Жанр: Детская
Необычайные приключения Робинзона Кукурузо
...ался. У нас, в нашем "рыбачьем"
селе, умели е„ варить, и сам я варил не раз.
Но эта была на редкость вкусная. Все причмокивали от удовольствия и
хвалили Сашка-штурмана. А он сидел возле котла с половником в руках, как
всегда нахмуренный, и внимательно следил, кому дать добавки.
Теперь мне было понятно, почему все так обрадовались, что сегодня очередь
Сашка готовить завтрак. Он был у них признанным кашеваром.
Вскоре все наелись и разлеглись на траве вокруг костра - отдохнуть.
Кто-то первый тихо затянул песню, кто-то поддержал, и песня выросла, окрепла
и взлетела над пл„сом - даже пригнулись камыши...
Реве-е та сто-огне Днi-iпр широкий.
Сердитый вi-iтер за-авива-а...
Как хорошо было вот так лежать на траве, смотреть в голубую бездну неба и
хором петь песню. Казалось, вся земля, весь мир слышит е„.
Вожатый тихонько встал, пош„л к лодкам и вернулся с аккордеоном. Песня
зазвучала ещ„ сильнее, ещ„ слаженней...
Когда кончили "Реве та стогне...", вожатый сказал:
- А теперь нашу, пионерскую: "Взвейтесь кострами". Затягивай, Сашко.
- Только так, - откликнулся Сашко, прокашлялся, подождал, пока аккордеон
проиграет вступление.
Я никогда бы не подумал, что у него такой чистый, звонкий и высокий
голос. "Вот тебе и "только так"! Мало того что знаменитый кашевар, ещ„ и
певец какой!"
Взвейтесь кострами,
Синие ночи
Мы пионеры -
Дети рабочих...
Близится эра
Светлых годов.
Клич пионера:
"Всегда будь готов!" -
рвалась в небо песня.
Пели мы часа полтора, а то и больше. Какие только песни мы не пели - и
украинские народные, и революционные, и старые комсомольские, и современные,
и песни из кинофильмов.
Потом Игорь сказал:
- А теперь, может, пусть Валька станцует... "Сейчас начн„т кривляться,
отнекиваться, а е„ будут уговаривать", - подумал я. Но она сказала без
всякого:
- Пожалуйста. Могу станцевать.
Тут я заметил, что Кукурузо почему-то покраснел и беспокойно за„рзал на
месте. Кстати, я ещ„ и раньше, когда пели, обратил внимание на то, что мой
друг вс„ время смотрел на Вальку, а когда она случайно встречалась с ним
глазами, он сразу отводил взгляд.
- Украинский танец казачок! - объявил вожатый и заиграл на аккордеоне.
Валька начала танцевать. Над моим ухом часто-часто, словно запыхавшись,
точно это он сам танцует, дышал Кукурузо.
А когда Валька кончила танец и все захлопали, он не стал хлопать, а
почему-то нахмурился и отвернулся.
Потом девочка в очках читала стихи Маяковского. Хорошо читала, только
очень кричала - наверное, даже в селе было слышно.
В общем, получился неожиданный концерт художественной самодеятельности. А
потом стали купаться. Игорь плавал кролем, Сашко-штурман - брассом, да и
Валька ничего плавала (правда, по-девчачьему - задрав голову и
отфыркиваясь). Но прыгать в воду с вербы никто не умел. И вот тут-то мой
друг Кукурузо показал, что такое васюковские ребята. Вскарабкался на самую
верхушку, раскачался, как обезьяна, на ветке и ка-ак прыгнет - почти минуту
летел и почти на середину пл„са залетел. Все только ахнули.
А вожатый сказал:
- Молодец! Из тебя может выйти хороший спортсмен Тебе надо в секцию по
прыжкам в воду. Молодец!
Меня разобрало, и я хотел доказать, что я тоже геройский парень. Я
поплевал на руки и полез на вербу. Но меня постигла неудача. Ужасная
неудача. Я зацепился за сучок и разодрал трусы - да как разодрал! - сверху
по бедру до самою низа (даже резинка лопнула). Чуть не плача от стыда и
горя, я бесславно спустился вниз. Однако никто не стал смеяться надо мной.
Наоборот, все меня успокаивали:
- Ничего, бывает. С каждым может случиться!
