Жанр: Детская
Бомбар-1
...чером. Наелись и - спать.
Одни, как байбаки, в своих темных норах!
И вот держатся Мирон Матвеевич и Павло за свое, не уступают места людям -
таким, как Василий Павлович и Гаврила Охримович, которые хотят изменить
жизнь. Живут атаман и сотник как собаки на сене: сам не гам и другому не
дам.
Видел Колька затуманенным взором широкое поле, трудятся в нем с песнями
люди. Пашет землю бородатый и могучий старик - диду Чуприна. Ветер треплет
его седые и длинные, как у Тараса Бульбы, усы и чуб. Дид выпрямляется над
дер-жаками плуга, оглядывает поле из-под распухшей от труда руки. Жаворонки
над ним звенят, степь терпко и пьяно пахнет. Хорошо жить и трудиться на
земле!.. И всем хватает в ней места, всех обласкивает теплом солнце и
обвеивает пахучим ветром - живи, радуйся!.. Ведь что же хотел дид Чуприна?
Жить, пахать, кормить семью. Не дали! Измолотили его, старика, в поле
цепами. Убили... Звери!
- Разговор у нас с вами должен быть коротким. Вот какой, - Павло вскинул
кнутовище, словно дуло пистолета, нацеливаясь в лицо Гавриле Охримовичу. -
На мушку и - готов! И чем больше и скорее - тем лучше!
- А ты не спеши, сынок, - остановил Павла Мирон Матвеевич тихо и как
будто ласково, но так, что Кольку проняло ознобом с головы до ног. - Убить -
дело нехитрое. Надо так казнить, шоб их внуки и правнуки зареклись на век.
Да и пули... не по-хозяйски это. Нужно балакать по-нашему, по-свойски. - И
уже не сдерживаясь, закричал, затрясся: - Мы освежуем их! С живых кожу
посдираем! Вы нас хозяйства лишить собираетесь, а мы с вас-кожу! На барабаны
вас пустим!
- Ладно, ладно, батя, успокойся, пожалей свое больное сердце, - приобнял
его за плечи Павло и принялся легонько похлопывать другой рукой по жирному
животу отца. Оскаливаясь золотыми зубами, выдохнул Гавриле Охримовичу:
- Мы как-нибудь без вас, стариков, управимся. Вот сотня моя соберется
завтра к вечеру, я с ними... быстро!..
Председатель хуторского Совета усмехнулся, окинул их обоих, побледневших,
с трясущимися губами, взглядом, сказал:
- Добре! Душу отвели и добре. Только, Павло, слово-то последнее за нами
будет! Ты сам это знаешь, потому и боишься, шо ничего сделать не можешь.
Кончилось ваше время! И сейчас идут так... денечки!
Мирон Матвеевич и Павло прямо-таки задохнулись после его слов, хотели
что-то быстро ответить и не нашли слов.
- Покедова, до скачек! - насмешливо бросил им Гаврила Охримович и, не
оглядываясь, двинулся вдоль зеленой изгороди, спокойный, уверенный в своих
словах и силе.
"Таким, наверно, был и рыцарь диду Чуприна в молодости",-подумал вдруг
Колька: несокрушимым мужеством веяло от Гаврилы Охримовича.
Павло вскинул бичом. Сашка и Колька шарахнулись с мешком от него, думая,
что он ударит их, но кнутовище вскинулось и опустилось бессильно.
Мальчишки бросились вслед за Гаврилой Охримовичем.
Они видели, как из-под изгороди высунулся было Гришка, но, заметив отца,
вновь спрятался. Раздувшаяся от яблок рубашка вываливалась из штанов, как
живот у Мирона Матвеевича.
Гаврила Охримович, поравнявшись с тем местом, где прятался Гришка, ловко
выхватил его из веток за ухо.
- Ты шо ж это, а? - сказал он грозно. - Батько председательствует, учит
людей честно жить, а ты по чужим садам шастать? - и, еще не остыв после
разговора с атаманом и сотником, принялся трепать сына за ухо.
Трепал он крепко, всерьез. Гришка изгибался, кривился от боли и водил
головой вслед за рукой так, чтобы ему не оторвали ухо.
