Жанр: Детская
Эта милая людмила
... нет! - Голгофа резко встала. - Я хочу сама, понимаете, сама хочу отвечать
за своё поведение!
- И не боишься? Неужели не боишься?! - поразился Герка.
- Пока... не очень, - неуверенно призналась Голгофа. - Вот если бы мы сегодня не
купались, не попали под грозу... А сейчас я без этого уже жить не смогу! Пусть мне
попадёт, пусть мне грандиозно попадёт, но я должна на настоящем небе увидеть
настоящие звёзды и любоваться ими!
И тут эта милая Людмила решительно прервала все разговоры, сказав:
- Собираемся здесь в семь часов утра. Я ещё попытаюсь поговорить с тётечкой.
Идёмте посмотрим на звёзды.
Звёзд было много-много, и все они были яркие-яркие.
- Они совсем не такие, как в планетарии, - прошептала Голгофа. - А я вспомнила...
Конечно, я видела настоящие звёзды, но только мельком... В это время я обыкновенно
уже сплю. А сегодня мне спать совершенно не хочется.
- Но придётся, - сказал дед Игнатий Савельевич. - Вставать-то рано. Я сейчас
займусь подготовкой к походу, а вы марш на боковую! Поход потребует
дополнительных сил!
- Никаких походов! - Все вздрогнули, услышав резкий, суровый голос тёти Ариадны
Аркадьевны, которая незаметно подошла к ним. - Да, да, никаких походов! Девочки,
немедленно домой! Завтра Голгофа должна быть дома!
- А! - грозно воскликнул дед Игнатий Савельевич. - Риадна! Аркадьевна! Если вы в
самом деле беспокоитесь о Голгофе, милости просим с нами в многодневный поход!
Можете взять с собой даже вашего бандитского кота!
Нет особой надобности подробно передавать очередную словесную распрю между
уважаемыми соседями. Следует лишь отметить, что на сей раз получилась не обычная
очередная словесная распря, а почти ссора, сугубо принципиальная и на сложнейшую
педагогическую тему.
Тётя Ариадна Аркадьевна самым-пресамым наирешительнейшим образом требовала
завтра же отправить Голгофу домой, не ожидая прибытия милиции или отца и врача
П.И. Ратова.
Дед Игнатий Савельевич меньше говорил, а больше покашливал, покрякивал,
покряхтывал то возмущённо, то яростно, то гневно, то презрительно и вдруг сказал
прямо-таки загробным голосом:
- Сейчас, сейчас я вам сообщу, уважаемая соседушка... вы у меня... Только дайте мне
возможность собраться, подготовиться...
Он медленно достал кисет, ещё медленнее и очень долго искал по карманам
аккуратно сложенную квадратиками бумагу, неторопливо оторвал листочек,
старательно согнул его, осторожно развязал кисет, высыпал в бумажку табак,
свернул цигарку, завязал кисет, по всем карманам медленно и долго искал спички,
закурил и лишь тогда заговорил:
- Детей надо уважать даже тогда, когда они делают глупости и даже вредности. Вот
ведь своему хулиганствующему коту вы любые безобразия прощаете, а...
- А мне смешно, - с обидой прервала его тётя Ариадна Аркадьевна. - Из-за бедного
котика смешно. А из-за детей мне горько и страшно. Вы пожилой, вернее, старый
человек, втягиваете их в опасную АВАНТЮРУ и толкаете на моральное преступление.
- Он никого никуда не втягивает и не толкает, - осторожно возразила эта милая
Людмила. - Просто дедушка понимает нас. И хочет нам помочь. Ведь мы должны
развиваться, закаляться, совершенствоваться, учиться самостоятельности,
ответственности и... И не сердитесь на нас, дорогая тётечка! Идёмте с нами в
многодневный поход! Он вам тоже необходим! Вы представляете, ночь у костра под
огромным звёздным небом... Кругом темнота и тишина...