Девочки наперебой предлагали зашить трусы. Я категорически отказался. Вы
себе представляете - вы сидите без трусов, а девочки их в это время
зашивают! Лучше утопиться! Я взял иголку и нитку и полез в шалаш. Там, в
полутьме, я долго и неумело орудовал иглой, накалывая себе пальцы и глотая
слезы. Неожиданно взгляд мой упал на книжку, лежавшую в углу шалаша и
прикрытую листьями. Я заинтересовался, потянул е„. Это была грамматика. Я
сперва удивился, но потом вспомнил, что Кукурузо же взял е„, чтобы отвести
глаза деду.
В грамматику была заложена тетрадь. Я раскрыл тетрадь. (Да простит мой
друг мо„ любопытство!) На первой странице начинался "Дневник Робинзона
Кукурузо". Что в н„м, вы уже знаете: "приключения" и "неприятности" первого
дня. "А что дальше?" - поинтересовался я. Перевернул страницу и... вытаращил
глаза. Дальше шли упражнения. Почти полтетради было исписано упражнениями по
грамматике - и на глагол, и на существительное, и на прилагательное, и даже
на суффиксы (на тех дьявольских "детей за сажей", которые так подвели нас
когда-то).
Упражнения были написаны карандашом - так же, как и дневник.
Сомнений не было - вс„ это писалось уже здесь, на острове.
Так вот оно что!
Робинзон Кукурузо, который собирался прожить на необитаемом острове
двадцать восемь лет, два месяца и девятнадцать дней, готовился к осенней
переэкзаменовке.
Ах ты хитрец! Ах ты обманщик! Твоя гордость, твоя дьявольская гордость
заводилы и атамана не позволила тебе признаться, что ты старательно
готовишься к переэкзаменовке, и ты удрал на остров и там зубришь грамматику.
Теперь понятно, почему ты именно так назвал свой остров. Ну погоди! Ну
смотри! Я тебе!..
А впрочем, что "погоди", что "смотри"? Разве я скажу ему что-нибудь?
Разве я ему враг? Разве я хочу, чтобы он провалился, чтобы остался на второй
год? Да нет же! Конечно, нет! И я ничего ему не скажу, ни слова, ни
полслова! Пусть думает, что я ни о ч„м даже не догадываюсь! Пусть думает! Я
быстренько положил тетрадь и грамматику на место и прикрыл листьями - вроде
и не прикасался.
От моего открытия мне сразу стало легко и весело - будто после дождя
солнце засияло. Про стыд и позор свой я и думать перестал. Бодро доштопал
трусы и совсем другим человеком выскочил из шалаша. Все заметили перемену в
мо„м настроении и теперь смело начали улыбаться.
А Кукурузо сказал:
- Великое дело трусы! Без трусов - нет человека, а в трусах - есть
человек, и даже еще улыбается, - и хихикнул, бросив взгляд на Вальку. Ему
хотелось быть остроумным сегодня.
И хоть глупое было это его остроумие, я не обиделся. Я благородно ему
простил.
- Ну, а теперь "Готовься в дорогу", "Готовься в дорогу", - пропел
вожатый.
Пионеры засуетились. Это было для нас так неожиданно, что мы с Кукурузо
растерялись.
- Что, вы уже уезжаете? - вырвалось у меня.
- Уезжаем, - сказал вожатый. - Мы и так задержались. Ведь остановка на
вашем острове у нас непредвиденная. Мы ночевали на берегу, на лугу возле
стогов. А утром туда стадо пригнали. Девчата у нас боевые, но с крупным
рогатым скотом не очень дружат. Пришлось поспешно перебазироваться. Даже
позавтракать там не успели... А нам сегодня ещ„ до Андрушовки добраться
надо. Засветло добер„мся, как вы думаете?
- А чего... На таких лодках - конечно, - уверенно сказал я.
Кукурузо мрачно молчал.
К нам подошли Игорь, Валька, Сашко-штурман и другие пионеры:
- Прощайте!
- До свидания!
- Будьте здоровы!
Мы всем по очереди пожали руки. И тут Валька, протягивая руку Кукурузо,
сказала:
- Ой, как жалко, что мы уже уезжаем... И не узнаем даже, как вы поймали
своего браконьера. Это ж так интересно!..
