Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
...но,- сказал Фино.
- Мы могли бы обнародовать научные диссертации о всех видах змиев,
таящихся в сердце и корпусе человеческом, и затем перейти к дипломатическому
корпусу,- сказал Лусто.
- Мы могли бы доказать, что некий змий притаился и в этом бокале, под
вишнями в спирту,- сказал Верну.
- Ив конце концов вы бы этому поверили,- сказал Виньон дипломату.
- Господа, не выпускайте своих когтей - восклицал герцог де Реторе.
- Влияние, могущество газеты лишь на своем восходе,- сказал Фино.-
Журналистика еще в детском возрасте, она вырастет; через десять лет все
будет подлежать гласности. Мысль все озарит, она...
- Она все растлит,- сказал Бленде, перебивая Фано.
- Совершенно верно,- сказал Клод Виньон.
- Она будет возводить на престол королей,- сказал Лусто.
- И низвергать монархии,- сказал дипломат.
- Итак,- сказал Блонде,- если бы пресса не существовала, ее не
следовало бы изобретать! Но она существует, мы ею живем.
- Она вас и погубит,- сказал дипломат.- Разве вы не видите, что
господство масс, ежели предположить, что вы их просвещаете, затруднит
возвышение личности, что, сея зерна самосознания в умах низших классов, вы
пожнете бурю и станете первыми ее жертвами? Что в Париже сокрушают прежде
всего? .
- Уличные фонари,- сказал Натан,- но мы чрезвычайно скромны и этого не
опасаемся; самое большее, вы дадим трещину.
- Вы народ чересчур остроумный и ни одному правительству не дадите
укрепиться,- сказал посол.- Иначе вы своими перьями завоевали бы Европу,
тогда как не могли ее удержать мечом.
- Газета - зло,- сказал Клод Виньон.- Зло можно было бы обратить в
пользу, но правительство желает с ним бороться. Пусть попробует. Кто
потерпит поражение? Вот вопрос.
- Правительство,- сказал Блонде.- Я всегда буду это утверждать. Во
Франции остроумие превыше всего, и газеты обладают тем, что превыше
остроумия всех вместе взятых остроумцев,- лицемерием Тартюфа.
- Блонде, Блонде, поосторожнее! - сказал Фино.- Здесь сидят наши
подписчики.
- Ты владелец одного из таких складов ядовитых веществ, ты и трепещи;
но я смеюсь над нашими лавочками, хотя и живу ими.
- Блонде прав,- сказал Клод Виньон,- газета, вместо того чтобы
возвыситься до служения обществу, стала орудием в руках партий; орудие
обратили в предмет торговли; и, как при любом торгашестве, не стало ни стыда
ни совести. Всякая газета, как сказал Блонде,- это лавочка, где торгуют
словами любой окраски, по вкусу публики. Издавайся газета для горбунов, и
утром и вечером доказывалась бы красота, доброта, необходимость людей
горбатых. Газета существует не ради того, чтобы направлять общественное
мнение, но ради того, чтобы потворствовать ему. И недалек час, когда все
газеты станут вероломны, лицемерны, бесчестны, лживы и смертоносны; они
станут губить мысль,
доктрины, людей, и в силу этого будут процветать. У них преимущество
всех отвлеченных существ: зло будет совершено, и никто в том не будет
повинен. Я, Виньон, ты, Лусто, ты, Блонде, и ты, Фино, будем Аристидами,
Платонами, Катонами, мужами Плутарха, мы все будем невиновны, мы омоем руки
от всякой скверны. Наполеон назвал причину этого нравственного, а ежели
угодно, безнравственного явления - вот великолепные слова, подсказанные ему
изучением деятельности Конвента: "Коллективные преступления ни на кого не
возлагают ответственности". Газета может позволить себе самые гнусные
выходки, и никто из виновников не сочтет себя лично запятнанным.
- Но власть издает карательные законы,- сказал дю Брюэль,- они уже
подготовляются.