- Боюсь, очень боюсь, что завтра ты отправишься не в многодневный поход, а
домой, - плачущим голосом проговорила тихо тётя Ариадна Аркадьевна. - И конечно,
Голгофа тоже.
- Разрешите, тётечка, нам с ней спать на сеновале? - боязливо, но с оттенком
настойчивости спросила эта милая Людмила. - Пусть она хоть вволю подышит свежим
воздухом!
- Пусть она до утра делает чего ей вздумается. А ты, дорогая племянница, будь
любезна, со мной! Я отвечаю за тебя перед твоими родителями! - И тётя Ариадна
Аркадьевна быстрыми, решительными, почти солдатскими шагами не прошла, а прямотаки
промаршировала к калитке, резко толкнула её, и...
И калитка обо что-то стукнулась, раздался приглушенный писклявый вскрик, и
послышался стремительно удалявшийся топот ног.
Обескураженная спорами о многодневном походе, раздосадованная, разгневанная,
растерянная, тётя Ариадна Аркадьевна ничего не заметила и уже не промаршировала,
а медленно и устало, опираясь рукой о заборчик, прошла в свой дворик.
После её ухода все уныло, удрученно и даже обреченно молчали. Только дед Игнатий
Савельевич изредка ободряюще кашлял или виновато покряхтывал. Голгофа часто,
громко и глубоко вздыхала, видимо собираясь вот-вот зарыдать.
Первым не выдержал тягостного молчания Герка и спросил довольно насмешливо:
- Ну, какие будут предложения или указания с приказаниями? - и добавил почти
торжествующе: - Говорил я вам, что ничего, у вас...
- А я вам вот что скажу! Вернее, тебе, дорогой внучек, заявляю! - Дед Игнатий
Савельевич в сердцах два раза яростно крякнул, грозно покряхтел три раза и
притопнул сначала левой, а затем правой ногой. - Утро вечера мудренее! Я лично
сейчас же начинаю готовиться к многодневному походу! В восемь часов нуль-нуль
минут мы с Геркой выступаем. Желающие могут присоединиться. Кто в чем
сомневается, пусть до утра подумает.
- Чего думать-то? Думать-то чего? - запальчиво воскликнул Герка. - За этой
завтра милиция или папаша прикатит! Эту тётечка дорогая не отпускает! Обеих
завтра домой отправляют! Чего тут думать-то? Поход Людмилушка придумала, а
топать мне?
- Пойду я в поход или не пойду, - задумчиво и медленно проговорила Голгофа, -
мне всё равно попадёт. Так уж лучше пусть мне попадёт после того, как я вдоволь
налюбуюсь у костра настоящими звёздами на настоящем небе. Проводите меня,
пожалуйста, на сеновал, дедушка.
- А не боязно будет тебе там с непривычки-то?
- Ещё как! Но, понимаете, я хочу побояться! Я хочу чего-нибудь испытать!
Переживать хочу! Я даже хочу, чтобы мне попало!
- Ты становишься нормальным человеком, - с уважением заметила эта милая Людмила.
- Нет, обе вы ненормальные, - грустно сказал Герка. - Если её одну в кино не
пускают, то в многодневном-то походе она запросто и спокойненько и помереть ведь
может!
Все вскочили, чтобы ему возразить, и Герка продолжал уже совсем-совсем
запальчиво:
- Она же не-прис-по-соб-лен-на-я! Нам же её на руках нести придётся! Или носилки
специальные делать! А вдруг ещё и деда из-за неё в милицию заберут? Какой же
многодневный поход получится, когда за тобой милиция гонится? Людмилушка тут с
тётечкой и котиком будут мультики по телику смотреть, а я и дед с Голочкой
мучайся, да?
- Ты со мной мучаться будешь?! - возмутилась Голгофа. - Я не предоставлю тебе
такой возможности, - ледяным тоном закончила она.
