Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
...аргаритки" - прекрасная книга, но это еще не дело, а я могу заниматься
лишь крупным делом. Стало быть, я не возьму ваших сонетов, на них нельзя
заработать, а потому не стоит и тратиться на создание успеха. Притом вы
скоро бросите поэзию, ваша книга-книга-одиночка. Вы молоды, юноша! Вы
предложили мне извечный первый сборник первых стихов; так начинают по выходе
из коллежа все будущие писатели, и вначале они дорожат своими стихами, а
впоследствии сами над ними смеются. Ваш друг Лусто, наверно, хранит поэму,
спрятанную среди старых носков. Неужто у тебя
нет поэмы, в которую ты верил, Лусто? - дружески сказал Дориа, глядя на
Этьена.
- А иначе как бы я научился писать прозой? - сказал Лусто.
- Вот видите, он мне никогда о ней не говорил; но ваш друг знает
книжное дело и вообще коммерческие дела,- продолжал Дориа.- Для меня,-сказал
он, чтобы польстить Люсьену,- вопрос не в том, большой вы поэт или нет; у
вас много, очень много достоинств; если бы я был неопытен, я бы сделал
ошибку и издал вас. Но прежде всего мои вкладчики и пайщики нынче сильно
урезали меня; ведь не далее как в прошлом году я на стихах потерял двадцать
тысяч. Теперь они и слышать не хотят ни о какой поэзии, а они - мои хозяева.
Однако вопрос не в этом. Охотно допускаю, что вы великий поэт, но плодовитый
ли? Можно ли рассчитывать на ваши сонеты? Напишете ли вы десять томов?
Станете ли вы представлять дело? Нет. Из вас выйдет превосходный прозаик; вы
слишком умны, чтобы баловаться пустословием, вы будете зарабатывать в
газетах тысяч тридцать франков в год, так для чего же нужны вам те жалкие
три тысячи, что вы с трудом сколотите, кропая ваши полустишия, строфы и
прочую ерунду!
- Вы знаете, Дориа, что он сотрудник нашей газеты? - спросил Лусто.
- Да,- отвечал Дориа,- я прочел статью; и я отказываюсь издать
"Маргаритки", разумеется, в его же интересах! Да, сударь, в полгода за ваши
статьи, которые я сам закажу вам, я заплачу больше, нежели за вашу
бесполезную поэзию!
- А слава? -вскричал Люсьен. Дориа и Лусто рассмеялись.
- Вот видите,- сказал Лусто, он все еще предается юношеским мечтаниям.
- Слава,- отвечал Дориа,- это десять лет упорства, а для издателя -
либо убыток, либо прибыль в сто тысяч франков. Пусть даже отыщется безумец,
который издаст ваши стихи, все равно через год, узнав о последствиях этой
операции, вы проникнитесь ко мне уважением.
- Моя рукопись у вас? - сказал Люсьен холодно.
- Вот она, мой друг,- отвечал Дориа, и в его обращении с Люсьеном
появилась какая-то вкрадчивость.
Поэт взял сверток, не проверив состояние перевязи, настолько вид Дориа
внушал уверенность в том, что он прочел "Маргаритки", Люсьен вышел вместе с
Лусто; казалось
он не был ни удручен, ни раздосадован. Дориа проводил обоих друзей в
лавку, беседуя о своем журнале и о газете Лусто. Люсьен небрежно играл
рукописью "Маргариток".
- Ты в самим деле думаешь, что Дориа прочел или давал кому-нибудь
прочесть твои сонеты?-шепнул ему Этьен.
- Само собою,- сказал Люсьен.
- Посмотри на перевязь.
Люсьен взглянул и убедился, что пометка и шнур вполне совпадали.
- Какой сонет вам более всего пришелся по вкусу? - сказал Люсьен
издателю, побледнев от гнева и досады.