- Б-ба!-сказал Натан.- Что же может сделать закон против французского
остроумия, самого ядовитого из всех ядовитых веществ?
- Идеи могут быть обезврежены только идеями,- продолжал Виньон.- Только
террор и деспотизм могут уду- . шить французский гений; наш язык чудесно
приспособлен к намекам, к выражению двойного смысла вещей. Чем жестче будут
законы, тем разрушительнее будет сила остроумия, как взрывы пара в котле с
закрытым предохранительным клапаном. Допустим, король сделает что-либо для
блага страны; если газета настроена против короля, все будет приписано
министру, и обратно. Если газета измыслила наглую клевету, она сошлется на
неверные сведения. Если оскорбленный ею человек вздумает жаловаться, она
попросит простить ей вольность. Если подадут в суд, она будет возражать, что
от нее не требовали опровержения; но, ежели бы потребовали опровержения,
натолкнулись бы на отказ в шутливой форме,- она сочтет свое преступление
вздором. Наконец, она высмеет свою жертву, если та восторжествует. Ежели
газете случится понести наказание, заплатить слишком крупный штраф, она
представит жалобщика врагом свободы, родины и просвещения. Она скажет, что
такой-то, допустим, вор, а потом разъяснит, что он самый честный человек в
королевстве. Итак, ее преступление- милая шутка! Ее обидчики - чудовища! И в
ее власти, в тот или иной срок, заставить людей, читающих газету, всему
поверить. Затем все, что ей не по нраву, окажется непатриотичным, и она
всегда будет права. Она обратит религию против религии, хартию против
короля; она вышутит судебные власти, когда те ее затронут, и станет их
восхвалять, когда они будут потакать страстям толпы. Чтобы привлечь
подписчиков, она сочинит самые трогательные сказки, будет паясничать, точно
Бобеш перед балаганом. Газета ради хлесткого слова не пожалеет родного отца,
v_ только бы заинтересовать или позабавить читателей. Она уподобится актеру,
который в бутафорскую урну положил прах своего сына, чтобы на сцене плакать
настоящими слезами, или возлюбленной, готовой пожертвовать всем ради своего
милого.
- Словом, это народ in folio! 1 - вскричал Блонде, прерывая Виньона.
- Народ лицемерный и лишенный великодушия,- продолжал Виньон,- он
изгонит из своей среды талант, как афиняне изгнали Аристида. Мы увидим, что
газеты, руководимые вначале честными людьми, попадут в руки людей
посредственных, эластичных, как гуттаперча, отличающихся податливостью и
малодушием - качествами, которых недостает гению, либо в руки лавочников,
достаточно богатых, чтобы покупать наше перо. Мы уже наблюдаем нечто
подобное. Но через десять лет любой мальчишка, вышедший из коллежа, возомнит
себя великим человеком, он взберется на газетный столбец, чтобы надавать
пощечин своим предшественникам; он стащит их оттуда за ноги, чтобы занять их
место. Наполеон был прав, надев на печать намордник. Держу пари, что
оппозиционные листку, когда им удастся провести своих людей в правительство,
сбросят его при помощи тех же доводов и тех же статей, какие нынче
выдвигаются против короля, и это не замедлит случиться, как только новое
правительство в чем-либо им откажет. Чем больше будет поблажек журналистам,
тем требовательнее станут газеты. На смену журналистам-выскочкам придут
журналисты голодные, нищие. Язва неисцелима, она станет еще злокачественнее,
еще нестерпимее; и чем более будет угнетать зло, тем безропотнее будут его
сносить до той поры, когда из-за обилия газет произойдет вавилонское
столпотворение. Мы все, сколько тут нас есть, знаем, что в отсутствии
чувства благодарности газеты перещеголяют королей, в спекуляциях и расчетах
они перещеголяют самых грязных торгашей, и они пожрут наше дарование,
принуждая нас каждое утро продавать экстракт нашего мозга; но мы все будем
работать для них, как рабочие на ртутных рудниках, зная, как и они, что нас
ждет смерть. Вот там,
1 Буквально- в лист (лат.)-.