Она сказала это с искренним сожалением, и я заметил, как снова покраснел
Кукурузо.
- А знаете что! А вы напишите нам. Я вам оставлю адрес, а вы напишите -
хорошо? - сказала Валька.
- Напишите!
- Конечно!
- Пусть напишут обязательно.
- Напишите! Напишите! - закричали отовсюду.
- Только так! - отрубил Сашко-штурман.
А Валька уже писала на листике из блокнота адрес.
- На, - сказала она, протягивая бумажку Кукурузо. - Только смотри не
потеряй!
Кукурузо ничего не ответил - молча сунул адрес за пазуху. Пионеры сели в
шлюпки.
- Спо„м им на прощание песню! - крикнула Валька. - Запевай, Сашко!
И они запели.
Мы долго стояли на берегу. Их давно уже не было видно, а песня вс„ ещ„
летела над плавнями.
Песню дружбы запевает молод„жь,
Молод„жь, молод„жь!
Эту песню не задушишь, не убь„шь,
Не убь„шь, не убь„шь!..
...А потом Кукурузо лежал в траве на поляне и молча смотрел в небо.
Я тоже лежал и смотрел. Небо - это такая штука, что смотреть на него
можно часами. Смотреть и думать. Я не знаю, о ч„м думал Кукурузо, но я
совсем не удивился, когда он вдруг вздохнул и сказал:
- - Да, сейчас техника, оно вообще, конечно... будь здоров... Говорят, в
пуговице - при„мник, в портсигаре - телевизор. А фотоаппарат - так тот
вообще под ноготь спрятать можно.
- Что же ты хочешь - на транзисторах, на полупроводниках, - сказал я и
покраснел.
Убейте меня, если я хоть понятие имею, что это такое: транзисторы,
полупроводники. Да и Кукурузо, конечно, тоже. Ничего мы не знали.
Ничегошеньки... А Игорь знал.
Конечно, знал, раз сам делал при„мники на этих самых транзисторах...
Кукурузо ещ„ раз вздохнул и вдруг проговорил:
- Эх, а здорово было бы сделать что-нибудь такое... на транзисторах.
Что-нибудь особенное. Интересное и необыкновенное.. Например... Например,
управление коровой на расстоянии. По радио. Между рогами натянута антенна. В
ухо вставлен маленький при„мничек (на транзисторах, конечно)... Пасти такую
корову - одно удовольствие. Сидишь себе на баштане у деда Саливона, ух и
арбузы же там! Сидишь, ешь, значит, арбуз. Потом глянул на карманный
телевизор, видишь - твоя Манька в колхозном просе. Вот зараза! Но ты не
подымаешь паники, не вскакиваешь и не бежишь туда сломя голову. Ты
спокойненько нажимаешь кнопку и в микрофон: "Манька-а! А ну назад, убоище!
Га-ля-ля-ля!" И Манька, будто е„ кто кнутом вдоль спины, - назад. А ты
продолжаешь сидеть и есть арбуз. Красотища! Скажи?
- Ещ„ бы! Если бы такое сделать, то вообще!.. - говорю я, не находя слов
от восторга.
Кукурузо сокруш„нно вздыхает:
- Да разве на этом острове что-нибудь сделаешь... на транзисторах...
Я подхватил:
- Ну да! Конечно, ты прав! И кому нужен этот дурацкий остров. Поехали
домой. А? Поехали, Кукурузо!
Кукурузо сразу нахмурился, взглянул на меня исподлобья:
- Думаешь, что я слабак?! Да? Купить хочешь? Не купишь!
- Ты же сам сказал,- обиженно ответил я.
- Ничего я не сказал... Раз я решил жить на острове - вс„! И не говори
мне...
Воцарилось напряж„нное молчание, которое бывает, когда друзья чувствуют,
что между ними есть что-то неискреннее...
Наконец Кукурузо сказал:
- Ты бы лучше подумал, как мы будем Кныша задерживать.
Я удивл„нно посмотрел на него.
Когда он говорил юным следопытам про задержание браконьера, вс„ было
правильно: нельзя же было, в самом деле, рассказать им правду об острове
Переэкзаменовки.
Но теперь... неужели он серь„зно?
- Ты что - действительно думаешь его задерживать?
- А ты что - хочешь, чтобы этому злостному браконьеру вс„ так гладко
сошло?