- Они все замечательны, мой друг,- отвечал Дориа,- но сонет,
посвященный маргаритке, просто прелесть! Он завершается тонкой и
восхитительной мыслью. Оттого я и предвижу, какой успех будет иметь ваша
проза. Оттого-то я сейчас же и рекомендовал вас Фино. Пишите статьи, мы их
хорошо оплатим. Мечтать о славе, разумеется, очень увлекательно, но не
забывайте о существенном и берите все, что можно взять. Когда вы
разбогатеете, пишите стихи.
Поэт, боясь вспылить, выскочил из лавки: он был взбешен.
- Полно, дружок,- сказал Лусто, выходя вслед за ним,- будь спокойнее,
принимай людей такими, каковы они есть, смотри на них как на средство.
Желаешь отомстить?
- Во что бы то ни стало,- сказал поэт.
- Вот экземпляр книги Натана, мне только что ее дал Дориа; второе
издание выйдет завтра, прочти книгу и настрочи убийственную статью. Фелисьен
Верну не выносит Натана, он боится, что успех книги повредит в будущем
успеху его собственных сочинений. Люди ограниченного ума - маньяки, они
воображают, что под солнцем недостанет Места для двоих. Фелисьен
постарается, чтобы твою статью поместили в большой газете, где он работает.
- Но что можно сказать против этой книги? Она прекрасна! - вскричал
Люсьен.
- Ты неисправим! Дорогой мой, обучайся своему ремеслу,- смеясь сказал
Лусто.- Книга, будь она даже чудом мастерства, должна под твоим пером стать
пошлым вздором, произведением опасным и вредным.
- Но каким образом?
- Обрати достоинства в недостатки.
- Я неспособен на подобную проделку.
- Дорогой мой, журналист - это акробат; тебе надо
привыкать к неудобствам своей профессии. Слушай! Я добрый малый! Вот
как надо действовать в подобных обстоятельствах. Внимание, дружок! Начни с
того, что произведение превосходно, и тут ты можешь излить свою душу,
написав все, что ты и впрямь думаешь. Читатель скажет: "Критик
беспристрастен, в нем нет зависти". Итак, публика сочтет твою критическую
статью добросовестной. Заручившись уважением читателя, ты выразишь сожаление
по поводу приемов, которые подобные книги вносят во французскую литературу.
"Неужто Франция,- скажешь ты,- в области мысли не господствует над всем
миром? Доныне французские писатели из века в век направляли Европу на путь
анализа, философского мышления, благодаря могуществу стиля и блестящей
форме, в которую они облекали идеи". Тут, в угоду мещанскому вкусу, ты
скажешь похвальное слово Вольтеру, Руссо, Дидро, Монтескье, Бюффону. Ты
разъяснишь, как неумолим французский язык, ты докажешь, что он точно лаком
покрывает мысль. Ты бросишь несколько истин в таком роде: "Во Франции
великий писатель - всегда великий человек: самый язык обязывает его мыслить,
тогда как в других странах..." и так далее. Ты наглядно объяснишь свое
положение, сравнив Рабенера, немецкого моралиста и сатирика, с Лабрюйером.
Ничто так не придает важности критику, как ссылка на неизвестного
иностранного автора. Кант послужил пьедесталом Кузену. Ступив на эту почву,
ты пустишь в ход словцо, которое в сжатой форме передает и объясняет
простакам сущность творчества наших гениев прошлого века: ты определишь их
литературу как литературу идей. Вооруженный этой формулой, ты обрушишь на
голову ныне здравствующих писателей всех уже почивших знаменитостей. Ты
объяснишь, что в наши дни возникла новая литература, злоупотребляющая
диалогом (самой легкой из литературных форм) и описаниями, избавляющими от
обязанности думать. Ты противопоставишь романы Вольтера, Дидро, Стерна,
Лесажа, столь содержательные, столь язвительные, современному роману, где
все передается образами, и который Вальтер Скотт чересчур драматизировал.