Подле Корали, сидит молодой человек... Как его имя? Люсьен! Он красив,
он поэт и, что для него важнее, умный человек; и что ж, он вступит в грязный
притон продажной мысли, именуемый газетами, он расточит свои лучшие замыслы,
иссушит мозг, развратит душу, ступит на путь анонимных низостей, которые в
словесной войне заменяют военные хитрости, грабежи, поджоги и переходы в
другой лагерь, по обычаю кондотьеров. Когда же он, подобно тысяче других,
растратит свой прекрасный талант на потребу пайщиков газеты, эти торговцы
ядом предоставят ему умирать от голода, если он будет жаждать, и от жажды,
если он будет голодать.
- Благодарю,- сказал Фино.
- Но, боже мой,- сказал Клод Виньон,- я все это знаю, я сам в каторге,
а появление нового каторжника меня радует. Блонде и я, мы выше таких-то и
таких-то спекулирующих на наших талантах, и тем не менее они всегда будут
нас эксплуатировать. Под нашим интеллектом скрыто сердце, нам недостает
жестоких свойств эксплуататора. Мы ленивы, мы созерцатели, мечтатели,
ценители; развратив нашу мысль, они нас же обвинят в беспутстве!
- Я думала, что вы будете забавнее! - вскричала Флорина.
- Флорина права,- сказал Блонде,- предоставим врачевание общественных
зол шарлатанам - государственным деятелям. Как говорит Шарле: "Плевать в
колодец? Да никогда!"
- Знаете, кого напоминает Виньон? - сказал Лусто, кивнув в сторону
Люсьена.- Жирную бабу с улицы Пеликан, когда она говорит школьнику: "Милок,
ты еще слишком молод, чтобы ходить сюда..."
Острота была встречена смехом, но она пришлась по душе Корали.
Торговцы, слушая, пили и ели.
- Что за нация! Добро и зло мирно уживаются в ней,- сказал посланник
герцогу де Реторе.- Господа, вы моты, которые не в силах промотать свои
сокровища.
Итак, по милости судьбы Люсьен не мог сетовать на отсутствие
предостережений на скользком пути, ведущем в бездну. Д'Артез указал поэту
иной, благородный путь труда, стремился пробудить в нем чувства, сокрушающие
все преграды. Сам Лусто, из эгоистических побуждений, пытался оттолкнуть его
от журналистики, изображая журналистов и литераторов в истинном свете.
Люсьен не желал верить в столь глубокое растление; но он слышал стенания
журналистов, обнажающих свои язвы, он наблюдал, как они работают. Он видел,
как они анатомируют свою кормилицу, он знал их прорицания будущего. В тот
вечер их мир предстал перед ним таким, каков он есть. Перед ним раскрылась
вся глубина парижской растленности, столь ярко охарактеризованной Блюхером,
но он не отшатнулся от страшного зрелища, он в упоении наслаждался
остроумным обществом. Эти необыкновенные люди под дамасской i сталью своих
пороков, под сверкающим шлемом холодного анализа таили какое-то очарование и
были ему милее серьезных и строгих членов содружества. И тут он впервые
познал услады богатства, он познал обаяние роскоши, власть плотских
наслаждений; пробудились его прихотливые инстинкты, он впервые пил отборные
вина, вкушал от изысканных яств высшей кулинарии, он встретил посланника,
герцога и его танцовщицу в обществе журналистов, и оба вельможи воздавали
должное их страшной власти; он чувствовал неодолимое желание владычествовать
в этом мире владык, он ощущал в себе силу восторжествовать над ними. Наконец
тут была Корали, осчастливленная его небрежными словами; он изучал ее при
блеске пиршественных свечей, сквозь пар от яств и туман опьянения, и она
казалась ему совершенством, любовь сделала ее еще краше! И в самом деле эта
девушка была самой красивой и обворожительной парижской актрисой.
