, как говорится.
Наконец Петрушка объявил, что другой уж часа с полтора как ушел и не хотел
дожидаться. Конечно, ответ был вероятен и правдоподобен; видно было, что
Петрушка не лгал, что оскорбительный взгляд его и слово другой,
употребленное им, были лишь следствием всего известного гнусного
обстоятельства; но все-таки он понимал, хоть и смутно, что тут что-нибудь
да не так и что судьба готовит ему еще какой-то гостинец, не совсем-то
приятный. "Хорошо, мы посмотрим, - думал он про себя, - мы увидим, мы
своевременно раскусим все это... Ах ты, господи боже мой! - простонал он в
заключение уже совсем другим голосом, - и зачем я это приглашал его, на
какой конец я все это делал? ведь истинно сам голову сую в петлю их
воровскую, сам эту петлю свиваю. Ах ты голова, голова! ведь и утерпеть-то
не можешь ты, чтоб не провраться, как мальчишка какой-нибудь, канцелярист
какой-нибудь, как бесчиновная дрянь какая-нибудь, тряпка, ветошка гнилая
какая-нибудь, сплетник ты этакой, баба ты этакая!.. Святые вы мои! И
стишки, шельмец, написал и в любви ко мне изъяснился! Как бы этак, того...
Как бы ему, шельмецу, приличнее на дверь указать, коли воротится?
Разумеется, много есть разных оборотов и способов. Так и так, дескать, при
моем ограниченном жалованье... Или там припугнуть его как-нибудь, что,
дескать, взяв в соображение вот то-то и то-то, принужден изъясниться...
дескать, нужно в половине платить за квартиру и стол и деньги вперед
отдавать. Гм! нет, черт возьми, нет! Это меня замарает. Оно не совсем
деликатно! Разве как-нибудь там вот этак бы сделать: взять бы да и
надоумить Петрушку, чтоб Петрушка ему насолил как-нибудь, неглижировал бы с
ним как-нибудь, сгрубил ему, да и выжить его таким образом? Стравить бы их
этак вместе... Нет, черт возьми, нет! Это опасно, да и опять, если с этакой
точки зренья смотреть - ну, да, вовсе нехорошо! Совсем нехорошо! А ну, если
он не придет? и это плохо будет? проврался я ему вчера вечером!.. Эх,
плохо, плохо! Эх, дело-то наше как плоховато! Ах, я голова, голова
окаянная! взубрить-то ты чего следует не можешь себе, резону-то вгвоздить
туда не можешь себе! Ну, как он придет и откажется? А дай-то господи, если
б пришел! Весьма был бы рад я, если б пришел он; много бы дал я, если б
пришел..." Так рассуждал господин Голядкин, глотая свой чай и беспрестанно
поглядывая на стенные часы. "Без четверти девять теперь; ведь вот уж пора
идти. А что-то будет такое; что-то тут будет? Желал бы я знать, что здесь
именно особенного такого скрывается, - этак цель, направление и разные там
закавыки. Хорошо бы узнать, на что именно метят все эти народы и каков-то
будет их первый шаг..." Господин Голядкин не мог долее вытерпеть, бросил
недокуренную трубку, оделся и пустился на службу, желая накрыть, если
можно, опасность и во всем удостовериться своим личным присутствием. А
опасность была: это уж он сам знал, что опасность была. "А вот мы ее... и
раскусим, - говорил господин Голядкин, снимая шинель и калоши в передней, -
вот мы и проникнем сейчас во все эти дела". Решившись, таким образом,
действовать, герой наш оправился, принял вид приличный и форменный и только
что хотел было проникнуть в соседскую комнату, как вдруг, в самых дверях,
столкнулся с ним вчерашний знакомец, друг и приятель его. Господин
Голядкин-младший, кажется, не замечал господина Голядкина-старшего, хотя и
сошелся с ним почти носом к носу. Господин Голядкин-младший был, кажется,
занят, куда-то спешил, запыхался; вид имел такой официальный, такой
деловой, что, казалось, всякий мог прямо прочесть на лице его -
"командирован по особому поручению..."
- Ах, это вы, Яков Петрович! - сказал наш герой, хватая своего
вчерашнего гостя за руку.
- После, после, извините меня, расскажете после, - закричал господин
Голядкин-младший, порываясь вперед.