Подобный жанр годен только для вымыслов. "Роман в духе Вальтера Скотта - это
жанр, а не направление", скажешь ты. Ты разгромишь этот пагубный жанр,
разжижающий мысль, пропускающий ее сквозь прокатный стан, жанр для всех
доступный: каждый может легко стать писателем этого жанра; короче, ты
назовешь этот жанр литературой образов. Затем ты обратишь все эти доводы
против Натана, доказав, что он простой подражатель и что у него лишь
видимость таланта. Высокий выразительный стиль восемнадцатого века чужд его
книге, ты докажешь, что автор подменил чувства событиями; движение-де еще не
есть жизнь, картина - не есть мысль! Побольше таких сентенций, публика их
подхватывает. Несмотря на достоинства произведения, ты все же признаешь его
роковым и пагубным, ибо оно открывает для толпы двери в храм Славы, и ты
провидишь в будущем целую армию писак, стремящихся подражать столь легкой
форме. Тут ты можешь предаться стенаниям и жалобам по поводу упадка вкуса и
вскользь воздашь хвалу Этьену, Жуй, Тиссо, Госсу, Дювалю, Жэ, Бен-жамену
Констану, Эньяну, Баур-Лормиану, Вильмену, корифеям партии либеральных
бонапартистов, под покровительством коих находится газета Верну. Ты
покажешь, как эта доблестная фаланга противостоит вторжению романтиков,
защищает идеи и стиль против образа и пустословия, продолжает традиции
Вольтера и выступает против школы английской и школы немецкой, подобно тому
как семнадцать ораторов левой ведут борьбу за народ против крайней правой.
Под защитой этих имен, уважаемых огромным большинством французов, которые
всегда будут на стороне левой оппозиции, ты можешь раздавить Натана,
творение которого, хотя оно и таит в себе высокие красоты, все же дает во
Франции право гражданства литературе, лишенной идей. Затем речь пойдет уже
не о Натане, не об его книге- понимаешь? - но о славе Франции. Долг честного
и мужественного критика горячо противодействовать иностранным вторжениям. И
тут ты польстишь подписчику. Скажешь, что французский читатель - тонкий
знаток, что его не так-то легко обмануть. Если издатель, по каким-либо
причинам, в которые ты не желаешь входить, рекламирует негодную книгу,
разумные читатели поспешат исправить ошибки пяти сотен простаков,
представляющих их передовые отряды. Ты скажешь, что книгопродавец, которому
посчастливилось распродать первое издание, проявил излишнюю отвагу,
решившись переиздать книгу, и ты выразишь сожаление, что столь опытный
издатель так плохо знает состояние умов в нашей стране. Вот тебе основы.
Приправь эти рассуждения язвительными остротами, и Дориа поджарится на углях
твоей статьи. Но не забудь в заключение пожалеть о заблуждениях Натана, как
человека, которому современная литература будет обязана прекрасными
творениями, ежели он сойдет с ложного пути.
Люсьен, затаив дыхание, слушал речи Лусто: под влиянием откровений
журналиста упала пелена с его глаз, он открыл литературные истины, о которых
и не подозревал.
- Но ведь то, что ты сказал,- вскричал он,- умно и справедливо!
- А иначе разве можно было бы пробить брешь в книге Натана?-сказал
Лусто.- Вот тебе, дружок, первая форма статей, предназначенных для разгрома
произведения. Это критический таран. Но есть и другие формы! Всему
обучишься. Когда тебе прикажут говорить о человеке, которого ты не любишь, а
владелец газеты, в силу необходимости, принужден дать о нем отзыв, ты
прибегнешь к тому, что мы называем редакционной статьей. В заголовке ставят
название книги, данной на отзыв; статью начинают общими фразами,- тут можно
говорить о греках, о римлянах, а затем в конце сказать: "Эти соображения
обязывают нас обсудить книгу такого-то, что и послужит темой второй нашей
статьи". А эта вторая статья так и не появится. И вот книга задушена двумя
обещаниями. В настоящем случае тебе надо написать статью не против Натана,
но против Дориа; значит, требуется таран. Для хорошей книги таран безвреден,
дурную книгу он пробьет до самой сердцевины; в первом случае он бьет только
по издателю; во втором оказывает услугу публике. Эти формы литературной
критики применяются также в критике политической.
