Жанр: Классика
Утраченные иллюзии
...м рукоплесканий сказал:
- Авторы пьесы, которую мы имеем честь сегодня исполнять,- господин
Рауль и господин де Кюрси.
- Кто мог подумать! Натан соавтор пьесы!-сказал Аусто.- Теперь я не
удивляюсь, что он здесь.
- Корали! Корали!-кричал весь партер, поднявшись с мест.
Из ложи, где сидели торговцы, кто-то громовым голосом закричал:
- Флорину!
- Флорину! Корали!-подхватило несколько голосов.
Занавес взвился. Буффе появился с обеими актрисами, и Матифа и Камюзо
бросили каждой из них по венку: Корали подняла венок и протянула его
Люсьену. Для Люсьена эти два часа, проведенные в театре, пронеслись, как
сон. Кулисы, несмотря на всю их гнусность, таили в себе какое-то странное
очарование. Поэт, еще не совращенный, вдохнул там воздух распущенности и
сладострастия. Как проказа, снедающая душу, порок владычествует в этих
грязных, загроможденных машинами коридорах, где чадят масляные кенкеты. Там
жизнь утрачивает чистоту и реальность. Там смеются над вещами серьезными и
неправдоподобное кажется правдоподобным. Для Люсьена все это было
наркотиками, и Корали завершила его веселое опьянение. Люстра погасла. В
зале остались только капельдинерши, слышно было, как они собирают скамеечки
для ног и запирают ложи. Рампа, погасшая, точно сальная свеча,
распространяла смрадный запах. Занавес поднялся. Фонарь опустили с
колосников. Пошли в обход пожарные и служители. Волшебство сцены, зрелище
лож, переполненных прекрасными женщинами, потоки света, чары пышных
декораций и ослепительных нарядов сменил холод, мрак, страх. Мерзость
запустения. Невыразимое недоумение овладело Люсьеном.
- Милый, где же ты?-крикнул Лусто со сцены.- Прыгай сюда прямо из ложи.
Одним прыжком Люсьен очутился на сцене. Он едва узнал Флорину и Корали:
закутанные в салопы и плащи, в шляпах с черными вуалями, они походили на
бабочек, вновь обратившихся в личинки.
- Вы позволите мне опереться на вашу руку?-трепеща, сказала Корали.
- - С охотою,- сказал Люсьен, чувствуя, как сердце актрисы бьется под
его рукой, точно пойманная птица.
Актриса прижималась к поэту с сладострастием кошки, что, ластясь, льнет
к ногам хозяина.
- Значит, мы ужинаем вместе! - сказала она.
Все четверо вышли; у актерского подъезда, со стороны улицы Фоссе дю
Тампль, стояли два фиакра. Корали усадила Люсьена в карету, где уже сидели
Камюзо и его тесть, этот милейший Кардо. Они предложили также место дю
Брюэлю. Директор поехал с Флориной, Матифа и Лусто.
- Что за гадость эти фиакры!-сказала Корали.
- Отчего вы не держите экипажа?-заметил дю Брюэль.
- Отчего? - с досадой вскричала она.- Я не хочу об этом говорить при
господине Кардо; ведь, конечно, это он так воспитал своего зятя. Взгляните
на него, как он невзрачен и стар, а Флорентине он дает всего лишь пятьсот
франков в месяц, ровно столько, чтобы достало на квартиру, похлебку и сабо!
Старый маркиз де Рошгюд, у которого шестьсот тысяч ливров ренты, вот уже два
месяца как предлагает мне в подарок карету. Но я артистка, а не девка.
- Послезавтра у вас будет карета,- ласково сказал Камюзо,- ведь вы
никогда меня об этом не просили.
- А неужто об этом просят? И неужто любимой женщине позволяют шлепать
по грязи, не опасаясь, что она искалечит себе ноги о камни? Фи!.. Только
рыцарям торговли мила грязь на подолах платьев.