Содружество, этот небосвод благородного разума, должно было померкнуть перед
лицом столь сильного искушения. Тщеславие, присущее всем писателям, было
польщено одобрением знатоков: Люсьена расхвалили его будущие соперники. Два
таких торжества, как успех статьи и победа, одержанная над Корали, могли
вскружить и не столь юную голову. Покамест шла беседа, все отлично ели и еще
лучше пили. Лусто, сосед. Камюзо, несколько раз тайком подлил ему в вино
киршу и, подзадорив его самолюбие, уговорил пить побольше. Он так искусно
все это проделал, что торговец ничего не заметил, хотя и думал, что по этой
части он не менее хитер, чем журналисты. Когда были поданы сласти и пошли в
ход шампанское и ликеры, остроты приняли чересчур вольной характер.
Дипломат, человек искушенный, подал знак герцогу и танцовщице, лишь только
услышал первые вольности, возвещавшие, что эти остроумцы дойдут и до
разнузданных сцен, завершающих оргии; и все трое исчезли. Заметив, что
Камюзо совсем пьян, Корали и Люсьен, которые за ужином вели себя, как
влюбленные подростки, сбежали с лестницы и бросились в фиакр. Камюзо лежал
под сто-, лом, и Матифа решил, что он уехал вместе с актрисой; он
предоставил своим гостям курить, пить, смеяться, спорить, а сам пошел вслед
за Флориной в ее спальню. Рассвет застиг врасплох сражающихся, вернее одного
Блонде, неугомонного пьяницу: он один еще в состоянии был говорить и
предложил спящим тост во славу розовоперстой Авроры. Люсьен не привык к
парижским оргиям; разум еще служил ему, покамест он спускался с лестницы, но
на свежем воздухе он совершенно опьянел, и опьянел отвратительно. Корали и
ее горничная принуждены были втащить поэта на второй этаж прекрасного дома в
улице Вандом, где жила актриса; на лестнице Люсьен едва не лишился чувств, и
ему стало совсем скверно.
- Живей, Береника!-вскричала Корали.- Чаю! Приготовь чай!
- Ничего, это от воздуха,- лепетал Люсьен,- ведь я никогда столько не
пил.
- Бедный мальчик! Он невинен, как агнец,- сказала Береника, толстая
нормандка, столь же дурная собою, сколь хороша была Корали.
Наконец Люсьен, сам того не ведая, очутился в постели Корали. При
помощи Береники актриса заботливо и любовно, как мать раздевает ребенка,
раздела своего поэта, который все твердил:
- Ничего! Это от воздуха! Благодарю, мама!
- Как он мило говорит "мама"! - вскричала Корали, целуя его волосы.
- Какая радость любить такого ангела! И где вы его поймали? Я не
думала, что мужчина может быть так красив,- сказала Береника.
Люсьену хотелось спать, он не понимал, где он, и ничего не видел.
Корали дала ему выпить несколько чашек чаю, затем оставила его в покое.
- Ни привратница, ни кто-либо другой нас не видел? - спросила Корали.
- Нет, я вас ждала.
- Виктория ничего не знает?
- Откуда же ей знать! -сказала Береника.
Десять часов спустя, около полудня, Люсьен пробудился под взглядом
Корали, любовавшейся спящим. Поэт это почувствовал. Актриса была все в том
же прекрасном, но отвратительно испачканном платье, и она желала сохранить
его как реликвию. Люсьен узнал преданность, чуткость истинной любви,
ожидающей награды; он взглянул на Корали. Корали быстро разделась и, как
змейка, скользнула к Люсьену. В пять часов поэт спал, убаюканный
божественными наслаждениями; он мельком видел комнату актрисы,
восхитительное творение роскоши, всю белую и розовую, целый мир чудес и
неизъяснимого изящества, превосходивших все, чему Люсьен дивился у Флорины.