Жестокий урок Этьена вскрыл все тайны журналистики, и впечатлительный
Люсьен с удивительной ясностью понял сущность этого ремесла.
- Поедем в редакцию,- сказал Лусто,- мы там встретим наших друзей и
условимся, как повести атаку против Натана; ты увидишь, они будут хохотать.
Приехав в улицу Сен-Фиакр, они поднялись в мансарду, где составлялась
газета, и Люсьен был удивлен, восхищен, увидев, с какой радостью его
товарищи приняли предложение разгромить книгу Натана. Гектор Мерлен взял
листок бумаги и написал следующие строки, предназначавшиеся для его газеты:
Вторым изданием выходит книга г-на Натана. Мы полагали умолчать об этом
сочинении, но его мнимый успех принуждает нас поместить статью не столько о
самой книге, сколько о новых направлениях в нашей литературе.
В "Отделе юмора" для ближайшего номера Лусто поместил заметку:
Книгоиздатель Дориа выпускает вторым изданием книгу г. Натана. Разве
ему не ведома судейская аксиома: "Non bis in idem?"1 Отважным неудачникам
слава!
Речи Лусто были для Люсьена подобны факелу, желание отомстить Дориа
заступило место и совести и вдохновения. Три дня он не отрываясь работал над
статьей в комнате Корали, сидя перед камином; Береника ему прислуживала,
притихшая и внимательная, Корали оберегала его покой. Наконец Люсьен набело
переписал критическую статью, занявшую почти три столбца и отмеченную
высокими качествами. Он поспешил в редакцию: было девять часов вечера. Он
застал там сотрудников и прочел им свой труд. Все слушали серьезно.
Фелисьен, не сказав ни слова, взял рукопись и сбежал вниз по лестнице. "
- Что с ним? -вскричал Люсьен.
- Он понес твою рукопись в типографию,- сказал Гектор Мерлен,- это верх
мастерства, слова не выкинешь, строчки не прибавишь.
- Тебе только укажи путь!-сказал Лусто.
- Желал бы я видеть, какую мину состроит Натан, прочтя завтра вашу
статью,- сказал другой сотрудник, сияя от удовольствия.
- С вами опасно ссориться,- сказал Гектор Мерлен.
- Хлестко?-с живостью спросил Люсьен.
- Блонде и Виньон упадут в обморок,- сказал Лусто.
- А я еще написал для вас статейку; в случае удачи можно дать целую
серию этого жанра.
- Прочти,- сказал Лусто.
И Люсьен прочел одну из тех прелестных статей, создавших благоденствие
газетки, где он на двух столбцах описывал какую-нибудь подробность парижской
жизни, рисовал какой-либо портрет, тип, обычное явление или курьез. Эта
проба пера, озаглавленная "Парижские прохожие", была выполнена в новой и
своеобразной манере, где мысль рождалась от звучания слов и блеск наречий и
прилагательных возбуждал внимание. Эта статья так же отличалась от серьезной
и вдумчивой статьи о Натане, как "Персидские письма" отличаются от "Духа
законов".
1 Дважды за одну вину не карают (лат,).
- Ты прирожденный журналист,- сказал Лусто.- Статья пойдет завтра.
Писать можешь сколько душа пожелает.
- Ну! - сказал Мерлен.- Дориа в ярости от двух снарядов, которые мы
метнули в его лавку. Я только что от него; он изрыгал проклятия, срывал
злобу на Фино; ведь тот ему сказал, что газету он продал тебе. А я, отведя
его в сторонку, сказал ему на ухо: "Маргаритки" вам дорого обойдутся! К вам
приходит талантливый человек, а вы его выпроваживаете. Мы же встречаем его с
распростертыми объятиями!"