Произнося эти слова с горечью, разрывавшей у Камюзо сердце, Корали
коснулась ноги Люсьена и сжала ее своими ногами; она взяла его руку. Она
умолкла и, казалось, погрузилась в бесконечное наслаждение, вознаграждающее
эти бедные создания за все прошлые горести, за все несчастья и рождающее в
их душах поэзию, неведомую женщинам, к своему счастью не испытавшим столь
жестоких противоположностей.
- В последнем акте вы играли, как мадемуазель Марс,- сказал дю Брюэль.
- Да,- сказал Камюзо,- вначале мадемуазель Корали была, вероятно,
чем-то раздосадована; но с середины второго акта она играла восхитительно.
Вы ей наполовину обязаны своим успехом.
- А она мне наполовину своим,- сказал дю Брюэль.
- Ах, все это пустое! - сказала Корали взволнованным голосом.
В темноте актриса поднесла к губам руку Люсьена и поцеловала ее,
обливаясь слезами. Люсьен был растроган до глубины души. В смирении
влюбленной куртизанки есть какое-то ангельское величие души.
- Сударь, вы будете писать статью о пьесе,- сказал дю Брюэль, обращаясь
к Люсьену.- Вы, конечно, посвятите несколько благосклонных строк прелестной
Корали
- Да, сделайте одолжение, напишите,- сказал Камюзо заискивающим тоном.-
И я всегда готов буду вам, услужить.
- Пусть господин де Рюбампре пишет, что он желает,- разгневанно
вскричала актриса.- Не посягайте на его независимость. Камюзо, покупайте мне
кареты, но не похвалы.
- Вам они обойдутся недорого,- учтиво отвечал Люсьен.- Я никогда не
писал в газетах, мне неведомы их обычаи, вам я посвящу мое девственное
перо...
- Это будет забавно,- сказал дю Брюэль.
- Вот мы и на улице Бонди,- сказал старый Кардо, совершенно
уничтоженный вспышкой Корали.
- Если ты посвящаешь мне свое перо, я посвящаю тебе мое сердце,-
сказала Корали в то краткое мгновение, когда они оставались в карете вдвоем.
Корали пошла в спальню Флорины переодеться в вечерний туалет, заранее
присланный ей из дому. Люсьен и не представлял себе, какою роскошью окружают
актрис и любовниц разбогатевшие коммерсанты, желающие наслаждаться жизнью.
Матифа не обладал столь крупным состоянием, как его приятель Камюзо, и был в
расходах достаточно осторожен; однако Люсьена поразило убранство столовой,
артистически отделанной, обитой зеленым сукном, на котором поблескивали
бронзовые шляпки гвоздиков, освещенной дивными лампами, полной цветов в
роскошных жардиньерках; гостиной, задрапированной желтым шелком и
обставленной великолепной мебелью в духе того времени; там была люстра от
Томира, персидский ковер. Часы, канделябры, камин - все было хорошего вкуса.
Матифа убранство квартиры поручил молодому архитектору Грендо, который
строил его особняк и, зная назначение этих покоев, проявил о них особую
заботу. Матифа, всегда остававшийся торговцем, прикасался к любой безделке
чрезвычайно бережно: ему мерещилась сумма счета, и он смотрел на все эти
роскошные вещи, как на драгоценности, безрассудно вынутые из ларца.
"Однако и я буду вынужден потратиться ради Флорентины!" - вот мысль,
которую можно было прочесть в глазах старика Кардо.
Люсьен вдруг понял, отчего убожество комнаты, где жил Лусто, ничуть не
расстраивало влюбленного журналиста. Тайный владыка этих сокровищ, Этьен
наслаждался здесь изысканной роскошью. Он покойно, точно хозяин дома,
расположился перед камином, беседуя с директором, который поздравлял дю
Брюэля.
- Копии! Копии!-вскричал Фино, входя в гостиную.- В портфеле редакции
пусто. В типографии набирают мою статью и скоро кончат.
- А вот и мы,- сказал Этьен.- В будуаре Флорины есть стол и горит
камин. Ежели господин Матифа отыщет нам бумаги и чернил, мы состряпаем
газету, покамест Флорина и Корали одеваются.
