Жанр: Классика
Двойник
...ольным видом стал шагать из угла
в угол своего кабинета. Последовало долгое молчание.
- Я вам благодарен, Крестьян Иванович, весьма благодарен и весьма
чувствую все, что вы для меня теперь сделали. По гроб не забуду я ласки
вашей, Крестьян Иванович, - сказал, наконец, господин Голядкин, с обиженным
видом вставая со стула.
- Полноте, полноте! я вам говорю, полноте! - отвечал довольно строго
Крестьян Иванович на выходку господина Голядкина, еще раз усаживая его на
место. - Ну, что у вас? расскажите мне, что у вас есть там теперь
неприятного, - продолжал Крестьян Иванович, - и о каких врагах говорите вы?
Что у вас есть там такое?
- Нет, Крестьян Иванович, мы лучше это оставим теперь, - отвечал
господин Голядкин, опустив глаза в землю, - лучше отложим все это в
сторону, до времени... до другого времени, Крестьян Иванович, до более
удобного времени, когда все обнаружится, и маска спадет с некоторых лиц, и
кое-что обнажится. А теперь покамест, разумеется, после того, что с нами
случилось... вы согласитесь сами, Крестьян Иванович... Позвольте пожелать
вам доброго утра, Крестьян Иванович, - сказал господин Голядкин, в этот раз
решительно и серьезно вставая с места и хватаясь за шляпу.
- А, ну ... как хотите... гм...(Последовало минутное молчание.) Я, с
моей стороны, вы знаете, что могу... и искренне вам добра желаю.
- Понимаю вас, Крестьян Иванович, понимаю; я вас совершенно понимаю
теперь... Во всяком случае, извините меня, что я вас обеспокоил, Крестьян
Иванович.
- Гм...Нет, я вам не то хотел говорить. Впрочем, как угодно.
Медикаменты попрежнему продолжайте...
- Буду продолжать медикаменты, как вы говорите, Крестьян Иванович,
буду продолжать и в той же аптеке брать буду... Нынче и аптекарем быть,
Крестьян Иванович, уже важное дело...
- Как? в каком смысле вы хотите сказать?
- В весьма обыкновенном смысле, Крестьян Иванович. Я хочу сказать, что
нынче так свет пошел...
- Гм...
- И что всякий мальчишка, не только аптекарский, перед порядочным
человеком нос задирает теперь.
- Гм... Как же вы это понимаете?
- Я говорю, Крестьян Иванович, про известного человека... про общего
нам знакомого, Крестьян Иванович, например, хоть про Владимира
Семеновича...
- А!
- Да, Крестьян Иванович; и я знаю некоторых людей, Крестьян Иванович,
которые не слишком-то держатся общего мнения, чтоб иногда правду сказать.
- А!.. Как же это?
- Да уж так-с; это, впрочем, постороннее дело; умеют этак иногда
поднести коку с соком.
- Что? что поднести?
- Коку с соком, Крестьян Иванович; это пословица русская. Умеют иногда
кстати поздравить кого-нибудь, например, есть такие люди, Крестьян
Иванович.
- Поздравить?
- Да-с, поздравить, Крестьян Иванович, как сделал на днях один из моих
коротких знакомых...
- Один из ваших коротких знакомых... а! как же это? - сказал Крестьян
Иванович, внимательно взглянув на господина Голядкина.
- Да-с, один из моих близких знакомых поздравил с чином, с получением
асессорского чина, другого весьма близкого тоже знакомого, и вдобавок
приятеля, как говорится, сладчайшего друга. Этак к слову пришлось.
"Чувствительно, дескать, говорят, рад случаю принести вам, Владимир
Семенович, мое поздравление, искреннее мое поздравление в получении чина. И
тем более рад, что нынче, как всему свету известно, вывелись бабушки,
которые ворожат". - Тут господин Голядкин плутовски кивнул головой и,
прищурясь, посмотрел на Крестьяна Ивановича...
- Гм... Так это сказал...
- Сказал, Крестьян Иванович, сказал, да тут же и взглянул на Андрея
Филипповича, на дядю-то нашего не'щечка, Владимира Семеновича. Да что мне,
Крестьян Иванович, что он асессором сделан? Мне-то что тут? Да жениться
хочет, когда еще молоко, с позволения сказать, на губах не обсохло.