- Да Герман просто сам побаивается идти в поход, - насмешливо заявила эта милая
Людмила. - А сам-то ты прис-по-соб-лен-ный? А не тебя ли придётся на руках нести
или на специальных носилках тран-спор-ти-ро-вать? Ты, Герман, в данном случае о
себе позаботься, а не о нас.
- Может быть, я физически и не очень подготовлена к многодневному походу, - уже
почти сквозь слёзы сказала Голгофа, нервно поправляя свои голубые волосы, - но
зато я... я зато... зато у меня достаточно желания, чтобы выдержать все трудности!
И, к твоему сведению, Герман, я от тебя ни капелюшечки не завишу и прошу тебя
обо мне не беспокоиться.
- Главное, ребята, картошки не забыть! - выходя на крыльцо с рюкзаком в руках,
пропел дед Игнатий Савельевич. - Лук, главное, ребята, не забыть, лавровый лист,
перец. Уха у нас будет... на всю жизнь запомните. А чаёк мы будем заваривать на
смородиновом листе... И не важно, кто из нас к походу многодневному подготовлен,
кто - нет. Для того мы в поход и отправляемся, чтобы сил набраться, закалиться,
укрепить наши нервные системы. Сейчас - спать!
Он ушёл устраивать ночлег для Голгофы на сеновале. Людмила отправилась к
тётечке, даже не взглянув в сторону Герки. Тот медленно, словно неуверенно
скрылся в доме, плюхнулся на табуретку, сидел с мрачнейшим видом и никак не мог
сообразить, чем же конкретно он так раздосадован и почему ему необходимо с кемнибудь
поругаться? Только что состоявшийся спор настолько перепутался у него в
голове, что Герка вдруг метнулся к дверям, в ужасе подумав, что именно сейчас
сюда примчится милиция!
Суетливыми, мешающими друг другу движениями он пытался закрыть дверь на крючок,
и лишь когда услышал во дворе пение: "Главное, ребята, топорик не забыть!", - в
изнеможении опустил руки, вернулся в комнату и рухнул на кровать.
А на улице тем временем происходило нечто весьма и весьма любопытное, из ряда,
так сказать, вон выходящее. Появившись на улице, закрыв за собой калитку, эта
милая Людмила услышала довольно громкое и злое сопение и не менее злое пыхтение.
Пройдя несколько шагов, она услышала что-то, напоминающее визгливое рычание,
всмотрелась в темноту и сначала ничего толком не могла разглядеть. На земле
барахтался и катался, сопя, пыхтя и визгливо рыча, человек.
Приглядевшись, эта милая Людмила чуть не вскрикнула от страха: он весь был
опутан веревками. Он попытался встать на ноги и упал, гулко ударившись о землю.
- Развяжи мене! - писклявым голосом крикнул человек, увидев её. - Развяжи
мене! - Он продолжал барахтаться и кататься, стараясь освободиться от веревок,
и, кажется, запутывался всё больше.
И тут эта милая Людмила рассмеялась так звонко и громко, что Пантя (а перед ней
был именно он) перестал двигаться, а когда она засмеялась ещё звонче и громче,
яростно пропищал:
- Я тебе нос оторву, если...
- Да как же... да как же... - пытаясь сдержать смех, с трудом выговорила эта милая
Людмила. - Да как же ты МЕНЕ нос оторвешь, если ты связан по рукам и по ногам?
Но злостный хулиган, видимо, уже плохо соображал и слышал и пропищал ещё более
яростно:
- Я тебе и ухи оторву! Если ты мене не развяжешь! - И с каждой новой попыткой
освободиться он всё крепче запутывался в веревках. - Если ты мене... я тебе... -
угрожал он всё писклявее. - Я тебе... если ты мене... я тебе... если ты мене...
Вполне вероятно, уважаемые читатели, что вы пока ещё сами не догадались, что же
произошло со злостным хулиганом Пантелеймоном Зыкиным по прозвищу Пантя, так я
вам с удовольствием и, честно говоря, с большой радостью объясню.