Кардо, Камюзо и Матифа исчезли, кинувшись разыскивать перья, перочинные
ножи и все необходимое для двух писателей. В эту минуту одна из самых
красивых танцовщиц того времени, Туллиа, взошла в гостиную.
- Мое возлюбленное чадо,- сказала она Фино.- Дирекция согласна
подписаться на сто экземпляров твоей газеты; они ничего не будут ей стоить:
их сбыли хору, оркестру и кордебалету. Впрочем, твоя газета так остроумна,
что никто не станет сетовать. Получишь и ложи. Короче, вот тебе плата за
первый квартал,- сказала она, подавая два банковых билета.- Итак, пощади
меня!
- Я погиб!-вскричал Фино.- У меня нет передовицы: ведь я должен снять
мой проклятый памфлет...
- Какое чудное мгновенье! Божественная Лаиса! - восклицал Блонде,
взойдя вслед за танцовщицей в сопровождении Натана, Верну и Клода Виньона,
которого он привел с собой.- Любовь моя! Оставайся с нами ужинать, или я
тебя раздавлю, как мотылька. Ведь ты мотылек! Оставайся. В качестве
танцовщицы ты здесь не пробудишь зависти к таланту. А что до красоты... Вы
все умные девочки и в обществе не покажете себя завистницами.
- Бог мой! Друзья! Дю Брюэль, Натан, Блонде, спасайте меня! - вскричал
Фино.- Мне необходимы пять столбцов.
- Я займу два рецензией,- сказал Люсьен.
- У меня материала достанет на один,- сказал Лусто.
- Отлично! Натан, Верну, дю Брюэль, сочините что-нибудь позабавнее на
закуску. А милый мой Блонде подарит мне два небольших столбца для первой
страницы. Бегу в типографию. По счастью, Туллиа, у тебя карета?
- Но там сидит герцог с германским послом,- сказала она.
- Пригласим герцога и посла,- сказал Натан.
- Немец? Стало быть, изрядно пьет и внимательно слушает. Мы ему
наговорим таких ужасов, что он сообщит об этом своему двору! -вскричал
Блонде.
- У кого из нас достаточно внушительный вид? Кто пойдет их
приглашать?-сказал Фино.- Ступай-ка ты, дю Брюэль, ты чиновник; приведи
-герцога де Ретора и посла, да предложи же руку Туллии. Бог мой, как хороша
нынче Туллиа!..
- Но нас будет тринадцать за столом!-побледнев, сказал Матифа.
- Нет, четырнадцать!-вскричала Флорентина, входя в комнату.- Я буду
опекать милорда Кардо.
- И кстати Блонде привел Клода Виньона,- сказал Лусто.
- Я привел его, чтобы пить,- отвечал Блонде, взяв чернильницу.-
Послушайте! Не жалейте остроумия ради тех пятидесяти шести бутылок вина, что
нам предстоит выпить,- сказал он Натану и Верну.- Особенно подстрекайте дю
Брюэля, он водевилист и способен пустить шпильку.
Люсьен, одушевленный желанием выдержать испытание перед столь
замечательными людьми, написал свою первую статью за круглым столом в
будуаре Флорины, при свете розовых восковых свечей, зажженных Матифа:
¶"ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПАНОРАМА§
Первое представление "Алькад в затруднении", имброльо в трех актах.-
Дебют мадемуазель Флорины, мадемуазель Корали.- Буффе.
Входят, выходят, говорят, чего-то ищут и ничего не находят, все в
волнении. У алькальда пропала дочь, а он находит шляпу, шляпа ему не по
голове: должно быть, это шляпа похитителя. Где же похититель? Входят,
выходят, говорят, ходят, усердно чего-то ищут. Наконец алькальд находит
мужчину без своей дочери, а дочь свою без мужчины; это удовлетворяет судью,
но не публику. Водворяется спокойствие, алькальд желает допросить мужчину.