Так-таки и сказал. Дескать, говорю, Владимир Семенович! Я теперь все
сказал; позвольте же мне удалиться.
- Гм...
- Да, Крестьян Иванович, позвольте же мне теперь, говорю, удалиться.
Да тут, чтоб уж разом двух воробьев одним камнем убить, - как срезал
молодца-то на бабушках, - и обращаюсь к Кларе Олсуфьевне (дело-то было
третьего дня у Олсуфья Ивановича), - а она только что романс пропела
чувствительный, - говорю, дескать, "чувствительно пропеть вы романс
изволили, да только слушают-то вас не от чистого сердца". И намекаю тем
ясно, понимаете, Крестьян Иванович, намекаю тем ясно, что ищут-то теперь не
в ней, а подальше...
- А! ну что же он?
- Лимон съел, Крестьян Иванович, как по пословице говорится.
- Гм...
- Да-с, Крестьян Иванович. Тоже и старику самому говорю, - дескать,
Олсуфий Иванович, говорю, я знаю, чем обязан я вам, ценю вполне благодеяния
ваши, которыми почти с детских лет моих вы осыпали меня. Но откройте глаза,
Олсуфий Иванович, говорю. Посмотрите. Я сам дело начистоту и открыто веду,
Олсуфий Иванович.
- А, вот как!
- Да, Крестьян Иванович. Оно вот как...
- Что ж он?
- Да что он, Крестьян Иванович! мямлит; и того и сего, и я тебя знаю,
и что его превосходительство благодетельный человек - и пошел, и
размазался... Да ведь что ж? от старости, как говорится, покачнулся
порядком.
- А! так вот как теперь!
- Да, Крестьян Иванович. И все-то мы так, чего! старикашка! в гроб
смотрит, дышит на ладан, как говорится, а сплетню бабью заплетут
какую-нибудь, так он уж тут слушает; без него невозможно...
- Сплетню, вы говорите?
- Да, Крестьян Иванович, заплели они сплетню. Замешал свою руку сюда и
наш медведь и племянник его, наше не'щечко; связались они с старухами,
разумеется, и состряпали дело. Как бы вы думали? Что они выдумали, чтоб
убить человека?..
- Чтоб убить человека?
- Да, Крестьян Иванович, чтоб убить человека, нравственно убить
человека. Распустили они... я все про моего близкого знакомого говорю...
Крестьян Иванович кивнул головою.
- Распустили они насчет его слух... Признаюсь вам, мне даже совестно
говорить, Крестьян Иванович...
- Гм...
- Распустили они слух, что он уже дал подписку жениться, что он уже
жених с другой стороны... И как бы вы думали, Крестьян Иванович, на ком?
- Право?
- На кухмистерше, на одной неблагопристойной немке, у которой обеды
берет; вместо заплаты долгов руку ей предлагает.
- Это они говорят?
- Верите ли, Крестьян Иванович? Немка, подлая, гадкая, бесстыдная
немка, Каролина Ивановна, если известно вам ...
- Я, признаюсь, с моей стороны...
- Понимаю вас, Крестьян Иванович, понимаю и с своей стороны это
чувствую...
- Скажите мне, пожалуйста, где вы живете теперь?
- Где я живу теперь, Крестьян Иванович?
- Да... я хочу... вы прежде, кажется, жили...
- Жил, Крестьян Иванович, жил, жил и прежде. Как же не жить! - отвечал
господин Голядкин, сопровождая слова свои маленьким смехом и немного смутив
ответом своим Крестьяна Ивановича.
- Нет, вы не так это приняли; я хотел с своей стороны...
- Я тоже хотел, Крестьян Иванович, с своей стороны, я тоже хотел, -
смеясь, продолжал господин Голядкин. - Однако ж я, Крестьян Иванович, у вас
засиделся совсем. Вы, надеюсь, позволите мне теперь... пожелать вам доброго
утра...
- Гм...