- Батя, батя родненький! Ой, не буду! Ой, больше не буду! - вскрикивал
он. А когда отец отпустил, он со слезами на глазах признался: - Чуть вухо не
оторвал! - и с осуждением наступая на отца: -За шо? За мироновские яблоки?!
За богатейские? Шо они, обедняют? Сам же говоришь, шо у них нужно хозяйство
эксп... эксп...
Гришка споткнулся на трудном слове.
- Экс-про-при-и-ро-вать, - выговорил он по складам. Гаврила Охримович,
отвернувшись, улыбнулся. Гришка осмелел:
- Завтра спас, а у нас - десяток яблочек-кислиц. А у Мирона вон сколько,
и гниют же. Вот я и экспро-прии-ровал.
Как революционный пролетариат. Ты ж хуторскими делами занят, а кто,
окромя меня, о пропитании семьи подумает? Ты?
- Будет, будет, Григорий! - потрепал по вихрам сына Таврила Охримович. -
Ну погорячился, прости!.. Только шоб, Григорий, это в последний раз было.
Нехорошо, сынок, по чужим садам шастать.
Гаврила Охримович легонько дал Гришке подзатыльника и пошел от мальчишек
к бричкам, что табором расположились в низине перед камышами. А сын его,
потирая раскрасневшееся ухо, сунул Кольке и Сашке по яблоку.
- Нехорошо, нехорошо! - ворчал он - Будто я сам не знаю, шо нехорошо. А
ну-ка убежи от кобеля, когда он тебя молчком хочет за штаны схватить!..
Гришка обтер рукавом дымок с яблока, вонзился зубами так, что сок брызнул
ему в лицо.
- Рубайте! - приказал он мальчишкам, проглотив, добавил: - Со мной нигде
не пропадете. Мы этих богатеев еще не так потрусим.
СТРАТЕГИЯ
С волнением подходил Колька к хате своих предков. Сейчас он увидит
родовое гнездо Загоруйко, откуда вышли могучий дид Чуприна, первый хуторской
бунтарь Охрим, Гаврила Охримович, первый председатель народной власти, его
братья, погибшие в Сибири, на каторгах...
Хата оказалась именно такой, какой она и представлялась ему, - аккуратно
побеленная, приземистая, маленькая, под свежей резки камышовой крышей. Будто
бабушка Дуня под светлой косыночкой! Чем-то похожими на ее глаза были и окна
- на улицу они смотрели промытыми стеклами чисто, ясно, бесхитростно.
Знакомо было все и в хате: земляной пол-доливка, перед праздником
смазанный смесью глины и конского помета для крепости, печь посредине,
топчаны по-над стенами, застеленные домотканым полосатым рядном,
выскобленный, без скатерти, стол под окнами...
Бедность!..
Поразила Кольку икона в углу. Из-под расшитого полотенца с черной доски
смотрели страдальческие глаза бабушкиного бога, от которых нигде нельзя было
скрыться.
Колька вышел из хаты; там ему показалось неуютно под жалеющим взглядом
бога, с непривычки душно от аромата чабреца, разбросанного по доливке.
- Шо, в городе получше люди живут? - спросила баба Дуня, увидев его
грустное лицо. - Гарнийше?
Колька неопределенно гмыкнул, мотнул головой, промолчал.
- Не горюй, сынок, - подбодрила старушка. - Главное ж не в том, как люди
живут, а какие они сами! У иного всего вдоволь, а куска хлеба не выпросишь.
А у нас так: в тесноте, да не в обиде - любого накормим, напоим и спать
уложим. Чем богаты, тем и рады, нараспашку в миру живем.
Бабушка Дуня хлопотала в летней кухне. Согнувшись и будто уменьшившись
ростом, она бегала то в хату к жене Гаврилы Охримовича, которая сидела там
над больными детьми - мальчиком и девочкой, то к печке, где в огромном
чугуне варились раки.
- Борщ у нас славный получится, ложка будет стоять, такой густой,-
говорила старушка, успевая на ходу ласково оглаживать мальчишек по головам и
спинам. - Мои ж вы помощнички! Мои ж вы кормильцы!