Корали уже встала. Она должна была в семь часов быть в театре, где ей
предстояло выступать в роли андалузки. Она пожелала еще раз взглянуть на
своего поэта, заснувшего среди утех, она была в упоении и не смела предаться
этой благородной любви, что, соединяя чувственность и сердце, сердце и
чувственность, воспламеняет и то и другое. В этом обоготворении любимого,
когда два земные существа чувствуют себя на небесах, слитыми воедино
любовью, было оправдание Корали. И кому бы не послужила оправданием
сверхчеловеческая красота Люсьена? Опустившись на колени, Корали смотрела на
спящего, счастливая самой любовью; актриса чувствовала себя освященной ею.
Эти радости были нарушены Береникой.
- Камюзо пришел! Он знает, сударь, что вы здесь! - вскричала она.
Люсьен встал и, по врожденному великодушию, решил пойти на все, лишь бы
не повредить Корали. Береника откинула занавес. Люсьен очутился в прелестной
уборной; Береника и ее госпожа с удивительной быстротой перенесли туда его
одежду. Негоциант уже входил в комнату, как вдруг взгляд Корали упал на
сапоги поэта. Береника тайком почистила их и поставила посушить у камина.
Служанка и госпожа забыли про эти уличающие сапоги. Береника ушла,
обменявшись с хозяйкой тревожным взглядом. Корали опустилась на козетку,
пригласив Камюзо сесть в кресло напротив нее. Добряк, обожавший Корали,
глядел на сапоги, не смея глаз поднять на свою любовницу.
"Должен ли я рассердиться из-за этой пары сапог и бросить Корали? Это
значит рассориться попусту. Сапоги есть везде. Конечно, было бы лучше, если
бы эти сапоги красовались на выставке у сапожника или разгуливали по
бульварам, надетые на мужские ноги. Однако, очутившись здесь, они и при
отсутствии ног отнюдь не свидетельствуют о верности. Правда, мне пятьдесят
лет, я должен быть слеп, как сама любовь".
Малодушный монолог был неизвинителен. Пара сапог не походила на
нынешние полусапожки, которые человек
рассеянный мог бы и не заметить: сапоги были во вкусе того времени,
высокие сапоги с кисточками, весьма элегантные, из тех, чей блеск особенно
ослепителен на фоне светлых панталон и в которых предметы отражаются, как в
зеркале. Итак, сапоги кололи глаза почтенному торговцу шелками, и, скажем
прямо, они кололи ему и сердце.
- Что с вами? -спросила его Корали.
- Ничего,- отвечал он.
- Позвоните,- сказала Корали, издеваясь над малодушием Камюзо,-
Береника,- сказала она нормандке, когда та вошла,- дайте мне крючки, я еще
раз примерю эти проклятые сапоги. Не забудьте принести их вечером ко мне в
уборную.
- Как!.. Это ваши сапоги?..- сказал Камюзо, вздохнув с облегчением.
- А что же вы думали?-спросила она высокомерно.- Грубое животное, уж не
вообразили ли вы?.. Ах! Он, конечно, вообразил, что...- сказала она
Беренике.- Какова потеха! В новой пьесе у меня мужская роль, а я никогда не
носила мужского костюма. Театральный сапожник принес сапоги, чтобы я
приучилась ходить в них, покамест сошьют новые, по ноге; я уже пыталась их
примерить, но я так с ними измучилась! А все же надо еще раз попробовать.
- Не надевайте, если вам в них не по себе,- сказал Камюзо, которому
было не по себе от этих сапог.
- Мадемуазель,- сказала Береника,- бросьте вы их, ради чего вам мучить
себя? Она сейчас только что плакала из-за них, сударь! Будь я мужчиной, у
меня никогда бы любимая женщина не плакала. Я бы ей заказала сапожки из
тончайшего сафьяна. Дирекция у нас такая скаредная! Вы сами должны, сударь,
заказать...