- Да, Крестьян Иванович, я вас понимаю; я вас теперь вполне понимаю, -
сказал наш герой, немного рисуясь перед Крестьяном Ивановичем. - Итак,
позвольте вам пожелать доброго утра...
Тут герой наш шаркнул ножкой и вышел из комнаты, оставив в крайнем
изумлении Крестьяна Ивановича. Сходя с докторской лестницы, он улыбался и
радостно потирал себе руки. На крыльце, дохнув свежим воздухом и
почувствовав себя на свободе, он даже действительно готов был признать себя
счастливейшим смертным и потом прямо отправиться в департамент, - как вдруг
у подъезда загремела карета; он взглянул и все вспомнил. Петрушка отворял
уже дверцы. Какое-то странное и крайне неприятное ощущение охватило всего
господина Голядкина. Он как будто бы покраснел на мгновение. Что-то
кольнуло его. Он уже стал было заносить свою ногу на подножку кареты, как
вдруг обернулся и посмотрел на окна Крестьяна Ивановича. Так и есть!
Крестьян Иванович стоял у окна, поглаживал правой рукой свои бакенбарды и
довольно любопытно смотрел на героя нашего.
"Этот доктор глуп, - подумал господин Голядкин, забиваясь в карету, -
крайне глуп. Он, может быть, и хорошо своих больных лечит, а все-таки...
глуп, как бревно". Господин Голядкин уселся, Петрушка крикнул: "Пошел!" - и
карета покатилась опять на Невский проспект.
--------
1 абордировать - подступать вплотную (франц. aborder).
ГЛАВА III
Все это утро прошло в страшных хлопотах у господина Голядкина. Попав
на Невский проспект, герой наш приказал остановиться у Гостиного двора.
Выпрыгнув из своего экипажа, побежал он под аркаду, в сопровождении
Петрушки, и пошел прямо в лавку серебряных и золотых изделий. Заметно было
уже по одному виду господина Голядкина, что у него хлопот полон рот и дела
страшная куча. Сторговав полный обеденный и чайный сервиз с лишком на
тысячу пятьсот рублей ассигнациями и выторговав себе в эту сумму затейливой
формы сигарочницу и полный серебряный прибор для бритья бороды,
приценившись, наконец, еще к кое-каким в своем роде полезным и приятным
вещицам, господин Голядкин кончил тем, что обещал завтра же зайти
непременно или даже сегодня прислать за сторгованным, взял нумер лавки и,
выслушав внимательно купца, хлопотавшего о задаточке, обещал в свое время и
задаточек. После чего он поспешно распростился с недоумевающим купцом и
пошел вдоль по линии, преследуемый целой стаей сидельцев, поминутно
оглядываясь назад на Петрушку и тщательно отыскивая какую-нибудь новую
лавку. Мимоходом забежал он в меняльную лавочку и разменял всю свою крупную
бумагу на мелкую, и хотя потерял на промене, но зато все-таки разменял, и
бумажник его значительно потолстел, что, повидимому, доставило ему крайнее
удовольствие. Наконец, остановился он в магазине разных дамских материй.
Наторговав опять на знатную сумму, господин Голядкин и здесь обещал купцу
зайти непременно, взял нумер лавки и, на вопрос о задаточке, опять
повторил, что будет в свое время и задаточек. Потом посетил и еще несколько
лавок; во всех торговал, приценялся к разным вещицам, спорил долго с
купцами, уходил из лавки и раза по три возвращался, - одним словом,
оказывал необыкновенную деятельность. Из Гостиного двора герой наш
отправился в один известный мебельный магазин, где сторговал мебели на
шесть комнат, полюбовался одним модным и весьма затейливым дамским туалетом
в последнем вкусе и, уверив купца, что пришлет за всем непременно, вышел из
магазина, по своему обычаю, с обещанием задаточка, потом заехал еще
кое-куда и поторговал кое-что. Одним словом, не было, повидимому, конца его
хлопотам. Наконец все это, кажется, сильно стало надоедать самому господину
Голядкину. Даже, и бог знает по какому случаю, стали его терзать ни того ни
с сего угрызения совести. Ни за что бы не согласился он теперь встретиться,
например, с Андреем Филипповичем или хоть с Крестьяном Ивановичем. Наконец,
городские часы пробили три пополудни. Когда господин Голядкин сел
окончательно в карету, из всех приобретений, сделанных им в это утро,
оказалась в действительности лишь одна пара перчаток и стклянка духов в
полтора рубля ассигнациями. Так как для господина Голядкина было еще
довольно рано, то он и приказал своему кучеру остановиться возле одного
известного ресторана на Невском проспекте, о котором доселе он знал лишь
понаслышке, вышел из кареты и побежал закусить, отдохнуть и выждать
известное время.