- Да ты что - сдурел? Он же нас потопит, как цуциков. Мы и пикнуть не
успеем.
- Потопит? А ружь„ зачем? Ты думаешь, что для этого дела обязательно
нужен взвод солдат? Ружь„ - это, брат, не шутка. Это, брат, оружие.
Огнестрельное. Бац - и будь здоров, привет! Чуешь?
- Ты что, думаешь в него стрелять? - со страхом спросил я.
- Ну вот ещ„ - сразу стрелять! Не стрелять, но... если... да вообще ружья
кто хочешь испугается. И будет как миленький...
- Конечно, конечно, - поспешно согласился я и тут же сказал: - Но,
знаешь, мне сейчас домой надо. Видишь, солнце уже садится. Боюсь, как бы
мать не заругала.
- А я что - удерживаю? Езжай, - недовольно сказал Кукурузо. - Только
завтра же будет Кныш. И... я не знаю... ты как хочешь... я могу, конечно, и
сам... раз ты боишься... Пожалуйста.
- Да нет, что ты, - спохватился я, - завтра я приеду. А как же!
- Было бы хорошо, если бы под вечер и переночевать чтобы смог, - уже
примирительно сказал Кукурузо. - Он ведь завтра ночью будет ставить, а рано
утречком выбирать приедет.
- Трудно, конечно, с ноч„вкой. Но я что-нибудь придумаю. Сбегу, в крайнем
случае. Лишь бы не уснуть нечаянно.
- Полено под голову положи или репейников под рубашку.
- Не волнуйся, вс„ будет в порядке.
С этими бодрыми словами я сел в лодку.
Лицо у Кукурузо было мрачное и грустное. Видно, ему очень не хотелось
снова оставаться на острове одному.
Он долго ходил по колено в воде вокруг лодки и ощупывал борта,
приговаривая:
- Вот тут надо бы зашпаклевать, а тут подсмолить, а эту доску вообще
заменить...
Ему хотелось ещ„ что-то сказать; он почесал за ухом, шмыгнул носом и
наконец сказал:
- Ты знаешь... Ты бы прив„з мне скрипача хоть одного... Захотелось, как
перед смертью... А то вс„ рыба да рыба...
"Скрипачами" называли у нас пряники, которые продавались в сельмаге.
Пересохшие и тв„рдые, как дрова, они скрипели, когда ты вгрызался в них
зубами. Один скрипач можно было есть целый день. Может, за это мы и любили
их так.
- Ладно, привезу, а как же, - сказал я и оттолкнулся от берега.
ГЛАВА XIII. ВО СНЕ И НАЯВУ.
- Где это ты весь день бегаешь не евши? - встретила меня мать
укоризненными словами. - Смотри, одни кости остались.
- Да что вы, мама! Я ухи вот так наелся. Ох и вкусная! Там один Сашко
таким мастаком оказался - лучше любого повара... - Это вырвалось у меня так
неожиданно, что я едва успел прикрыть рот, чтоб вовсе не проговориться.
Мать заметила это и, подозрительно взглянув на меня, спросила:
- Это ты про которого Сашка?
- Да про... про Юрчишина, - начал выпутываться я. - Тот, знаете, что
возле мельницы жив„т, дяди Михайла сын.
А сам думаю: "А что, если мать его сегодня дн„м в селе видела. Пропал
тогда!.." Нет, пронесло! Мать ничего не сказала. Значит, не видела.
- Так что - хорошо клевало?.. - ласково улыбнувшись, спросила она.
- У-у! Со страшной силой! Вот такие ловились, - не краснея, врал я. -
Хотел вам принести, да всю сварили. Вот жалко. Ну я ещ„ принесу... Мы завтра
на ночь хотим поехать. На пл„сы. Можно?
- Посмотрим, посмотрим. Иди-ка наколи дров, а то у меня все вышли. И я,
довольный, что вс„ так хорошо обошлось, побежал колоть дрова.
До самого вечера я волчком вертелся около матери - то воды принесу, то в
хате подмету... Такой хороший, хоть к болячке прикладывай. А что ж сделаешь
- надо же, чтоб завтра на ночь отпустили. Кукурузо ведь ждать будет...
Набегался я так, что когда вечером л„г, то сразу же уснул, словно в
прорубь провалился.