- Да, да,- сказал негоциант.- Когда вы встали? - спросил он Корали.
- Только что. Я воротилась в шесть часов, искала вас повсюду, из-за вас
держала карету целых семь часов. Вот ваша заботливость! Позабыть обо мне
ради бутылок! Я должна себя поберечь; покуда "Алькальд" делает сборы, у меня
все вечера будут заняты. Я не желаю, чтобы статья молодого человека
оказалась вздором.
- Мальчик красив,- сказал Камюзо.
- Неужели? Я не люблю таких мужчин, они слишком похожи на женщин; и
притом они не умеют любить; не то, что вы, старые дурачины, торгаши! Ведь вы
умираете от скуки.
- Сударь, вы откушаете вместе с мадемуазель? - спросила Береника.
- Нет, у меня скверно во рту.
- Вчера вы порядком были навеселе. Ах, папаша Камюзо! Во-первых, я не
люблю, когда пьют...
- Ты должна сделать подарок этому молодому журналисту,- сказал
негоциант.
- Право! Я предпочитаю дарить, нежели делать то, что делает Флорина.
Фи! Несносный человек, подите прочь или преподнесите карету, чтобы мне даром
не терять времени.
- Вы завтра же получите карету и поедете в ней на обед с директором в
"Роше де Канкаль". В воскресенье новой пьесы давать не будут.
- Пойдемте, мне надо пообедать,- сказала Корали,
уводя Камюзо.
Часом позже Люсьена освободила Береника, подруга детства Корали,
женщина столь же ловкая и сообразительная, сколь и дородная.
- Подождите здесь. Корали вернется одна. Она и вовсе спровадит Камюзо,
если он вам станет досаждать,- сказала Береника Люсьену.- Но вы радость ее
сердца, вы сущий ангел, и вы не пожелаете ее разорить. Она мне сказала, что
решила все бросить, уйти из этого рая и жить с вами в мансарде. Ах, ревнивцы
и завистники уже сказали ей, что у вас нет ни гроша, что вы живете в
Латинском квартале! Я, видите ли, вас не брошу, я буду вести ваше хозяйство.
Но я хочу утешить бедную девочку. Не правда ли, сударь, вы слишком умны,
чтобы натворить глупостей? Ах, вы скоро поймете: с этим толстяком она -
настоящий труп, а вы для нее - нежно любимый возлюбленный, божество, ради
вас она душу отдаст. Если бы вы знали, как мила моя Корали, когда я с ней
репетирую ее роли! Сколько в ней детской прелести! Она заслуживает, чтобы
бог послал ей одного из своих ангелов: ведь она разочарована в жизни. Она
была несчастна в детстве, мать ее била, а потом продала! Да, сударь, родная
мать продала собственное дитя! Будь у меня дочь, я ухаживала бы за ней, как
за моей Корали, я считаю ее своим ребенком. И вот впервые настало для нее
хорошее время, в первый раз ей так хлопали. Вы что-то там написали, так вот
на второе представление наняли славную клаку. Покуда вы спали, приходил
Бролар условиться с Корали.
- Кто такой Бролар?-спросил Люсьен; ему показалось, что он уже слышал
это имя.
- Начальник клакеров, он советовался с Корали, в каких местах роли ее
вызывать. Флорина хоть и выдает себя за подругу Корали, однако может сыграть
какую-нибудь скверную шутку и приписать успех всецело себе. На Бульварах
только и говорят, что о вашей статье. Ну, что за постель, просто
княжеская!..- сказал она, оправляя кружевное покрывало.
Она зажгла свечи. При зажженных свечах ошеломленный Люсьен и впрямь
поверил, что он в чертоге из волшебных сказок "Сокровищницы фей". Для
убранства спальни, для занавесей Камюзо выбрал драгоценнейшие ткани
"Золотого кокона". Поэт ступал по королевскому ковру. Палисандровое дерево
отражало трепещущий свет, преломлявшийся в резьбе украшений. Камин из белого
мрамора блистал безделушками баснословной ценности. На полу, подле постели,
лежал коврик из лебяжьего пуха, отороченный куницей. Черные бархатные
туфельки, подбитые алым шелком, сулили радости поэту "Маргариток".