Закусив так, как закусывает человек, у которого в перспективе богатый
званый обед, то есть перехватив кое-что, чтобы, как говорится, червячка
заморить, и выпив одну рюмочку водки, господин Голядкин уселся в креслах и,
скромно осмотревшись кругом, мирно пристроился к одной тощей национальной
газетке. Прочтя строчки две, он встал, посмотрелся в зеркало, оправился и
огладился; потом подошел к окну и поглядел, тут ли его карета... потом
опять сел на место и взял газету. Заметно было, что герой наш был в крайнем
волнении. Взглянув на часы и видя, что еще только четверть четвертого,
следовательно, еще остается порядочно ждать, а вместе с тем и рассудив, что
так сидеть неприлично, господин Голядкин приказал подать себе шоколаду, к
которому, впрочем, в настоящее время большой охоты не чувствовал. Выпив
шоколад и заметив, что время немного подвинулось, вышел он расплатиться.
Вдруг кто-то ударил его по плечу.
Он обернулся и увидел пред собою своих сослуживцев-товарищей, тех
самых, с которыми встретился утром на Литейной, - ребят еще весьма молодых
и по летам и по чину. Герой наш был с ними ни то ни се, ни в дружбе, ни в
открытой вражде. Разумеется, соблюдалось приличие с обеих сторон;
дальнейшего же сближения не было, да и быть не могло. Встреча в настоящее
время была крайне неприятна господину Голядкину. Он немного поморщился и на
минуту смешался.
- Яков Петрович, Яков Петрович! - защебетали оба регистратора, - вы
здесь? по какому...
- А! это вы, господа! - перебил поспешно господин Голядкин, немного
сконфузясь и скандализируясь изумлением чиновников и вместе с тем
короткостию их обращения, но, впрочем, делая развязного и молодца поневоле.
- Дезертировали, господа, хе-хе-хе!.. - Тут даже, чтоб не уронить себя и
снизойти до канцелярского юношества, с которым всегда был в должных
границах, он попробовал было потрепать одного юношу по плечу; но
популярность в этом случае не удалась господину Голядкину, и, вместо
прилично-короткого жеста, вышло что-то совершенно другое.
- Ну, а что, медведь наш сидит?..
- Кто это, Яков Петрович?
- Ну, медведь-то, будто не знаете, кого медведем зовут?.. - Господин
Голядкин засмеялся и отвернулся к приказчику взять с него сдачу. - Я говорю
про Андрея Филипповича, господа, - продолжал он, кончив с приказчиком и на
этот раз с весьма серьезным видом обратившись к чиновникам. Оба
регистратора значительно перемигнулись друг с другом.
- Сидит еще и вас спрашивает, Яков Петрович, - отвечал один из них.
- Сидит, а! В таком случае пусть его сидит, господа! И меня спрашивал,
а?
- Спрашивал, Яков Петрович; да что это с вами, раздушены, распомажены,
франтом таким?..
- Так, господа, это так! Полноте... - отвечал господин Голядкин,
смотря в сторону и напряженно улыбнувшись. Видя, что господин Голядкин
улыбается, чиновники расхохотались. Господин Голядкин немного надулся.
- Я вам скажу, господа, по-дружески, - сказал немного помолчав, наш
герой, как будто (так уж и быть) решившись открыть что-то чиновникам, - вы,
господа, все меня знаете, но до сих пор знали только с одной стороны.
Пенять в этом случае не на кого, и отчасти, сознаюсь, я был сам виноват.
Господин Голядкин сжал губы и значительно взглянул на чиновников.
Чиновники снова перемигнулись.