- Дориа как громом будет поражен статьей, которую мы только что
прослушали,- сказал Лусто Люсьену.- Видишь, дружок, что такое газета? А твое
отмщение идет своим чередом! Барон Шатле утром спрашивал твой адрес: ведь
сегодня напечатана убийственная для него статья, бывший щеголь потерял
голову: он в отчаянье. Ты не читал газеты? Статья препотешная. Вот, читай:
"Погребение Цапли, оплакиваемой Выдрой". В свете госпожу де Баржетон зовут
не иначе, как Выдра, а Шатле прозвали: Барон Цапля.
Люсьен взял газету и не мог без смеха прочесть этот шуточный шедевр
Верну.
- Они сдадутся,- сказал Гектор Мерлен.
Люсьен принял живое участие и составлении острот и заметок для газеты;
болтали, курили, рассказывали о событиях дня, подшучивали над товарищами,
подмечая смешные или своеобразные черты их характера. Эта в высшей степени
остроумная, злая, шутливая беседа познакомила Люсьена с литераторами и
литературными нравами.
- Покамест набирают газету,- сказал Лусто,- мы обойдем театры, я тебя
представлю контролерам и введу за кулисы всех тех театров, которые тебе
поручены; потом мы навестим Флорину и Корали в Драматической панораме и
подурачимся в их уборных.
И они рука об руку пошли из театра в театр, где Люсьена уже принимали
как сотрудника газеты; директора говорили ему любезности, актрисы умильно на
него поглядывали, ибо все они знали, какую роль сыграла его статья в судьбах
Флорины и Корали, получивших приглашение - одна в Жимназ на двенадцать тысяч
франков в год, другая в Панораму на восемь тысяч франков. То были скромные
овации, возвеличившие Люсьена в его собственных глазах и укрепившие его
уверенность в своем могуществе.
В одиннадцать часов оба друга появились в Драматической панораме, и
Люсьен держал себя столь непринужденно, что вызывал восхищение. Там был
Натан. Натан протянул руку Люсьену, и тот пожал ее.
- Итак, владыки мои,- сказал он, глядя на Люсьена и Лусто,- вы желаете
меня зарезать?
- Подожди до завтра, мой дорогой, ты увидишь, как Люсьен тебя разнес!
Поверь, будешь доволен. Когда критика настолько серьезна, как у него, книга
только выигрывает.
Люсьен покраснел от стыда.
- Полный разгром5 - спросил Натан.
- Ничуть,- сказал Лусто.
- Значит, ничего дурного? - продолжал Натан.- Гектор Мерлен говорил в
фойе Водевиля, что насмерть.
- Пускай говорит, а вы потерпите до завтра,- вскричал Люсьен, спасаясь
бегством в уборную Корали вслед за актрисой, одетой в обворожительный
испанский наряд и в ту минуту уходившей со сцены
На другой день, когда Люсьен завтракал с Корали, он услышал мягкий шум
колес, возвещавший, что в их пустынную улицу въехал элегантный экипаж, и
лошадь, судя по рыси и сноровке останавливаться, несомненно, была
чистокровной породы. В окно Люсьен и в самом деле увидел великолепную
английскую лошадь. Дориа бросил вожжи груму и взбежал на крыльцо
- Издатель! - воскликнул Люсьен, взглянув на свою возлюбленную.
- Попроси обождать,- живо приказала Корали Беренике.
Люсьен улыбнулся самоуверенности юной девушки, столь удивительно
вошедшей в его интересы; он обнял ее от чистого сердца: она поступила умно.