И приснилось мне что-то невообразимое. Не сон, а кино прямо.
Я его на всю жизнь запомнил.
Стою я на берегу острова Переэкзаменовки. Стою и вижу: выплывает на пл„с
корабль, огромный белый океанский корабль (я такие только в кино видел),
тр„хпалубный, с бассейнами, с ресторанами, с волейбольной площадкой. А труба
величиной с нашу хату. Я смотрю и удивляюсь: как это он через узенькие
стружки в камышах проплыл? Но не успел я как следует наудивляться, как с
корабля спускают трап и по трапу сходит на берег... Гребенючка.
Подходит ко мне и говорит:
"Здравствуйте вам. На остров приехала немецкая делегация пионеров. Вы
будете переводчиком".
Я обалдело смотрю на не„, и мне хочется сказать: "Чего это ты, дурья
голова, меня на "вы" называешь", - но вместо этого я почему-то вежливо
отвечаю:
"С превеликим моим удовольствием. Однако хочу вам напомнить, что в школе
я, как вам известно, изучаю английский язык и по-немецки поэтому говорю не
очень свободно. По-немецки я знаю всего три слова: дер Тыш (то есть стол),
дер Штуль (то есть стул) и дер Бляйштифт (то есть карандаш)".
"Ничего, - говорит Гребенючка, - этого вполне достаточно. Принимайте
гостей. Вот они, пожалуйста".
Я смотрю и вижу, что по трапу спускаются Игорь, Сашко-штурман и Валька.
"Вот оно что! Так они, значит, немецкие пионеры, а не наши".
Мы ид„м по острову и подходим к шалашу. Возле шалаша стоит Кукурузо.
"Знакомьтесь. Губернатор острова Переэкзаменовки Робинзон Васильевич
Кукурузо, - говорю я, как мне кажется, на чистейшем немецком языке, а сам
думаю: "Чего это я его губернатором окрестил? Что он, капиталист, что ли? Он
же наш, советский Робинзон. Надо было, наверное, сказать: "Председатель
сельсовета". Но какой же тут сельсовет, если это необитаемый остров и
Кукурузо здесь один!"
Между тем Кукурузо говорит:
"Пожалуйста!"
И мы входим в шалаш.
Входим в шалаш и оказываемся в большой светлой комнате, где вс„ белое,
как в больнице. Посередине на белом столе стоит блестящая никелированная
кастрюля.
"Кастрюля, - объясняет Кукурузо. - На транзисторах. Сама варит. Без
огня".
Ты смотри. Вот ч„ртов Кукурузо. Вс„-таки понавыдумывал это самое... На
транзисторах. А говорил, что на острове нельзя ничего выдумать.
"Дер Штуль?" - спрашивает вдруг Валька.
"Дер Бляйштифт", - отвечаю я и сам удивляюсь, как складно выходит. Ведь
она спросила: "Слушайте, а вы браконьера своего поймали?" - а я ответил:
"Конечно, поймали. Вс„ в порядке. Не волнуйтесь".
Какой хороший немецкий язык: одно слово скажешь - и вс„ понятно. Надо
будет на следующий год попроситься в школе в немецкую группу. Обязательно.
Отличником в ней стать - раз плюнуть. Теперь я понимаю почему все они - и
Валька, и Игорь, и Сашко - отличники. Тут вдруг ко мне подходит Гребенючка и
говорит:
"Даме всегда надо уступать место!" - и изо всей силы толкает меня в
грудь.
"Только так!" - слышится голос Сашка-штурмана. И я лечу, лечу, лечу -
куда-то в пропасть. Хоп - и просыпаюсь. Лежу на полу. Болит плечо. Это я во
сне свалился с кровати.
Вот ведь какая ерунда приснилась.
Было уже поздно. Мама и папа ушли на работу. На столе, прикрытый
салфеткой, стоял завтрак и лежала записка, в которой мать наказывала сделать
то-то и то-то по хозяйству. Очевидно, по моему вчерашнему поведению она
заключила, что это доставляет мне большое удовольствие.
Я поморщился. Не очень-то легко быть хорошим.
Провозился я до полудня. Потом полез на великую китайскую на
наблюдательный пункт - посмотреть, что там делается у браконьеров.