Помните, дед Игнатий Савельевич сделал для единственного внука специальную
загородку - между четырёх кольев натянул верёвку? Ну, чтобы не в меру
избалованный Герка мог тренироваться, готовиться быть живым экспонатом наравне
со скелетом мамонта в областном краеведческом музее?
Так вот, привычно слоняясь по улицам, но уже не в надежде сделать кому-нибудь
пакость или мерзость, а просто изнывая от безделья и одиночества, Пантя
вспоминал и вспоминал, как весело провел он день, подглядывая за нашей троицей.
Сейчас его и тянуло к ней, и он не сразу догадался, где её разыскать. И когда
Пантя обнаружил ребят во дворе деда Игнатия Савельевича, то с интересом, хотя
ничего толком и не понимая, стал подслушивать спор о каком-то многодневном
походе.
И как вы помните, уважаемые читатели, тётя Ариадна Аркадьевна оборвала спор и
быстрыми, решительными, почти солдатскими шагами не прошла, а промаршировала к
калитке и резко толкнула её.
Калитка обо что-то стукнулась, раздался приглушенный писклявый вскрик, и
послышался стремительно удалявшийся топот ног.
Обескураженная спором о походе, раздосадованная, рассерженная, разгневанная,
растерянная, тётя Ариадна Аркадьевна ничего не заметила и уже не промаршировала,
а медленно и устало, опираясь рукой о заборчик, прошла в свой дворик.
Пантя же, получив довольно крепкий удар по лбу калиткой, бросился бежать, в
темноте налетел на верёвку, упал на спину, перевернулся, чтобы встать, и начал
запутываться, выдернув к тому же колья... И чем сильнее и отчаяннее старался он
выпутаться, тем крепче запутывался...
Тут и подошла эта милая Людмила. Тут Пантя и стал требовать, чтобы она
освободила его, да ещё и угрожал:
- Ты мене... я тебе...
Она поинтересовалась возмущённо:
- А ты по-человечески попросить не можешь?
- Не! Не! - искренне признался Пантя. - Ухи оторвать тебе могу! И нос оторвать
могу! Развяжи мене!
- Ну тогда и лежи! - рассердилась эта милая Людмила. - Пока на ТЕБЕ грузовик не
наедет! Или трактор! А ещё лучше - бульдозер!
- Не! Не! Не-е-е-е...- таким жалобным голосом пропищал Пантя, что она сразу же
пожалела его, но строгим тоном приказала:
- Повтори за мной: пожалуйста, развяжи меня.
- Ррррррррразвяжи мене!!!!!
- Не рррррррразвяжу я ТЕБЕ, - передразнила эта милая Людмила, - пока ты МЕНЕ не
скажешь "пожалуйста"!
Пантя учащенно, испуганно и громко запыхтел, стараясь впервые в жизни выговорить
абсолютно непривычное для него слово, и, когда пыхтение стало жалобным, тихим и
беспомощным, он прошептал умоляюще:
- Развяжи мене... а я тебе... ничего не буду... ну развяжи мене... - И он сделал
отчаяннейшую попытку произнести абсолютно непривычное для него слово: - Пжа...
жла... ласта...
- Ну, молодец!- не то насмешливо, не то искренне похвалила эта милая Людмила,
принялась распутывать верёвку, восторженно или насмешливо повторяя: - Молодец,
молодец, просто молодчина! Конечно, "пожалуйста" - очень трудное слово. Недаром
так нелегко приучить к нему детей. Но я с тобой позанимаюсь, и ты осилишь его.
Пантя уже стоял во весь рост, и ловкие Людмилины пальцы быстро освобождали его
от веревки.