- До сих пор, господа, вы меня не знали. Объясняться теперь и здесь
будет не совсем-то кстати. Скажу вам только кое-что мимоходом и вскользь.
Есть люди, господа, которые не любят окольных путей и маскируются только
для маскарада. Есть люди, которые не видят прямого человеческого назначения
в ловком уменье лощить паркет сапогами. Есть и такие люди, господа, которые
не будут говорить, что счастливы и живут вполне, когда, например, на них
хорошо сидят панталоны. Есть, наконец, люди которые не любят скакать и
вертеться попустому, заигрывать и подлизываться, а главное, господа, совать
туда свой нос, где его вовсе не спрашивают... Я, господа, сказал почти все;
позвольте ж мне теперь удалиться...
Господин Голядкин остановился. Так как господа регистраторы были
теперь удовлетворены вполне, то вдруг оба крайне неучтиво покатились со
смеха. Господин Голядкин вспыхнул.
- Смейтесь, господа, смейтесь покамест! Поживете - увидите, - сказал
он с чувством оскорбленного достоинства, взяв свою шляпу и ретируясь к
дверям.
- Но скажу более, господа,- прибавил он, обращаясь в последний раз к
господам регистраторам, - скажу более - оба вы здесь со мной глаз на глаз.
Вот, господа, мои правила: не удастся - креплюсь, удастся - держусь и во
всяком случае никого не подкапываю. Не интригант - и этим горжусь. В
дипломаты бы я не годился. Говорят еще, господа, что птица сама летит на
охотника. Правда, и готов согласиться: но кто здесь охотник, кто птица? Это
еще вопрос, господа!
Господин Голядкин красноречиво умолк и с самой значительной миной, то
есть подняв брови и сжав губы донельзя, раскланялся с господами чиновниками
и потом вышел, оставя их в крайнем изумлении.
- Куда прикажете? - спросил довольно сурово Петрушка, которому уже
наскучило, вероятно, таскаться по холоду. - Куда прикажете? - спросил он
господина Голядкина, встречая его страшный, все уничтожающий взгляд,
которым герой наш уже два раза обеспечивал себя в это утро и к которому
прибегнул теперь в третий раз, сходя с лестницы.
- К Измайловскому мосту.
- К Измайловскому мосту! Пошел!
"Обед у них начинается не раньше как в пятом или даже в пять часов, -
думал господин Голядкин, - не рано ль теперь? Впрочем, ведь я могу и
пораньше; да к тому же и семейный обед. Я этак могу сан-фасон1, как между
порядочными людьми говорится. Отчего же бы мне нельзя сан-фасон? Медведь
наш тоже говорил, что будет все сан-фасон, а потому и я тоже..." Так думал
господин Голядкин; а между тем волнение его все более и более
увеличивалось. Заметно было, что он готовится к чему-то весьма
хлопотливому, чтоб не сказать более, шептал про себя, жестикулировал правой
рукой,беспрерывно поглядывал в окна кареты, так что, смотря теперь на
господина Голядкина, право бы никто не сказал, что он сбирается хорошо
пообедать, запросто, да еще в своем семейном кругу, - сан-фасон, как между
порядочными людьми говорится. Наконец у самого Измайловского моста господин
Голядкин указал на один дом; карета с громом вкатилась в ворота и
остановилась у подъезда правого фаса. Заметив одну женскую фигуру в окне
второго этажа, господин Голядкин послал ей рукой поцелуй. Впрочем, он не
знал сам, что делает, потому что решительно был ни жив ни мертв в эту
минуту. Из кареты он вышел бледный, растерянный; взошел на крыльцо, снял
свою шляпу, машинально оправился и, чувствуя, впрочем, маленькую дрожь в
коленках, пустился по лестнице.
- Олсуфий Иванович? - спросил он отворившего ему человека.
- Дома-с, то есть нет-с, их нет дома-с.
- Как? что ты, мой милый? Я - я на обед, братец. Ведь ты меня знаешь?
-Как не знать-с! Принимать вас не велено-с.
- Ты... ты,братец... ты, верно, ошибаешься, братец. Это я. Я, братец,
приглашен; я на обед, - проговорил господин Голядкин, сбросив шинель и
показывая очевидное намерение отправиться в комнаты.