Во дворе у Кнышей было тихо. Кнышиха, наверное, на базаре, а Кныш... Кныш
лежал под грушей и спал. Вероятно, всю ночь чинил сети и теперь отсыпался.
Он лежал на спине, прикрыв лицо от солнца рукой. И когда я взглянул на
его волосатую руку с растопыренными пальцами, мне даже показалось, что на
этих пальцах когти. Как это мы будем задерживать его - такого длинного,
волосатого и страшного, - у меня не укладывалось в голове. Слез я и пош„л на
улицу, прогуляться. По дороге я заглянул во двор к Реням. Дед Варава сидел
на завалинке и точил косу.
"Эх, ничего вы, диду, не знаете, где сейчас ваш дорогой внучек, - подумал
я. - Если бы знали, не сидели бы так спокойно. А ночью сегодня вообще
неизвестно, что его жд„т! Настоящая военная операция. Может, и стрелять
прид„тся!"
Но дед Варава даже головы не поднял. Крадучись, чтобы он меня не заметил
(а то, чего доброго, ещ„ спрашивать что-нибудь начн„т), я проскользнул мимо
открытой калитки и пош„л дальше. На душе у меня было неспокойно. Вс„-таки
задерживать браконьера - это не шутки. Это не какая-нибудь там мальчишеская
выдумка, а настоящее серь„зное дело. Может, лучше было бы вс„-таки
рассказать взрослым и уже с ними... Но это значит - раскрыть тайну острова,
предать Кукурузо.
Это - измена, предательство. А на предательство я не пойду. Ни за что!
Нет! Вс„, что угодно, любая опасность, но не предательство.
- Чего это ты нос снова повесил? Опять что-то натворил и мать ремня дала?
- услышал я вдруг. Поднял голову. У колодца с в„драми и коромыслом стояла
Гребенючка и смотрела на меня с улыбкой. - И чего это ты один? А где же твой
переэкзаменовщик? Поссорились, что ли?
Наверное, надо было ей сказать что-нибудь резкое и презрительное:
"Не тво„ свинячье дело", - но мне не хотелось так говорить, и я просто
сказал:
- Он в Песках, у т„тки.
- А ты, бедненький, ходишь и плачешь. И опять я удержался от
обязательного в таких случаях: "Сама ты плачешь. Вытри у себя под носом", -
а честно признался:
- Не плачу, но скучаю.
Мои непривычно смиренные ответы, должно быть, удивили и тронули
Гребенючку. Она посмотрела на меня с сочувствием и сказала:
- Так чего же ты к школе не приходишь, на площадку? Мы там всегда в
волейбол играем.
- Да-а... - неопредел„нно протянул я.
И вдруг мне очень захотелось рассказать ей и про остров, и про браконьера
Кныша, и про юных следопытов, и даже про сон, который приснился мне сегодня.
Я еле сдержался. Если бы это была только моя тайна, я бы, наверное,
рассказал. Но Кукурузо!.. Он бы никогда не простил мне этого. Как трудно
порой быть верным другом!
И ещ„ я подумал: "А умеет ли Гребенючка танцевать казачок?" И почему-то
решил, что, наверное, умеет...
Пока мы говорили, она опустила ведро в колодец и теперь начала
вытаскивать, крутя обеими руками ручку ворота. Я сперва смотрел, потом
махнул рукой: "А! Кукурузо не видит!" - и сказал:
- Давай помогу!
Она ничего не ответила, я взялся за ручку, и мы стали крутить вдво„м. Мы
крутили так энергично, что ведро ударялось о стенки сруба и слышался
беспрерывный плеск. Когда мы вытащили, воды было всего полведра. Мы
посмотрели друг на друга и засмеялись.
- Давай ещ„.
Мне было очень весело вот так, вдво„м, крутить ворот. Мы толкали друг
друга, а один раз даже стукнулись лбами. И вс„ время смеялись. Стало жаль,
когда в„дра были уже полными.
Она нацепила их на коромысло, взяла на плечо и пошла, покачиваясь. Где-то
в глубине у меня шевельнулась мысль: надо бы помочь ей, донести хоть до
ворот... Но на это у меня уже не хватило пороху. Я только молча смотрел ей
вслед. И думал, что на необитаемом острове я бы не жил ни за что на свете.
Даже если бы мне подарили велосипед "Орл„нок"...