Слова из нее сыпались беспрерывно и слушать ее не надоедало. Бабушка Дуня
говорила не кому-то конкретно, а как бы сама с собой.
- Вон Мирон, атаман наш. Чего у него только в хате нет! И все хапает, все
хапает, все ему мало. Морду разъел - во! Живот в штанах не помещается, а на
сердце жалится, завсегда за грудь держится. Порок сердца, говорит.
Какой-такой порок, шо за порок? У нас ни у кого, сколько помню, никогда
такой болезни не было. Ни у диду Чуприны, ни у Охрима моего, ни у меня. Я до
семидесяти года считала, а теперь бросила - надоело и никогда не знала, шоб
у меня сердце болело. От жалости - да, чувствую его, а когда роблю, -
никогда. Я думаю, шо оно у Мирона от безделья болит. А жил бы справедливо,
не жадничал бы, не злился на весь мир, никакого у него б порока и не было.
Злые люди завсегда чем-нибудь да болеют, их злость гложет. И умирают они
завсегда в муках. Во как она, жизня, устроена. Как ты к ней, так и она к
тебе. За всем бог следит!..
Мальчишки слушали, помогали ей-ломали сухой камыш, засовывали его в
печку, а когда раки сварились, принялись их очищать от кожуры, бросали шейки
в котел с квасом, куда накрошили сваренных вкрутую яиц, зелени и насыпали
отваренной фасоли.
Бабушке ни в чем невозможно было отказать: такой веяло от нее добротой и
лаской.
А когда все дела были сделаны и баба Дуня накормила их холодным борщом,
напоила узваром - компотом из сухих груш, - они побежали к табору.
В беготне и заботах они не заметили, как схлынул жаркий день, как утонуло
в плавнях солнце и над землей начали устаиваться и густеть сиреневые
сумерки. Все в них - кони, подводы, люди - теперь казались тенями,
размытыми, без четких очертаний.
В таборе жгли костры, рушили на жерновах кукурузу и пшеницу в крупу,
готовили пищу в походных котлах, чистили винтовки, починяли одежду,
перевязывали раны. Мальчишки переходили от подводы к подводе, глазели на
все, но вскоре и это закончилось для них, когда люди начали укладываться
спать.
Костры погасили, по краям табора залегли с заряженными винтовками
часовые. Раненых, кто не мог ходить, хуторские люди с окраины на связанных
чаканом жердях, самодельных носилках, унесли куда-то по-над камышами в
темноту.
"В чибии",-догадался Колька, вспомнив о тех камышовых шалашах, о которых
на речке рассказывал Гришка.
- Их к Марийкиному броду понесли. Это почти там, где мы раков ловили,
бахча еще там мироновская, - шепнул Гришка Кольке и Сашке, забыв, что на
бахче-то им сегодня и не пришлось побывать. - Там мелко. Брод потому так и
называется, шо там даже девчонка подола не замочит.
Пропали куда-то Гаврила Охримович и Василий Павлович.
Гришка объяснил:
- Малшрут пошли смотреть: терновые балки, переправы на ериках, гати. А то
ж утопнешь в болоте, если, не зная, в плавни сунешься.
Вернулись председатель и командир отряда поздно, в таборе уже улеглись
спать.
- Гаврила, у тебя тут хлопцы из Ростова должны быть, земляки мои, -
сказал Василий Павлович перед тем, как войти в хату, где горела керосиновая
лампа и из отворенной двери ложился на траву длинный коврик света.
- Та есть вроде бы. Бегали тут... - очищая на свету чирики от грязи,
устало проговорил Гаврила Охримович. - Гришка!.. Где хлопцы, которых баба
Дуня в степу нашла?
- А ось они, - откликнулся Гришка и подтолкнул Кольку с Сашкой к двери.
- Проходите, казачата, у хату, там погутарим, - сказал мальчишкам Василий
Павлович и, обернувшись, - Гавриле Охримовичу: - Я их хочу порасспросить кой
о чем. Они, знаешь, Гаврила, что к чему - во всем разбираются!
- А шо ж тут такого? Если они грамотные та из города, то они и во всем
должны разбираться, - спокойно ответил Гаврила Охримович. - Грамота ж, она -
свет!