- Однако позвольте; вы, кажется, хотели, Яков Петрович, того-с...
- Что-с? Объясните скорее-с. - Тут вчерашний гость господина Голядкина
остановился как бы через силу и нехотя и подставил ухо свое прямо к носу
господина Голядкина.
- Я вам скажу, Яков Петрович, что я удивляюсь приему... приему, какого
вовсе, по-видимому, не мог бы я ожидать.
- На все есть известная форма-с. Явитесь к секретарю его
превосходительства и потом отнеситесь, как следует, к господину правителю
канцелярии. Просьба есть?..
- Вы, я не знаю, Яков Петрович! вы меня просто изумляете, Яков
Петрович! вы, верно, не узнаете меня или шутите, по врожденной веселости
характера вашего.
- А, это вы! - сказал господин Голядкин-младший, как будто только
сейчас разглядев господина Голядкина-старшего, - так это вы? Ну, что ж,
хорошо ли вы почивали? - Тут господин Голядкин-младший, улыбнувшись
немного, - официально и форменно улыбнувшись, хотя вовсе не так, как бы
следовало (потому что ведь во всяком случае он одолжен же был
благодарностью господину Голядкину-старшему), - итак, улыбнувшись
официально и форменно, прибавил, что он с своей стороны весьма рад, что
господин Голядкин хорошо почивал; потом наклонился немного, посеменил
немного на месте, поглядел направо, налево, потом опустил глаза в землю,
нацелился в боковую дверь и, прошептав скороговоркой, что он по особому
поручению, юркнул в соседнюю комнату. Только его и видели.
- Вот-те и штука!.. - прошептал наш герой, остолбенев на мгновение, -
вот-те и штука! Так вот такое-то здесь обстоятельство!.. - Тут господин
Голядкин почувствовал, что у него отчего-то заходили мурашки по телу. -
Впрочем, - продолжал он про себя, пробираясь в свое отделение, - впрочем,
ведь я уже давно говорил о таком обстоятельстве; я уже давно
предчувствовал, что он по особому поручению, - именно вот вчера говорил,
что непременно по чьему-нибудь особому поручению употреблен человек...
- Окончили вы, Яков Петрович, вчерашнюю вашу бумагу? - спросил Антон
Антонович Сеточкин усевшегося подле него господина Голядкина. - У вас здесь
она?
- Здесь, - прошептал господин Голядкин, смотря на своего
столоначальника отчасти с потерявшимся видом.
- То-то-с. Я к тому говорю, что Андрей Филиппович уже два раза
спрашивал. Того и гляди, что его превосходительство потребует...
- Нет-с, она кончена-с...
- Ну-с, хорошо-с.
- Я, Антон Антонович, всегда,кажется, исполнял свою должность как
следует и радею о порученных мне начальством делах-с, занимаюсь ими
рачительно.
- Да-с. Ну-с, что же вы хотите этим сказать-с?
- Я ничего-с, Антон Антонович. Я только, Антон Антонович, хочу
объяснить, что я ... то есть я хотел выразить, что иногда
неблагонамеренность и зависть не щадят никакого лица, ища своей
повседневной отвратительной пищи-с.
- Извините, я вас не совсем-то понимаю. То есть на какое лицо вы
теперь намекаете?
- То есть я хотел только сказать, Антон Антонович, что я иду прямым
путем, а окольным путем ходить презираю, что я не интригант и что сим, если
позволено только будет мне выразиться, могу весьма справедливо гордиться...
- Да-с. Это все так-с, и, по крайнему моему разумению, отдаю полную
справедливость рассуждению вашему; но позвольте же и мне вам, Яков
Петрович, заметить, что личности в хорошем обществе не совсем
позволительны-с; что за глаза я, например, готов снести, - потому что за
глаза и кого ж не бранят! - но в глаза, воля ваша, и я, сударь мой,
например, себе дерзостей говорить не позволю. Я, сударь мой, поседел на
государственной службе и дерзостей на старости лет говорить себе не
позволю-с...
- Нет-с, я, Антон Антонович-с, вы, видите ли, Антон Антонович, вы,
кажется, Антон Антонович, меня не совсем-то уразумели-с. А я, помилуйте,
Антон Антонович, я с своей стороны могу только за честь поставить-с...