"Ой! - вспомнил я вдруг. - Кукурузо же просил скрипачей привезти. А
сельмаг скоро закроется".
И тут, как палкой по голове, стукнула меня мысль: "Батюшки! Да у меня же
денег ни копейки! А скрипачи - девять копеек сто граммов. Что делать? Пока
мать или отец придут, сельмаг будет уже закрыт".
Гребенючка входила уже в свою калитку.
- Гр... Ганя! - крикнул я, чуть ли не впервые в жизни называя е„ по
имени.
Она качнулась и пролила воду от неожиданности.
- Ганя, - подбежал я к ней, - погоди!.. Знаешь что, одолжи мне девять
копеек. Мать с фермы прид„т, я сразу отдам.
- Зачем? - лукаво взглянула она на меня. - На папиросы?
- Да какие там папиросы! Очень нужно... Я на рыбалку на ночь еду. Крючков
купить, а то сельмаг закроется. Чес-слово отдам. Одолжи.
- Только у меня девяти нету, у меня целых пятьдесят. Монеткой. Мать на
книжку дала. Хорошая книжка прода„тся: "Путешествие на "Кон-Тики". Про то,
как на плоту океан переплывали...
- Я сдачу принесу. Я быстро.
- Подожди, я вынесу.
Короче говоря, скрипачей я купил, Гребенючке сдачу отн„с, а когда мать
пришла, и долг вернул. Вс„ вышло хорошо. Даже не пришлось долго просить у
матери девять копеек. Сразу дала. И на ночь отпустила. Вот что значит быть
хорошим и выполнять вс„, что тебе наказывает мать! Ещ„ и харчей напаковала
полную торбу - будто я на месяц путешествовать еду.
И когда зашло солнце, я отправился в плавни. По дороге в сенях захватил
ещ„ длинную толстую вер„вку, которой мать когда-то тел„нка привязывала. "Кто
его знает, может, прид„тся связывать..." - подумал я, ощущая при этом
неприятный холодок в животе.
Кукурузо с удочкой в руках торчал по пояс в воде у берега. Торчал, должно
быть, давно, потому что уже посинел и лязгал зубами.
- Я думал, что ты вовсе не приедешь, - сердито пробормотал Кукурузо, но я
видел, что он прячет радостную улыбку. Видимо, он и вправду боялся, что я не
приеду.
Кукурузо вышел из воды и стал приседать и в обнимку хлопать себя руками
по спине, как извозчик на морозе, - согревался. Потом спросил:
- Ну как там?.. Что нового?.. Как мой дед? Ещ„ в милицию не заявил?
- Да что ты! Сидит себе спокойненько и косу точит. Про тебя и не думает.
Кукурузо нахмурился, и я понял, что ему неприятно это слышать. Ему,
наверное, казалось, что он уже давно-давно на этом острове, а, оказывается,
никто даже не заметил его отсутствия.
- Ну и правильно. Хорошо. Скоро вообще все забудут, что был такой я... И
вс„ будет в порядке, - бодро говорил он, но в голосе слышалась грусть и
тоска. Кому же хочется, чтоб его все забыли!
Я вынул из кармана кул„к со скрипачами и протянул ему.
- О, прив„з! Вот спасибо! Ох, я соскучился! - И он тут же со скрипом
впился зубами в пряник.
- Ну, а ты что же делал? Вчера и сегодня весь день? - спросил я.
- Да что - рыбу удил и просто так...
- Ну, а дневник свой ты хоть пишешь?
- Не-а, не пишу, - легкомысленно произн„с он, грызя скрипач. - Бросил.
Это же вс„ равно что уроки готовить. Для того, что ли, я на необитаемый
остров уплыл.
Я ничего не ответил: я ведь знал, что там, в дневнике.
- Слушай, давай в цурки-палки сыграем. Я так давно не играл! - предложил
вдруг Кукурузо.
- А что - можно, - согласился я.
И старые селезни-крыжаки, и пучеглазые жабы, и шустрые камышовки, и
другие обитатели плавней впервые, наверное, в своей жизни услышали отчаянное
и протяжное:
- Цурки-палки-накувалки накую-у-у-у...
Дотемна играли мы с Кукурузо. Перестали только тогда, когда уже не только
цурки, но и палки не стало видно.
Ещ„ во время игры чем боль
...Закладка в соц.сетях