На столе перед керосиновой лампой расстелили карту.
- Ну, донцы-молодцы, давайте погутарим, - усаживаясь за стол, сказал
Василий Павлович мальчишкам. - Как там, в Ростове? Знаете вы что-нибудь о
войсках?
Колька и Сашка передернули плечами, нет, вроде бы им ничего такого
неизвестно, хотя и читали Большую Советскую Энциклопедию.
- Может, ты, рыженький, что знаешь? Ты вроде бы побойчее своего дружка.
Сашка вскинул вихрами, открыл рот и - ни звука. Когда он с Колькой
собирался в полет, ему казалось, что он знает очень много. И о прошлом, и о
настоящем. А вот сейчас, когда нужно было сказать что-то конкретное об
августе восемнадцатого года, почувствовал, что он вроде бы ничего и не
знает. Ни-че-го!..
Эх, знали бы, взяли бы с собой том энциклопедии, посвященный гражданской
войне на Дону и Кубани, со всеми картами... И как они не догадались?!
Лекарство для детей Гаврилы Охримовича нашли - стрептоцид: он очень
помогает, когда болит горло. Малыши его уже пожевали, и Колька с Сашкой
надеялись, что к завтрашнему дню им станет легче. Дустовые шашки взяли,
капроновый шнур, замки-"собачки", а вот энциклопедию - не догадались. Да и
кто же знал, что им встретится отряд?
- Коль, может, ты, а? - взмолился Сашка. - Ты же... внимательнее.
Колька презрительно искоса взглянул на него. Сашке стало так стыдно, что
почувствовал, как нестерпимо у него горят уши. "Вот видишь, - как бы сказал
ему Колька, - торопыга! Хвастаться можешь, а как до дела дойдет, так тебе и
сказать нечего".
"Это точно!"-стыдясь себя и ненавидя, согласился в душе Сашка.
Ругать поздно!.. Сашка вдруг почувствовал уверенность, что уж теперь-то
он возьмется за воспитание железной воли. Ведь как он читает книги? Выбирает
только интересное, все, что начинается со слова "вдруг", приключения всякие,
а описания природы и все остальное пропускает. Вот и допропускался!
Глаза у Сашки стали вконец несчастными. Он смотрел на друга, умолял: "Ну
вспомни, Коль, вспомни!.."
Колька отвернулся: он сам был не уверен, хорошо ли запомнил то, что много
раз читал в Большой Советской Энциклопедии. Подошел к столу, маленький,
коренастенький, так сосредоточившийся, что на верхней губе у него мелким
бисером проступил пот.
Карта оказалась и знакомой и незнакомой. Вместо надписей "Ростовская
область" и "Краснодарский край" - "Область войска Донского", "Область войска
Кубанского", но самое главное - не было стрел, которыми обозначались
наступления красных!..
И все-таки Колька сумел разобраться: недаром он вечерами любил сидеть над
картой боев гражданской войны на Дону и Кубани. Тогда в Красном городе-саде
ему интересно было представлять, в какой обстановке приходилось жить и
бороться Гавриле Охримовичу, теперь вот это пригодилось. Понять карту ему
помогли изгибы рек, а стрелы вспомнились уже сами по себе. Его даже холодным
потом прошибло оттого, что он все так легко вспомнил. Не знал Колька лишь
одного - как рассказывать. Ведь нужно сообщить все-все, это ж не игра, а
жизнь, и одновременно так, чтобы ему поверили. Не скажешь ведь, что они
прилетели из будущего и все знают из книг!
- Значит, так, - проговорил он, наклоняясь над картой, круглоголовый,
лобастый, с короткой челкой, невозмутимый и внушающий своей серьезностью
доверие. - Деникин с войсками занял Екатеринодар, и теперь белые идут по
Кубани к Темрюку. Войска красных отступили. Большая часть - к Армавиру. А
меньшая.., - Колька подумал с минуту и вспомнил: - около двадцати пяти тысяч
- оказалась отрезанной в низовье реки Кубани. Теперь они вот здесь.
Колька ткнул пальцем в кружочки, около которых было написано
"Верхне-Баканский" и "Тоннельная".