- Позвольте-с, нельзя-с. Не велено принимать-с, вам отказывать велено.
Вот как!
Господин Голядкин побледнел. В это самое время дверь из внутренних
комнат отворилась и вошел Герасимыч, старый камердинер Олсуфия Ивановича.
- Вот они, Емельян Герасимович, войти хотят, а я...
- А вы дурак, Алексеич. Ступайте в комнаты, а сюда пришлите подлеца
Семеныча. Нельзя-с, - сказал он учтиво, но решительно обращаясь к господину
Голядкину. - Никак невозможно-с. Просят извинить-с; не могут принять-с.
- Они так и сказали, что не могут принять? - нерешительно спросил
господин Голядкин. - Вы извините, Герасимыч. Отчего же никак невозможно?
- Никак невозможно-с. Я докладывал-с; сказали: проси извинить. Не
могут, дескать, принять-с.
- Отчего же? как же это? как...
- Позвольте, позвольте!..
- Однако как же это так? Так нельзя! Доложите... Как же это так? я на
обед...
- Позвольте, позвольте!..
- А, ну впрочем, это дело другое - извинить просят; однако ж
позвольте, Герасимыч, как это, Герасимыч?
- Позвольте, позвольте! - возразил Герасимыч, весьма решительно
отстраняя рукой господина Голядкина и давая широкую дорогу двум господам,
которые в это самое мгновение входили в прихожую.
Входившие господа были: Андрей Филиппович и племянник его, Владимир
Семенович. Оба они с недоумением посмотрели на господина Голядкина. Андрей
Филиппович хотел было что-то заговорить, но господин Голядкин уже решился;
он уже выходил из прихожей Олсуфия Ивановича, опустив глаза, покраснев,
улыбаясь, с совершенно потерянной физиономией.
- Я зайду после, Герасимыч; я объяснюсь; я надеюсь, что все это не
замедлит своевременно объясниться,- проговорил он на пороге.
- Яков Петрович, Яков Петрович!.. - послышался голос последовавшего за
господином Голядкиным Андрея Филипповича.
Господин Голядкин находился тогда уже на первой забежной площадке. Он
быстро оборотился к Андрею Филипповичу.
- Что вам угодно, Андрей Филиппович? - сказал он довольно решительным
тоном.
- Что это с вами, Яков Петрович? Каким образом?..
- Ничего-с, Андрей Филиппович. Я здесь сам по себе. Это моя частная
жизнь, Андрей Филиппович.
- Что такое-с?
- Я говорю, Андрей Филиппович, что это моя частная жизнь и что здесь,
сколько мне кажется, ничего нельзя найти предосудительного, касательно
официальных отношений моих.
- Как! касательно официальных... Что с вами, сударь такое?
- Ничего, Андрей Филиппович, совершенно ничего; дерзкая девчонка,
больше ничего...
- Что!.. что?! - Андрей Филиппович потерялся от изумления. Господин
Голядкин, который доселе, разговаривая с низу лестницы с Андреем
Филипповичем, смотрел так, что, казалось, готов был ему прыгнуть прямо в
глаза, - видя, что начальник отделения немного смешался, сделал, почти
неведомо себе, шаг вперед. Андрей Филиппович подался назад. Господин
Голядкин переступил еще и еще ступеньку. Андрей Филиппович беспокойно
осмотрелся кругом. Господин Голядкин вдруг быстро поднялся на лестницу. Еще
быстрее прыгнул Андрей Филиппович в комнату и захлопнул дверь за собою.
Господин Голядкин остался один. В глазах у него потемнело. Он сбился совсем
и стоял теперь в каком-то бестолковом раздумье, как будто припоминая о
каком-то тоже крайне бестолковом обстоятельстве, весьма недавно
случившемся. "Эх, эх!" - прошептал он, улыбаясь с натуги. Между тем на
лестнице, внизу, послышались голоса и шаги, вероятно новых гостей,
приглашенных Олсуфием Ивановичем. Господин Голядкин отчасти опомнился,
поскорее поднял повыше свой енотовый воротник, прикрылся им по возможности
и стал, ковыляя, семеня, торопясь и спотыкаясь, сходить с лестницы.