Даже и не знаю, уважаемые читатели, как мне передать необычайнейшие ощущения,
которые сейчас испытывал злостный хулиган. Проще всего было бы сказать, что он
ничегошеньки не понимал. Всего в жизни он привык добиваться угрозами, грубостью,
наглостью, запугиваниями, жестокостью, а тут... какая-то махонькая - муха по
сравнению с ним, верзилой! - девчонка заставила его просить, он ПОСЛУШАЛСЯ её, и
она выполнила его просьбу из-за одного только слова. И уже во второй раз не
испугалась его, которого все боялись.
- Вот ты и свободен. Забыла, как тебя звать?
Все ещё ничегошеньки не соображая, кроме того, что какая-то махонькая - муха по
сравнению с ним, верзилой! - девчонка освободила его, и не из-за страха перед
ним, а из-за одного только слова, Пантя от старания наинапряжённейше выговорил,
почти с болью шевеля губами:
- Пжа... жла... ласта...
- Да просто пожалуйста! По-жа-луй-ста! - Эта милая Людмила громко и звонко
рассмеялась. - Ничего, ничего, под моим непосредственным руководством научишься
выговаривать и не менее, видимо, трудное для ТЕБЕ ещё одно слово - спасибо. Как
тебя зовут?
- Пантя.
- Странное имя. Ни разу не слышала ничего подобного. Пан-тя. А ещё как тебя
можно, звать?
- Пантя... лей.
- А-а-а, Пантелеймон! Роскошное имя! Редкое!
- Не, не! - отмахнулся Пантя. - Так мене только в милиции зовут.
- Значит, ты и в милиции побывал! - Эта милая Людмила сразу стала серьёзной. -
Значит, ещё интереснее будет заниматься с тобой перевоспитательной работой. Ну,
а МЕНЕ зовут Людмилой. Научу, научу я ТЕБЕ правильно говорить! Пора по домам, к
сожалению. МЕНЕ было бы очень любопытно расспросить ТЕБЕ о твоей жизни. Но ведь
мы ещё увидимся? Иди, иди. А то дома тебе попадёт. Очень уже поздно.
- Не, не! - Пантя замахал длиннющими ручищами. - Не попадёт. Мене домой не
пустят. Спят.
- Чепуха какая. А где же ты спать будешь?
Пантя беспечно хмыкнул и быстро пошл прочь, вдруг резко обернулся и сказал:
- Я вот... есть хочу! Здорово есть мене охота! - И он вздохнул так непроизвольно,
громко, жалобно и беспомощно, что эта милая Людмила скомандовала не свойственным
ей, грубым тоном:
- А ну жди меня здесь! Накормлю! Безобразие какое!
Вам, конечно, известно, уважаемые читатели, такое совершенно разумное правило:
сначала подумай, а потом делай. Но есть у данного совершенно разумного правила,
впрочем, как и у всякого правила, исключение: сначала сделай, а затем подумай. И
если, например, человек очень хочет есть, то сначала накорми его, а уж потом
разузнай, по каким причинам он оказался голодным.
Тётя Ариадна Аркадьевна с котом сидели перед телевизором, точнее говоря, Кошмар
настороженно подремывал, удивляясь, почему благодетельница не ложится спать, но
надеясь ещё вкусно и обильно второй раз поужинать. Настроение у него было вроде
бы распрекрасное: особкаисчезла, значит, ему не о чем беспокоиться, опять он
здесь единственная любовь.
Не замечал самоуверенный, самодовольный и самонадеянный Кошмар, что
благодетельница не обращает ни на него, ни на телевизор никакого внимания, что
глаза её полны слез, что давным-давно она сидит неподвижно, будто окаменев.
И лишь когда в комнатку стремительно ворвалась особка, Кошмар сразу почуял, что
его благополучие всё ещё под опасной угрозой.
- Дорогая тётечка, простите, что я так задержалась, - виновато и торопливо
сказала эта милая Людмила, - но мне пришлось спасать Пантю, а сейчас его
необходимо накормить. Он очень хочет есть, и ему даже ночевать негде!