Проворство наглого книгопродавца, нежданное унижение этого князя
шарлатанов было вызвано обстоятельствами, ныне почти забытыми,- настолько
изменились условия книжного дела за пятнадцать лет Начиная с 1816 по 1827
год, до той поры, когда литературные кабинеты, открытые сначала лишь для
чтения газет и журналов, стали за известную плату давать на прочтение
книжные новинки и когда нажим налоговой системы на периодическую печать
породил в ней отделы объявлений, книжной торговле не оставалось иного пути
для публикаций, как включать их в текст статьи, либо печатать в виде
фельетона, или даже
среди основного материала газеты. До 1822 года французские газеты
выходили в листах небольшого размера, и самые крупные из них едва превышали
размеры малой прессы наших дней. Чтобы противостоять тирании журналистов,
Дориа и Лавока первые изобрели афиши, привлекая внимание Парижа причудливым
шрифтом, яркой раскраской, заставками, позже литографиями, обратившими афиши
в подлинную поэму для глаз и зачастую в обман, опустошительный для кошелька
любителей. Афиши отличались таким удивительным разнообразием, что пленили
одного из маньяков, именуемых коллекционерами, и он стал обладателем полного
собрания парижских афиш. Этот способ оповещения вначале довольствовался
окнами парижских лавок, витринами на бульварах, но позже охватил всю Францию
и, наконец, был вытеснен объявлениями. Однако ж афиша все еще бросается в
глаза, тогда как объявление, а часто и сама книга уже давно забыты; ей дана
долгая жизнь, особенно с тех пор как придумали рисовать афиши на стенах
зданий. Объявление, доступное каждому при условии оплаты наличными и
обратившее четвертую страницу газеты в поле, равно плодоносное и для казны,
и для спекулянтов, родилось под гнетом гербовых, почтовых сборов и залогов.
Ограничения печати, изобретенные во времена Виллеля, который мог бы убить
спекуляцию, сделав издание газет общедоступным, сыграли, наоборот, роль
некоего преимущества, ибо основание новой газеты стало почти невозможным.
Итак, в 1821 году газеты были вершителями судьбы всех творений мысли и
издательских предприятий. Объявление в несколько строк, втиснутых в хронику
парижских происшествий, стоило бешеных денег. Интриги в конторах редакций и
вечером на поле сражения - в типографиях, в тот час, когда уже верстается
номер газеты и наспех решают вопрос, поместить или выбросить ту или иную
статью,- приняли такие размеры, что богатые книжные фирмы были принуждены
нанимать литераторов для составления заметок, где немногими словами надо
было сказать многое. Эти безвестные журналисты, оплачиваемые лишь по
напечатании их материала, часто всю ночь просиживали в типографии, наблюдая,
пойдет ли большая статья, принятая бог весть каким путем, или же несколько
строчек, получивших с той поры название рекламы. Ныне нравы в литературном
мире и книжном деле столь резко изменились, что многие почитают за вымысел
те огромные усилия, те подкупы, подлости, происки, какими добивались этих
реклам издатели
и авторы - мученики славы, каторжники, приговоренные пожизненно к
погоне за успехом. Обеды, ласкательства, подношения - все пускалось в ход в
угоду журналистам. Вот анекдот, который лучше, нежели все уверения, осветит
тесный союз критики и книгоиздательства.
Человек с выспренним слогом, метивший в государственные деятели, в дни
своей молодости, будучи сотрудником одной крупной газеты и большим
волокитой, стал баловнем известного издательства. Однажды в воскресенье на
даче, где богатый издатель угощал именитых сотрудников газет, хозяйка дома,
молодая и красивая, увела прославленного писателя в парк. Старший служащий
фирмы, холодный, важный, аккуратный немец, всецело погруженный в дела,
прогуливался рука об руку с фельетонистом, обсуждая какое-то предприятие;
беседуя, они вышли из парка и оказались на опушке леса. В глубине чащи немец
заметил нечто, напоминавшее его хозяйку; он поднес к глазам лорнет, сделал
знак юному спутнику молчать и бесшумно удалиться.
- Что вы увидели?-спросил фельетонист.