- Разрезали, выходит, наших надвое, - задумчиво проговорил Василий
Павлович. - Хитро!.. Одних на Таманском полуострове заперли, других в
голодные калмыцкие степи гонят зимовать. Хитро, хитро, ничего не скажешь...
- Идти к Армавиру вам нельзя: к городу подступают белые, - невозмутимо
продолжал Колька, и палец его двинулся к черноморскому побережью. - Вам
нужно идти по-над плавнями, к вот этим станицам - Гривенской, Петровской,
Анастасиевской. Здесь вы можете соединиться с красными.
- Откуда вы это все знаете? - спросил Василий Павлович.
- В городе услышали, на вокзале!.. - быстро ответил Колька, не глядя
командиру в глаза.
Василий Павлович посмотрел на его изорванную рубашку, на Сашкин синяк и
ничего больше не спросил, склонился над картой. Лицо у него помрачнело.
Заскучал рядом с Василием Павловичем, теребя усы, и Гаврила Охримович.
- Да-а,-выдохнули они разом, всматриваясь в карту, словно видели весь
долгий путь сквозь дебри камышей, топи и болота, заросшие колючим
терновником и шиповником балки, неуютные хутора и прокаленные зноем степи.
- Веселый тебе, Василь, выпадает малшрут! - горько пошутил Гаврила
Охримович.
Командир отряда лишь крякнул, прикрыл козырьком ладони глаза и ничего не
ответил.
- Но нужно так идти, - сказал Колька и, не зная, как убедить Василия
Павловича в том, что он прав, поклялся: - Только так, честное... пионерское!
Услышав незнакомое слово, командир взглянул из-под ладони, хотел,
вероятно, спросить, что оно обозначает, но... нужно было думать, как вести
отряд.
- Главное - в хутора не заходите. Там кулацкие восстания.
Василий Павлович отнял руку ото лба, воспаленными глазами взглянул на
Кольку, невесело усмехнулся:
- Это мы и без вас, хлопцы, знаем. Только куда ж денешься! Патроны нужны,
продовольствие, люди, наконец. У нас же что ни день-ночь, то мы и своих не
досчитываемся.
Сашка мучительно думал: неужели же он ничем не сможет помочь красным? Так
долго мечтал о полете, забывался так, что в школе его вызывали к доске, а он
не слышал своей фамилии. "Школа, школа..." - споткнулся он вдруг и тотчас,
как наяву, увидел свой класс, актовый зал, когда их с Колькой и другими
ребятами принимали в пионеры. Давно это было, а Сашка помнил все до
мельчайших подробностей. К ним тогда еще в гости пришел участник Таманского
похода, ветеран гражданской войны. Стоп!.. Да ведь ветеран рассказывал о
том, как осенью восемнадцатого года они прорывались из Темрюка сквозь
блокаду белых, сквозь их пули, огонь, картечь и сабельные заслоны!..
- А что если... - вслух думал Василий Павлович. Глаза у него сузились, на
скулах вздулись желваки. - Что если прорваться, а? Темрюк, Таманский
полуостров-это же мешок. Соединишься да не вырвешься. А от Армавира через
калмыцкие степи можно к Царицыну выйти. И голод, и холод, на каждом шагу
погибель, да зато ж хоть есть надежда!..
- Не надо, Василий Павлович! - звонко воскликнул Сашка, отталкивая Кольку
от стола в сторону. - Вы не бойтесь! Прорветесь к Темрюку! Красных успеете
догнать. Они только в конце августа на Новороссийск двинутся. Там их
немецкие и турецкие корабли обстреляют, и они по-над Черным морем пойдут. А
с ними и вы!.. И победите!.. И все равными будут, грамотными, ни богачей, ни
казаков не будет. А напрямую к Армавиру - погибнете. Ведь сколько вас, а там
- войска! В "Железном потоке" Александра Серафимовича вон... Да мы весь
Таманский поход и в кино...
Колька толкал Сашку в бок - ничего не помогает! И когда его друг вот-вот
должен был выболтать, откуда он это все знает, Колька, уже не церемонясь,
вытолкал его в дверь. Сашка обиженно косился на него неподбитым глазом, но
подчинялся; он и сам чувствовал, что наговорил много лишнего.