Чувствовал он в себе какое-то ослабление и онемение. Смущение его было в
такой сильной степени, что, вышед на крыльцо, он не подождал и кареты, а
сам пошел прямо через грязный двор до своего экипажа. Подойдя к своему
экипажу и приготовляясь в нем поместиться, господин Голядкин мысленно
обнаружил желание провалиться сквозь землю или спрятаться хоть в мышиную
щелочку вместе с каретой. Ему казалось, что все, что ни есть в доме Олсуфия
Ивановича, вот так и смотрит теперь на него из всех окон. Он знал, что
непременно тут же на месте умрет, если обернется назад.
- Что ты смеешься, болван? - сказал он скороговоркой Петрушке, который
приготовился было его подсадить в карету.
- Да что мне смеяться-то? я ничего; куда теперь ехать?
- Ступай домой, поезжай...
- Пошел домой! - крикнул Петрушка, взмостясь на запятки.
"Эко горло воронье!" - подумал господин Голядкин. Между тем карета уже
довольно далеко отъехала за Измайловский мост. Вдруг герой наш из всей силы
дернул снурок и закричал своему кучеру немедленно воротиться назад. Кучер
поворотил лошадей и через две минуты въехал опять во двор к Олсуфию
Ивановичу. "Не нужно, дурак, не нужно; назад!" - прокричал господин
Голядкин, - и кучер словно ожидал такого приказания: не возражая ни на что,
не останавливаясь у подъезда и объехав кругом весь двор, выехал снова на
улицу.
Домой господин Голядкин не поехал, а, миновав Семеновский мост,
приказал поворотить в один переулок и остановиться возле трактира довольно
скромной наружности. Вышед из кареты, герой наш расплатился с извозчиком и,
таким образом, избавился наконец от своего экипажа, Петрушке приказал идти
домой и ждать его возвращения, сам же вошел в трактир, взял особенный нумер
и приказал подать себе пообедать. Чувствовал он себя весьма дурно, а голову
свою в полнейшем разброде и в хаосе. Долго ходил он в волнении по комнате;
наконец, сел на стул, подпер себе лоб руками и начал всеми силами стараться
обсудить и разрешить кое-что относительно настоящего своего положения...
--------
1 сан-фасон - без церемоний (франц. sans facon).
День, торжественный день рождения Клары Олсуфьевны, единородной дочери
статского советника Берендеева, в о'но время благодетеля господина
Голядкина, - день, ознаменовавшийся блистательным, великолепным званым
обедом, таким обедом, какого давно не видали в стенах чиновничьих квартир у
Измайловского моста и около, - обедом, который походил более на какой-то
пир вальтасаровский, чем на обед, - который отзывался чем-то вавилонским в
отношении блеска, роскоши и приличия, с шампанским-клико, с устрицами и
плодами Елисеева и Милютиных лавок, со всякими упитанными тельцами и
чиновною табелью о рангах, - этот торжественный день, ознаменовавшийся
таким торжественным обедом, заключился блистательным балом, семейным,
маленьким, родственным балом, но все-таки блистательным в отношении вкуса,
образованности и приличия. Конечно, я совершенно согласен, такие балы
бывают, но редко. Такие балы, более похожие на семейные радости, чем на
балы, могут лишь даваться в таких домах, как, например, дом статского
советника Берендеева. Скажу более: я даже сомневаюсь, чтоб у всех статских
советников могли даваться такие балы. О, если бы я был поэт! - разумеется,
по крайней мере такой, как Гомер или Пушкин; с меньшим талантом соваться
нельзя - я бы непременно изобразил вам яркими красками и широкою кистью, о
читатели! весь этот высокоторжественный день. Нет, я бы начал свою поэму
обедом, я особенно бы налег на то поразительное и вместе с тем
торжественное мгновение, когда поднялась первая заздравная чаша в честь
царицы праздника. Я изобразил бы вам, во-первых, этих гостей, погруженных в
благоговейное молчание и ожидание, более похожее на демосфеновское
красноречие, чем на
...Закладка в соц.сетях