Старый алькальд усаживается в большое алькальдово кресло, оправляет свои
алькальдовы нарукавники. Испания - единственная страна, где алькальд утопает
в широчайших рукавах с нарукавниками и где еще носят брыжжи, представляющие
на парижских театрах половину обязанностей алькальда. И этот алькальд,
старик, семенящий ногами, страдающий одышкой,- не кто иной, как Буффе.
Буффе, преемник Потье, молодой актер, но он столь искусно изображает
стариков, что вызывает смех у самых древних старцев. Будущность тысячи
старцев таит в себе этот лысый лоб, этот дрожащий голос, эти тонкие дряблые
ноги и торс Жеронта. Он так дряхл, этот молодой актер, что становится
страшно,- боишься, что его старость прилипчива, как заразная болезнь. И
какой изумительный алькальд! Какая прелестная беспокойная улыбка! Какая
чванная глупость! Какая дурацкая важность! Какая нерешительность в
суждениях! Как хорошо знает этот человек, что поочередно все может стать и
правдой и ложью! Он достоин быть министром конституционного короля! На
каждый вопрос алькальда незнакомец отвечает вопросом; Буффе в свой черед ему
отвечает, и таким путем, вопросами и ответами, алькальд все разъясняет. Эта
сцена в высшей степени комическая, где все овеяно духом Мольера, развеселила
залу. Казалось, все пришли к соглашению, но я не в состоянии сказать вам,
что именно разъяснилось и что осталось неясным. Дочь алькальда изображала
чистокровная андалузка, испанка с испанскими глазами, испанским цветом кожи,
испанским станом, испанской походкой, испанка с головы до ног, с кинжалом за
подвязкой, любовью в сердце и крестом на груди. В конце акта кто-то спросил
меня, как идет пьеса, я ответил: "Она в красных чулках с зелеными клиньями,
в таких вот крохотных лаковых башмачках, во всей Андалузии не сыщешь ножек,
столь божественных!" Ах, эта дочь алькальда! При виде ее слова любви
срываются с уст, она внушает жестокие желания; готов прыгнуть на сцену и
предложить ей свою хижину и сердце или тридцать тысяч ливров ренты и свое
перо. Эта андалузка - самая красивая актриса в Париже, Корали, приходится
открыть ее имя,- способна предстать и графиней, и гризеткой. И трудно
сказать, в каком обличье она более пленительна. Она будет такой, какой
пожелает быть, она создана для любой роли. Разве это не лучшая похвала для
актрисы?
Во втором акте появилась парижская испанка, с лицом камеи и
сокрушительными глазами. Я в свою очередь спросил, откуда она, и мне
ответили, что она явилась из-за кулис и имя ее Флорина; но, клянусь, я тому
не поверил,- столько огня было в каждом ее движении, столь яростна была ее
любовь. Это соперница дочери алькальда,- жена сеньора, скроенного из плаща
Альмавивы, а этого материала достанет для сотни вельмож с Больших бульваров.
Если Флорина не надела красных чулок с зелеными клиньями и лакированных
башмачков, то у нее была мантилья и вуаль, и в качестве светской дамы она
пользовалась ими с удивительным мастерством. Она великолепно доказала, что
тигрица может стать кошкой. По колким словам, которыми обменивались обе
испанки, я понял, что , происходит какая-то драма ревности. Затем, когда все
распуталось, глупость алькальда снова все перепутала. Весь этот мир факелов,
богачей, слуг, фигаро, сеньоров, алькальдов, девушек и женщин пришел в
движение: ходили, приходили, уходили, искали, кружились. Узел снова
завязался, у я дал ему волю развязываться, ибо эти две женщины, ревнивая
Флорина и счастливица Корали, снова опутали меня своими сборчатыми баскинами
и мантильями, и я попал к ним под башмак.