- Можешь делать всё, что взбредет в твою голову, - после долгого молчания елееле-еле
слышно прошептала тётя Ариадна Аркадьевна и чуть-чуть-чуть громче
добавила: - Если злостный хулиган дороже те-бе, чем я, можешь делать всё,
абсолютно всё, что взбредет в твою голову. Завтра мы расстанемся, как я и
предполагала и предупреждала те-бя.
- Пусть он злостный хулиган, - голос этой милой Людмилы дрогнул от
несдерживаемого сожаления, - но сейчас он просто голодный человек.
- Иди, иди, иди, иди...
- И никуда я завтра не уеду. Если вы даже и выгоните меня... Тем более, никто не
знает, что ещё может случиться завтра.
- Да иди же, иди же, иди же, иди же...
Кошмар очень удовлетворённо разлегся, вытянув передние лапы, как бы указывая
особке на дверь - вон, мол.
- Он, может быть, потому и злостный хулиган, что его дома не кормят регулярно.
- Я, кажется, сказала: делай до утра всё, что хочешь. Постель те-бе приготовлена
в соседней комнатке.
- Ах, как мне жаль, тётечка, что я невольно так часто огорчаю вас! - печально
воскликнула эта милая Людмила. - Но, честное слово, вот увидите, что я сумею и
порадовать вас! Ведь я вас полюбила!
Она выбежала из комнаты, не расслышав, как тётя Ариадна Аркадьевна с большой
горечью призналась:
- Злостный хулиган те-бе дороже меня. Теперь это называется, видите ли, любовью...
- И она неожиданно прошептала: - Но как добра...
И конечно, не умишком своим, а бандитски-разбойничьим чутьем Кошмар уловил, что
огорчаться ему нет причин. Он подхалимски заурчал у ног своей благодетельницы и
торжествующе помяргал.
Но стоило ему услышать звук открываемого на кухоньке холодильника, как он сразу
же там оказался!
Эта милая Людмила отрезала колбасы, остаток сунула обратно в холодильник,
отрезала большой кусок сладкого пирога и убежала.
Пантя ждал её, сидя на скамеечке перед заборчиком, и уже собирался пристроиться
здесь провести ночь.
- Не торопись, не торопись, не торопись! - просила эта милая Людмила, с
удивлением и страхом глядя, как Пантя уничтожал колбасу и пирог. - Подавиться
ведь можешь! Жевать ведь надо!
А Пантя легко глотал пирог и колбасу, казалось, не жуя и не останавливаясь.
- Не торопись, не торопись, не торопись... - испуганно повторяла эта милая
Людмила. - Подавиться ведь можешь... Жевать ведь надо... Не наешься - я тебе ещё
чего-нибудь вкусного принесу... Что с тобой?
Суетливо, почти судорожно откусывая то пирог, то колбасу, Пантя издавал какие-то
странные хлюпающие звуки, и эта милая Людмила не сразу догадалась, что он
рыдает. Когда левую руку Пантя толкал ко рту, то правой вытирал слёзы, и
наоборот: когда откусывал из правой руки, то левой размазывал по щеке слёзы.
Теперь он уже вроде бы жевал пищу, прежде чем проглотить её, но жевал всё
медленнее и медленнее, а рыдания вырывались всё чаще и чаще, и вдруг Пантя, с
писком взрыднув, бросился бежать.
- Куда ты? Куда ты? Что с тобой?! - Эта милая Людмила сама почему-то чуть не
расплакалась, горько и жалобно, помчалась за Пантей, но сразу же остановилась:
он быстро исчез в темноте, и топанье его ног стихло.
"Что, что, что с ним случилось? - недоуменно и даже испуганно думала эта милая
Людмила. - Неужели я его чем-то обидела?.. Наверное, я зря сказала о том, что он
может подавиться? Но ведь он и впрямь мог подавиться!.. Злостный хулиган и -
разревелся!.. Значит, я сказала ему что-то уж очень для него обидное и
несправедливое. Но - что?!"