- Почти ничего,- отвечал он.- Наша большая статья прошла. Завтра в
"Деба" у нас будет по меньшей мере три столбца.
А вот и другой факт, объясняющий могущество реклам. Книга Шатобриана о
последнем Стюарте валялась на складе, как залежавшийся товар.
Одна-единственная статья в "Журналь де Деба", написанная неким молодым
человеком, помогла распродать книгу в неделю. В те времена, чтобы прочесть
книгу, требовалось ее купить, а не взять в библиотеке, и некоторые
либеральные произведения, расхваленные всеми оппозиционными листками,
расходились в десяти тысячах экземпляров,- правда, тогда еще не было
бельгийской контрафакции. Нападки друзей Люсьена и его статья могли сорвать
продажу книги Натана. Для Натана это был лишь вопрос самолюбия, он ничего не
терял, книга была оплачена; но Дориа мог потерять тридцать тысяч франков. В
самом деле, торговля так называемыми новинками сводилась к коммерческой
теореме: стопа чистой бумаги стоит пятнадцать франков, напечатанная, она
стоит или сто су, или сто экю в зависимости от успеха. Статья за или против
часто разрешала в ту пору этот финансовый вопрос. Итак, Дориа, которому
необходимо было продать пятьсот стоп, поспешил сдаться на милость Люсьена.
Из султана издатель обратился в раба. Ему пришлось несколько подождать, он
ворчал, шумел по мере сил, вступал в переговоры с Береникой и, наконец, был
допущен к Люсьену. Спесивый издатель уподобился угодливому царедворцу,
явившемуся на прием ко двору, но все же он еще не вполне освободился от
обычного для него чванства и грубости.
- Не беспокойтесь, мои милые,- сказал он.- Как они трогательны! Два
голубка!.. Право, вы похожи н^ голубков! Кто мог бы сказать, мадемуазель,
что этот красавец с лицом юной девушки - настоящий тигр; у него стальные
когти, он разрывает репутации, как ему подобало бы разрывать пеньюары, когда
вы не спешите их сбросить.
И он расхохотался, не кончив шутки.
- Друг мой...- сказал он, продолжая свой монолог и подсаживаясь к
Люсьену.- Мадемуазель, я - Дориа,- сказал он, прерывая самого себя.
Книгопродавец почел необходимым выстрелить, как из пистолета, своим
именем, находя, что Корали оказывает ему недостаточно любезный прием.
- Сударь, вы завтракали? Не желаете ли составить компанию? - сказала
актриса.
- О, беседа за столом идет веселее,- отвечал Дориа.- Притом, принимая
ваше приглашение, я вправе просить вас откушать у меня вместе с моим другом
Люсьеном, ибо нам следует теперь жить душа в душу.
- Береника! Устриц, лимонов, свежего масла и шампанского! - приказала
Корали.
- Вы человек умный и, конечно, понимаете, что, собственно, меня к вам
привело,- сказал Дориа, глядя на Люсьена.
- Вы желаете купить мой сборник сонетов?
- Совершенно верно,- отвечал Дориа.- Прежде всего сложим оружие, как
вы, так и я.
Он вынул из кармана элегантный бумажник, достал три банковых билета в
тысячу франков каждый, положил их на тарелку и с церемонным поклоном поднес
Люсьену, сказав:
- Вы довольны?
- Да,- сказал поэт, преисполнившись неизъяснимого блаженства при виде
столь баснословной суммы.
Люсьен овладел собою, но он готов был петь, прыгать, он поверил в
волшебную лампу чародеев, короче, он поверил в свой гений.
- Итак, "Маргаритки", само собою, мои,- сказал издатель,- но вы не
станете нападать на мои издания?
- "Маргаритки" ваши, но я не могу продать мое перо, оно принадлежит
моим друзьям так же, как их перья принадлежат мне.
- Но ведь теперь вы мой автор. Мои авторы - мои друзья. Вы не пожелаете
вредить моим
...Закладка в соц.сетях