Гаврила Охримович и Василий Павлович смотрели во все глаза.
- Как это? - заговорили они одновременно. - Вы знаете... что будет?
Колька испугался: ну все, конец! Сейчас все рухнет!.. Ведь это так же,
как если бы ему в Красном городе-саде встретились мальчишки и сказали, что
они прилетели из 2000 года. Поверил бы он им сразу? Нет, вначале принял бы
за выдумщиков, а потом - долго бы выспрашивал, проверял. А сейчас - нет для
этого времени у командира и председателя: дорог каждый час!
- Василий Павлович! Гаврила Охримович! - заметался между ними Колька, а
распоротые штанины - вслед за ним, как подол юбки. - Вы не обращайте на него
внимания. Он немного того...
Колька покрутил пальцем у виска.
- Он тронулся малость. Блаженный он! Но то, что он говорил, это правда.
Честное пионерское! Вы догоните красных. Спешите! Сделайте только так, как
мы вам сказали. Я вас очень прошу.
Голос у Кольки задрожал, и он впервые в своей жизни чуть не расплакался.
- Будет, будет, хлопчик!-успокоили его.-Мы верим. Не реви, мужику слезы
не к лицу. Не хорошо нам тут мокреть разводить.
Над картой вновь склонились, а Колька попятился к двери.
- Чудные хлопцы какие-то. Слова у них... - сказал Василий Павлович
негромко Гавриле Охримовичу, но Колька, затаившись на улице у двери, все
слышал. - И вправду, видать, блаженные.
- С горя, мабуть, - ответил Гаврила Охримович. - Из самого же Ростова
идут. Избитые, в синяках, рваные. Досталось горя хлебнуть. А горя нынче
столько, шо и у взрослого ум за разум заходит... А они ж хлопчики ще,
хвантазеры...
В комнате замолчали.
- Ну что ж, - послышался вновь голос Василия Павловича. - Хоть так, хоть
эдак, а нам - по плавням идти. О красных на Таманском полуострове и я
слышал. А если правда то, что хлопцы о Тоннельной говорят, то тем лучше.
- Да,- согласился с ним Гаврила Охримович, - шлях у вас один, - и через
минуту добавил задумчиво: - А мне тут придется партизанить, не бросишь же
раненых та детей с бабами!.. Однополчане должны сойтись, с кем на германском
фронте пришлось в окопах сидеть. Отбиваться будем!
- Не отбиваться, а сидеть нужно тихо в камышах,-по-слышался из глубины
хаты женский визгливый голос. Это заговорила жена Гаврилы Охримовича, худая,
с заплаканными глазами женщина. - Прижухнуть и сидеть, будто и нет вас.
Вояки! Не навоевались еще!
- Ты, мать, помолчи, - ответил Гаврила Охримович. - Не твоего ума это
дело.
- Как не моего! Как не моего! Сиротами детей хочешь пооставлять?
- А я еще раз кажу, - слегка повышая голос, медленно проговорил Гаврила
Охримович, - не бабьего ума это дело!.. Помолчи, когда мужики говорят...
Кому ж умирать охота?-И после, когда ему не возразили, добавил грустно: -
Тут хочешь или не хочешь, а воевать придется. Завернулось все так - или мы
их, или они нас, середки нет. Отобъемся! Казаки, мои фронтовики, сойдутся -
отобъемся.
- Чтой-то не видать твоих хронтовиков, какой день обещались, а их все
нет.
- Ладно, ладно, мать. Придут. Не сегодня, так завтра. Они сами в своих
хуторах, как я, будто на горячих угольях сидят. Так у нас хоть есть где
сховаться - плавни рядом. А у них - степь! Того и гляди, в спину из обреза
жахнут или живьем в хате спалят.
Во двор выскользнул Гришка, налетел в темноте на Кольку.
- Гайда на сено, баба Дуня нам на копне постелила, - сказал он и,
оглянувшись на дверь, махнул рукой: -Ну ее!.. Мать с батей лаются. Отсталая
она у нас, стратегии не понимает. Одно слово - баба, разве ж она казака
поймет?