Прелестная лампа спускалась с потолка, обтянутого шелком. Повсюду, в дивных
жардиньерках, Виднелись изысканные цветы: нежный белый вереск, благоуханные
камелии. Все здесь являло воплощенный образ невинности. Как можно было
вообразить здесь актрису и театральные нравы? Береника заметила смятение
Люсьена.
- Не правда ли, мило?-сказала она вкрадчивым голосом.- Не лучше ли
любить здесь, нежели на чердаке? Не потворствуйте ее безрассудству,-
добавила она, подкатывая к Люсьену великолепный столик, уставленный яствами,
которые припрятаны были от обеда хозяйки, чтобы повариха не догадалась о
присутствии любовника.
Люсьен отлично пообедал; обед был подан Береникой на чеканном серебре,
на расписном фарфоре-по луидору за тарелку. Роскошь обстановки взволновала
его душу, подобно тому как уличная девка волнует школьника обнаженными
прелестями и ногами в белых чулках, обтягивающих икры.
- Вот счастливец Камюзо! - вскричал он.
- Счастливец? - повторила Береника.- Да он отдал бы все свое богатство,
чтобы быть на вашем месте и променять седые волосы на ваши золотые кудри.
Угостив Люсьена чудеснейшим вином, которое Бордо приберегает для
богатых англичан, она предложила ему
снова прилечь и вздремнуть в ожидании Корали; Люсьену, и верно,
хотелось понежиться в этой восхитительной постели. Береника прочла это
желание в глазах поэта и порадовалась за свою госпожу. Было десять с
половиной часов, когда Люсьен проснулся, почувствовав любящий взгляд Корали.
Она была в умопомрачительном ночном наряде. Люсьен выспался, Люсьен был пьян
лишь любовью. Береника ушла, спросив: '
- В котором часу вас завтра будить?
- В одиннадцать; завтрак подать в постель. До двух часов я никого не
принимаю.
В два часа следующего дня актриса и ее возлюбленный были одеты и вели
себя так чопорно, точно поэт приехал с визитом к особе, которой он
покровительствует. Корали выкупала, причесала, приукрасила, приодела
Люсьена; она приказала купить для него дюжину щегольских сорочек, дюжину
галстуков, дюжину носовых платков у Кольо, двенадцать пар перчаток в
кедровой шкатулке. Услышав стук экипажа около подъезда, она и Люсьен
бросились к окну. Они увидели Камюзо, выходившего из роскошной двухместной
кареты.
- Я не думала,- сказала Корали,- что можно так возненавидеть человека и
всю эту мишуру...
- Я слишком беден, я не смею обречь вас на разорение,- сказал Люсьен,
пробираясь таким путем через Кавдинское ущелье.
- Милый котеночек,- сказала она, прижимая Люсьена к груди,- значит, ты
меня любишь? Я просила господина де Рюбампре,- сказала она Камюзо,-
навестить меня утром; я полагала поехать всем вместе в Елисейские поля и
обновить карету.
- Поезжайте одни,- печально сказал Камюзо,- я не могу обедать с вами:
нынче день рождения моей жены, я и забыл об этом.
- Бедный Мюзо, как ты будешь скучать!-сказала она, бросаясь обнимать
купца.
Она опьянела от счастья, узнав, что обновит эту прелестную карету
вдвоем с Люсьеном; вдвоем поедут они в Булонский лес! И от радости она так
ласкала Камюзо, что могло показаться, будто она его любит.
- Желал бы я иметь возможность дарить вам каждый день по карете,-
сказал со вздохом несчастный Камюзо.
- Уже два часа, нам надо спешить,- сказала актриса Люсьену и, заме
...Закладка в соц.сетях