Мне удалось просмотреть третий акт, не натворив бед, не вызвав
вмешательства полицейского комиссара и возмущения зрительной залы, и я
поверил с той поры в могущество общественной и религиозной нравственности,
предмета сугубой заботы палаты депутатов, как будто во Франции уже иссякла
нравственность! Я понял, что речь идет о мужчине, который любит двух женщин,
не будучи любим, или любим, но сам не любит, который не любит и алькальдов
или алькальды его не любят; но он несомненно весьма достойный сеньор и
кого-то любит: себя ли самого, или хотя бы бога, ибо он идет в монахи. Ежели
вы желаете узнать больше, спешите в Драматическую панораму, вы уже
достаточно подготовлены к тому, чтобы пойти туда и в первое же посещение
насладиться победоносными красными чулками с зелеными клиньями,
многообещающей ножкой, глазами, излучающими солнечный свет, изяществом
парижанки, переряженной андалузкой, и андалузки, переряженной парижанкой;
затем вы придете вторично, чтобы насладиться пьесой, и образ старого
алькальда заставит вас смеяться до слез, а образ влюбленного сеньора -
плакать. Пьеса заслужила успех двоякого рода. Автор, как говорят, написал ее
в сотрудничестве с одним из наших крупных поэтов, избрав приманкою успеха
двух влюбленных красавиц: взволнованный партер едва не умер от восторга.
Казалось, ноги девушек были красноречивее штора. Тем не менее, когда обе
соперницы удалились, нашли, что диалог остроумен, а это достаточно
доказывает превосходное качество пьесы. Имя автора было встречено
оглушительными рукоплесканиями, встревожившими архитектора - строителя залы;
но автор, привычный к извержениям опьяненного Везувия под театральной
люстрой, не дрогнул: то был господин де Кюрси. Актрисы проплясали знаменитое
севильское болеро,- некогда этот танец пощадили отцы вселенского собора, и
ныне на него не наложила запрета цензура, несмотря на его сладострастие.
Довольно одного этого болеро, чтобы привлечь всех старцев, не ведающих, как
пристроить остатки своей любви, и из чувства милосердия я советую им
тщательно протереть стекла лорнетов".
В то время как Люсьен писал эти строки в новой, необычной манере,
вызвавшей целый переворот в журналистике, Лусто писал статью, трактовавшую о
нравах, озаглавленную: Бывший щеголь, и начиналось она так:
"Щеголь времен Империи, как водится, высокий и стройный мужчина,
прекрасно сохранившийся: он носит корсет и орден Почетного легиона. Имя его
что-то вроде Потле: желая быть любезным нынешнему двору, барон времен
Империи пожаловал себя частицей "дю"; ныне он дю Потле, а в случае революции
опять обратится в Потле. Человек переменчивый, как его фамилия, он волочится
теперь за одной дамой из Сен-Жерменского предместья, меж тем как ранее он
был достойным, полезным и приятным шлейфоносцем у сестры некой особы, имени
которой я не называю из скромности. Ныне дю Потле отрицает свою службу при
дворе ее императорского высочества, но он все еще распевает романсы своей
любезной покровительницы..."
Статья представляла сплетение намеков, достаточно вздорных, обычных в
ту пору для газет; впоследствии этот жанр был удивительно усовершенствован
газетами, и особенно "Фигаро". Лусто проводил между г-жой де Баржетон, за
которой волочился Шатле, и костлявой выдрой шутовскую параллель,
забавлявшую, независимо от того, кто именно скрывался за этими фигурами,
избранными предметом насмешек. Шатле был уподоблен цапле. Любовь цапли не
шла впрок выдре; стоило выдре к ней прикоснуться, она сгибалась в три
погибели. Статья вызывала безудержный смех. Эти вышучивания, продолжавшиеся
из номера в номер и, как известно, наделавшие много шуму в Сен-Жерменском
предместье, было одною из тысячи и одной причин введения суровых законов
против печати. Часом позже Блонде, Лусто и Люсьен вернулись в гостиную, где
беседовали гости: герцог, министр и четыре женщины, три коммерсанта,
директор театра и Фино. Типографский ученик в бумажном колпаке уже явился за
материалом для газеты.