- Да уж и нас тоже прошу извинить-с. Учены мы по-старинному-с. А
по-вашему, по-новому, учиться нам поздно. На службе отечеству разумения
доселе нам, кажется, доставало. У меня, сударь мой, как вы сами знаете,
есть знак за двадцатилетнюю беспорочную службу-с...
- Я чувствую, Антон Антонович, я с моей стороны совершенно все это
чувствую-с. Но я не про то-с, я про маску говорил, Антон Антонович-с...
- Про маску-с?
- То есть вы опять... я опасаюсь, что вы и тут примете в другую
сторону смысл, то есть смысл речей моих, как вы сами говорите, Антон
Антонович. Я только тему развиваю, то есть пропускаю идею, Антон Антонович,
что люди, носящие маску, стали не редки-с и что теперь трудно под маской
узнать человека-с...
- Ну-с, знаете ли-с, оно не совсем и трудно-с. Иногда и довольно
легко-с, иногда и искать недалеко нужно ходить-с.
- Нет-с, знаете ли-с, я, Антон Антонович, говорю-с, про себя говорю,
что я, например, маску надеваю, лишь когда нужда в ней бывает, то есть
единственно для карнавала и веселых собраний, говоря в прямом смысле, но
что не маскируюсь перед людьми каждодневно, говоря в другом, более скрытом
смысле-с. Вот что я хотел сказать, Антон Антонович-с.
- Ну, да мы покамест оставим все это; да мне же и некогда-с, - сказал
Антон Антонович, привстав с своего места и собирая кой-какие бумаги для
доклада его превосходительству. - Дело же ваше, как я полагаю, не замедлит
своевременно объясниться. Сами же увидите вы, на кого вам пенять и кого
обвинять, а затем прошу вас покорнейше уволить меня от дальнейших частных и
вредящих службе объяснений и толков-с...
- Нет-с, я, Антон Антонович, - начал побледневший немного господин
Голядкин вслед удаляющемуся Антону Антоновичу, - я, Антон Антонович,
того-с, и не думал-с. "Что же это такое? - продолжал уже про себя наш
герой, оставшись один. - Что же это за ветры такие здесь подувают и что
означает этот новый крючок?" В то самое время, как потерянный и полуубитый
герой наш готовился было разрешить этот новый вопрос, в соседней комнате
послышался шум, обнаружилось какое-то деловое движение, дверь отворилась, и
Андрей Филиппович, только что перед тем отлучившийся по делам в кабинет его
превосходительства, запыхавшись, появился в дверях и крикнул господина
Голядкина. Зная в чем дело и не желая заставить ждать Андрея Филипповича,
господин Голядкин вскочил с своего места и, как следует, немедленно
засуетился на чем свет стоит, обготовляя и обхоливая окончательно требуемую
тетрадку, да и сам приготовляясь отправиться, вслед за тетрадкой и Андреем
Филипповичем, в кабинет его превосходительства. Вдруг, и почти из-под руки
Андрея Филипповича, стоявшего в то время в самых дверях, юркнул в комнату
господин Голядкин-младший, суетясь, запыхавшись, загонявшись на службе, с
важным решительно-форменным видом, и прямо подкатился к господину
Голядкину-старшему, менее всего ожидавшему подобного нападения...
- Бумаги, Яков Петрович, бумаги... его превосходительство изволили
спрашивать, готовы ль у вас? - защебетал вполголоса и скороговоркой
приятель господина Голядкина-старшего. - Андрей Филиппович вас ожидает...
- Знаю и без вас, что ожидают, - проговорил господин Голядкин-старший
тоже скороговоркой и шепотом.
- Нет, я, Яков Петрович, не то; я, Яков Петрович, совсем не то; я
сочувствую, Яков Петрович, и подвигнут душевным участием.
- От которого нижайше прошу вас избавить меня. Позвольте,
позвольте-с...
- Вы, разумеется, их обернете оберточкой, Яков Петрович, а третью-то
страничку вы заложите закладкой, позвольте, Яков Петрович...
- Да позвольте же вы, наконец...
- Но ведь здесь чернильное пятнышко, Яков Петрович, вы заметили ль
чернильное пятнышко?..
Тут Андрей Филиппович второй раз кликнул господина Голядкина.