ПОД ЗВЕЗДАМИ
Сашку они нашли на копне сена, что стояла позади хаты. Там, наверху,
бабушка расстелила для них колючее рядно и теплое одеяло из цветных
лоскутьев. Спать на сене укладывался и трубач, сын Василия Павловича. Увидев
его, Колька ничего не сказал Сашке, лишь наддал ему в бок, мол, погоди, я с
тобой еще не так поговорю.
Все вчетвером они укрылись одним одеялом. И только улеглись, как во двор
вышли Гаврила Охримович и Василий Павлович.
Спать они собирались под копной.
Все небо усыпано большими и малыми звездами. Да густо так, будто они,
роясь, терлись друг о друга, крошились, и весь небосвод от горизонта до
горизонта наполнялся светящейся звездной пылью.
Под копной долго говорили о том, как и что нужно сделать завтра. Говорили
тихо, так, что наверху слышались лишь отдельные слова. И оттого, что о
завтрашнем дне говорилось шепотом, остро чувствовалась настороженная тишина,
в которой затаился на взгорье хутор...
Верещали сверчки, где-то в плавнях изредка вскрикивала спросонья какая-то
птица, двигались звезды в безлунном небе.
- Да-а, - вздохнули под копной. Это был голос Василия Павловича. - Много
нам еще придется горя хлебнуть, много!..
- Не кажи, - поддержал его Гаврила Охримович. - И доживем ли до того дня,
когда все кончится?..
Сено захрустело, хуторской председатель повернулся лицом к небу,
разбросив руки, мечтательно произнес:
- А зирочки горять!.. Светють. И потом будут гореть, когда нас не станет.
Жизнь получшает, а нас не будет.
- Да тут уж о себе не думаешь, - сказал Василий Павлович. - Сам уж
как-нибудь. Главное, чтоб хоть дети наши, внуки счастливую жизнь увидели.
- А самому шо? Увидеть не хочется? - возразил с коротким смешком Гаврила
Охримович. - Хоть краем глаза поглядеть? Глянуть да потом бы и, шут с ним,
на тот свет можно.
Колька встрепенулся: "Вот оно! Значит, и его прадеду хочется побывать у
нас..." И радуясь тому, что как вовремя они с Сашкой залетели в
восемнадцатый год, он прислушивался уже к каждому слову.
- Ну что ты, Гаврила!..-рассмеявшись тихо, сказал Василий Павлович. -
Конечно, хочется. Вспомни, как мы в Ростове жили, халупы наши да как горб
гнуть приходилось в мастерских. Да война потом, кровь, вши... Ведь по-людски
и одного дня не прожили. Так... колотились! Одно только и радостно вспомнить
- забастовки наши, хоть тогда гуртом чувствовали мы себя людьми... Я вот,
знаешь, сейчас, как цыган, можно сказать, живу. Людей веду. В нас стреляют,
а мы идем. И вот... понимаешь... может, только смерть у нас впереди, а мы
все довольны. Честное слово! Не знаю почему, а вот счастливый я сейчас!
Может, вольным наконец себя чувствую, никаких хозяев надо мной, сам себе
голова. Человек я сейчас, понимаешь?!
- А шо ж тут не понять. Очень даже понятно, Василь. Но я вот о чем сейчас
думал... О хлопчиках этих приблудных, шо баба Дуня привела. Вот они
говорили, шо ни казаков, ни богатых не будет, все равными будут. А ведь
верно они кажуть, а? Хоть и хвантазеры они, но ведь верно! И шо грамотными
все будут, и никто никого давить не будет. Справедливость, одним словом, как
Ленин Владимир Ильич говорит. Верно хлопчики кажуть, мы ж как раз к такой
жизни и правим, а?
- Эт то-очно! - подтвердил Василий Павлович. - Должна же когда-нибудь
справедливость настать. Иначе нельзя! Да и сколько может трудовой человек
терпеть? Сколько же это людей - да и каких людей! - за эту мечту погибло?
Пора бы уж, а? Должно же и у нас счастье быть.
- А мы теперь победим! - сказал твердо Гаврила Охримович. - Весь мир
поднялся, вся голытьба. На
...Закладка в соц.сетях