- Наборщики разойдутся, если я им ничего не принесу,- сказал он.
- Вот тебе десять франков, пусть подождут,- отвечал Фино.
- Если я им отдам деньги, сударь, они займутся пьянографией, а тогда
прощай газета!
- Здравый смысл этого мальчугана приводит меня в ужас,- сказал Фино.
В ту минуту, когда посол предсказывал мальчику блестящую будущность,
вошли три автора. Блонде прочел чрезвычайно остроумную статью против
романтиков. Статья Лусто всех позабавила. Герцог Реторе советовал воздать
косвенно хвалу г-же д'Эспар, дабы не чересчур прогневить Сен-Жерменское
предместье.
- А ну прочтите, что вы написали,- сказал Фино Люсьену.
Когда Люсьен, замирая от страха, кончил чтение, гостиная огласилась
рукоплесканиями, актрисы целовали новообращенного, три негоцианта едва его
не задушили в объятьях, дю Брюэль, пожимая ему руку, прослезился, ~ а
директор пригласил его к себе на обед.
- Нет больше детей!-сказал -Блонде.- Шатобриан уже прозвал Виктора Гюго
"вдохновенным ребенком", и я могу лишь прибавить, что вы человек большого
ума, сердца и вкуса.
- Итак, сударь, вы теперь сотрудник нашей газеты,- сказал Фино,
поблагодарив Лусто и окинув Люсьена взглядом эксплуататора.
- А что вы придумали? - спросил Лусто у дю Брюэ-ля и Блонде.
- Вот произведение дю Брюэля,- сказал Натан:
"Заметив, что виконт д'А... успешно занимает общество, виконт Демосфен
вчера сказал: "Возможно, меня теперь оставят в покое".
"Некая дама сказала ультрароялисту, бранившему речь г-на Паскье как
развитие системы Деказа: "Да, но у него чисто монархические икры".
- Если таково начало, дальше и слушать не надо. Все идет отлично,-
сказал Фино.- Беги отнеси копии,- приказал он ученику.- Газета сшита на
живую нитку, но это наш лучший номер,- сказал он, оборачиваясь к группе
писателей, уже искоса поглядывавших на Люсьена.
- Юноша остроумен,- сказал Блонде.
- Да, статья хороша,- сказал Клод Виньон.
- Прошу к столу! - возвестил Матифа.
Герцог подал руку Флорине, Корали приняла руку Люсьена, танцовщицу
сопровождали Блонде и немецкий посланник.
--- Не понимаю, отчего вы нападаете на госпожу де Баржетон и барона дю
Шатле; он, говорят, назначен префектом Шаранты и докладчиком дел.
- Госпожа де Баржетон выпроводила Люсьена за дверь, точно какого-нибудь
шалопая,- сказал Лусто.
- Такого-то красавца! - заметил дипломат.
Ужин, поданный на новом серебре, на севрском фарфоре, на камчатной
скатерти, отличался обилием и пышностью. Блюда готовил сам Шеве, вина
выбирал знаменитый виноторговец с набережной Сен-Бернар, приятель Камюзо,
Матифа и Кардо. Люсьен, впервые столкнувшись с парижской роскошью в
действии, непрерывно изумлялся, но он скрывал свое изумление, как "человек
большого ума, отваги и вкуса", каким он был, по словам Блонде.
Проходя по гостиной, Корали шепнула Флорине:
- Прошу, подпои хорошенько Камюзо, и пусть он проспится у тебя.
- Ты уже поймала журналиста? - отвечала Флорина, употребляя слово,
обычное на языке этих девиц.
- Нет, милая, я в него влюбилась!-возразила Корали, очаровательно
поводя плечами.
Слова эти уловило ухо Люсьена, и донес их до него пятый смертный грех.
Корали была одета обворожительно, и тщательно обдуманный наряд подчеркивал
особенности ее красоты, ибо каждая женщина неповторима в своей прелести.