- Сейчас, Андрей Филиппович; я вот только немножко, вот здесь...
Милостивый государь, понимаете ли вы русский язык?
- Лучше всего будет ножичком снять, Яков Петрович, вы лучше на меня
положитесь: вы лучше не трогайте сами, Яков Петрович, а на меня положитесь,
- я же отчасти тут ножичком...
Андрей Филиппович третий раз кликнул господина Голядкина.
- Да, помилуйте, где же тут пятнышко? Ведь, кажется, вовсе нету здесь
пятнышка?
- И огромное пятнышко, вот оно! вот, позвольте, я здесь его видел;
вот, позвольте... вы только позвольте мне, Яков Петрович, я отчасти здесь
ножичком, я из участия, Яков Петрович, и ножичком от чистого сердца... вот
так, вот и дело с концом...
Тут, и совсем неожиданно, господин Голядкин-младший, вдруг ни с того
ни с сего, осилив господина Голядкина-старшего в мгновенной борьбе, между
ними возникшей, и во всяком случае совершенно против воли его, овладел
требуемой начальством бумагой и, вместо того чтоб поскоблить ее ножичком от
чистого сердца, как вероломно уверял он господина Голядкина-старшего, -
быстро свернул ее, сунул под мышку, в два скачка очутился возле Андрея
Филипповича, не заметившего ни одной из проделок его, и полетел с ним в
директорский кабинет. Господин Голядкин-старший остался как бы прикованным
к месту, держа в руках ножичек и как будто приготовляясь что-то скоблить
им...
Герой наш еще не совсем понимал свое новое обстоятельство. Он еще не
опомнился. Он почувствовал удар, но думал, что это что-нибудь так. В
страшной, неописанной тоске сорвался он наконец с места и бросился прямо в
директорский кабинет, моля, впрочем, небо дорогою, чтоб это устроилось все
как-нибудь к лучшему и было бы так, ничего... В последней комнате перед
директорским кабинетом сбежался он, прямо нос с носом, с Андреем
Филипповичем и с однофамильцем своим. Оба они уже возвращались: господин
Голядкин посторонился. Андрей Филиппович говорил улыбаясь и весело.
Однофамилец господина Голядкина-старшего тоже улыбался, юлил, семенил в
почтительном расстоянии от Андрея Филипповича и что-то с восхищенным видом
нашептывал ему на ушко, на что Андрей Филиппович самым благосклонным
образом кивал головою. Разом понял герой наш все положение дел. Дело в том,
что работа его (как он после узнал) почти превзошла ожидания его
превосходительства и поспела действительно к сроку и во-время. Его
превосходительство были крайне довольны. Говорили даже, что его
превосходительство сказали спасибо господину Голядкину-младшему, крепкое
спасибо; сказали, что вспомнят при случае и никак не забудут... Разумеется,
что первым делом господина Голядкина было протестовать, протестовать всеми
силами, до последней возможности. Почти не помня себя и бледный как смерть,
бросился он к Андрею Филипповичу. Но Андрей Филиппович, услышав, что дело
господина Голядкина было частное дело, отказался слушать, решительно
замечая, что у него нет ни минуты свободной и для собственных надобностей.
Сухость тона и резкость отказа поразили господина Голядкина. "А вот
лучше я как-нибудь с другой стороны... вот я лучше к Антону Антоновичу". К
несчастию господина Голядкина, и Антона Антоновича не оказалось в
наличности: он тоже где-то был чем-то занят. "А ведь не без намерения
просил уволить себя от объяснений и толков! - подумал герой наш. - Вот куда
метил - старая петля! В таком случае я просто дерзну умолять его
превосходительство".
Все еще бледный и чувствуя в совершенном разброде всю свою голову,
крепко недоумевая, на что нужно решиться, присел господин Голядкин на стул.
"Гораздо было бы лучше, если б все это было лишь так только, - беспрерывно
думал он про себя. - Действительно, подобное темное дело было даже
невероятно совсем. Это, во-первых, и вздор, а во-вторых, и случиться не
может. Это, вероятно, как-нибудь там померещилось, или вышло что-нибудь
другое, а не то, что действительно было; или, верно, это я сам ходил... и
себя как-нибудь там принял совсем за другого... одним словом, это
совершенно невозможное дело".
То
...Закладка в соц.сетях