Платье ее, как и платье Флорины, было сшито из восхитительной ткани, так
называемого шелкового муслина - новинки, переданной на несколько дней
лионскими фабрикантами в распоряжение Камюзо, их па-
рижского покровителя и главы фирмы "Золотой кокон". Итак, любовь и
туалет, женские прикрасы и духи еще усугубили обольстительную красоту
счастливой Корали. Предвкушаемые радости, притом доступные, являют огромный
соблазн для молодых людей. Может быть, в этой доступности и кроется
притягательность порока, может быть, в этом и тайна длительной верности?
Любовь чистая, искренняя, короче, первая любовь в соединении с порывом
вулканических страстей, обуревающих порою эти бедные создания, а также
преклонение перед несравненной красотою Люсьена взволновали ум и сердце
Корали.
- Я любила бы тебя, будь ты дурен собою и тяжко болен,- шепнула она
Люсьену, когда все садились за стол.
Какие слова для поэта! Камюзо точно исчез: Люсьен, глядя на Корали, уже
его не замечал. И мог ли уклониться от этого пышного пиршества человек,
алчущий чувственных наслаждений, истосковавшийся в однообразии провинции,
вовлеченный в парижские бездны, измученный нуждой, истомленный невольным
целомудрием, изнемогший от монашеской жизни в улице Клюни и от бесплодных
трудов? Люсьена неудержимо влекло ложе Корали, и он уже вкусил от приманок
журналистики, прежде не доступных для него. Газету, которую он долго и
напрасно подкарауливал на улице Сантье, он подстерег теперь за столом в
образе пирующих веселых малых. Газета отомстит за все его горести, она
завтра же пронзит два сердца; а как желал он, но, увы, тщетно, напоить их
тем же бешенством и отчаянием, каким они его напоили! Глядя на Лусто, он
говорил про себя: "Вот это друг!"-не подозревая, что Лусто уже боится его
как опасного соперника. Люсьен совершил оплошность, обнаружив всю остроту
своего ума: бледная статья прекрасно ему бы послужила. Блонде, не в пример
Лусто, снедаемому завистью, сказал Фино, что приходится склониться перед
талантом, столь явным. Приговор этот определил поведение Лусто, он решил
остаться другом Люсьена и вместе с Фино эксплуатировать опасного новичка, не
давая ему выбиться из нужны. Решение было быстро принято и вполне понято
обоими журналистами, судя по кратким фразам, которыми они вполголоса
обменялись:
- У него есть талант.
- Он будет требователен.
- А-а!..
- Э-э-э!..
- Я всегда испытываю некоторый страх, ужиная с французскими
журналистами,- сказал германский дипломат, с безмятежным и полным
достоинства добродушием глядя на Блонде, с которым встречался у графини де
Монкорне.- Вам предстоит осуществить предсказание Блюхера.
- Какое предсказание? - сказал Натан.
- Когда Блюхер вместе с Сакеном достиг высот Мон-марта в 1814 году,-
простите, господа, что я напоминаю об этом роковом для вас дне,- Сакен,
человек грубый, сказал: "Теперь мы сожжем Париж!" - "И не помышляйте об
этом! Франция погибнет вот отчего!" - отвечал Блюхер, указывая на огромный
гнойник, зиявший у их ног в огнях и дыме в долине Сены.- Я благодарю бога,
что у меня на родине нет газет,- помолчав, продолжал посол.- Я еще не
оправился от ужаса, который вызвал во мне этот человечек в бумажном колпаке:
он в десять лет рассуждает, как старый дипломат. И право, мне кажется, что
ныне вечером я ужинаю с львами и пантерами, которые оказали мне честь,
спрятав свои когти.
— И точно,- сказал Блонде.- Мы могли бы заявить и доказать Европе, что
нынче вечером вы, ваше превосходительство, изрыгнули змия, что этот змий
соблазнил мадемуазель Туллию, самую красивую нашу танцовщицу, и отсюда
перейти к истолкованию библии, истории Евы и первородного греха. Но будьте
покойны, вы наш гость.
— Это было бы забав
...Закладка в соц.сетях