Едва войдя в домик, расстроенная и недовольная собой, она услышала обречённый
голос тёти Ариадны Аркадьевны:
- Исчез Кошмарик... бесследно... неожиданно... довели бедного котика... не выдержал... не
вынес... все против него, все... конечно, конечно, какой-то злостный хулиган,
антиобщественный элемент тебе дороже... А мне что теперь делать?
- Спокойно ложиться спать, - ответила эта милая Людмила, еле сдержав вспыхнувшее
возмущение любимцем-проходимцем. - Ничего с вашим Кошмаром не случится. Если,
конечно, он сам чего-нибудь не натворит.
- Но он никогда не уходил из дому глядя на ночь! К тому же он привык перед сном
обязательно поесть. Вот своего злостного хулигана ты накормила, а...
- И правильно сделала. Он плакал, тётечка!
- Кто?! Пантя?! Плакал?! Не смеши меня, всё равно мне не до смеха. Пантя плакал!
До сих пор от него люди плакали. От него страдали кошки и даже мухи!
- Он был голоден, тётечка. Понимаете?.. А Кошмара мы найдём. Вернее, он сам
объявится. Захочет есть и - придёт.
- Мне всё равно не уснуть, не успокоиться, пока я не выясню его судьбы, -
мрачным голосом проговорила тётя Ариадна Аркадьевна. - Разогрей, пожалуйста,
чайник. Не представляю, как я буду жить, если с Кошмариком что-нибудь стряслось.
Такое преданное существо, такой терпеливый характер, такой...
- Тише, тётечка, тише... - прошептала эта милая Людмила, прислушалась, на цыпочках
подошла к холодильнику, наклонилась к нему ухом, помедлила и открыла дверцу.
Нет, нет, уважаемые читатели, не зря данного кота прозвали Кошмаром!
Он выпал из холодильника. Вместо головы у него была пол-литровая банка, вернее,
голова-то у него, конечно, осталась, но он всунул её в банку со сметаной, а
вытащить обратно не смог.
Кот стукнулся об пол, и банка разбилась...
Тётя Ариадна Аркадьевна ааааАХнула...
"Только бы не рассмеяться! Только бы не расхохотаться! Только бы..." - задыхаясь
от сдерживаемого смеха, торопливо и даже чуть испуганно думала эта милая
Людмила, увидев, что глаза Кошмара залеплены сметаной, а живот так набит пищей,
что почти касается пола, а тяжесть мешает коту трястись от холода. Шерсть у него
встала дыбом, он не двигался, лапы подкашивались, и Кошмар был вынужден
повалиться на бок. Он лежал, казалось, бездыханный, и лишь то-о-о-о-оненькие,
вроде бы виноватые мяуканья - мьяк, мьяк, мьяк - свидетельствовали о том, что
безобразник, по крайней мере, полужив.
Эта милая Людмила осторожно собрала осколки банки, бросила их в мусорное ведро,
подтёрла пол и стала отмывать Кошмара под умоляющий шёпот тёти Ариадны
Аркадьевны:
- Осторожнее, осторожнее, прошу тебя, осторожнее...
Промыв коту глаза, увидев мутный и сытый до предела, даже чуть выше предела
взгляд, эта милая Людмила сказала:
- Рекордсмен... по обжорству!
- Он... он... по-о-о-о... гибнет? - пролепетала тётя Ариадна Аркадьевна. - Он...
останется... жить?
- Ещё как будет жить! Ещё как останется! -Только сейчас эта милая Людмила
позволила себе рассмеяться звонко, но не громко. - Да он просто объелся!
- Просто объелся! - возмутилась тётя Ариадна Аркадьевна. - А что ему оставалось
делать, если я из-за тебя его не покормила вовремя? - Она заглянула в
холодильник. - Ты посмотри, что мы наделали?! Он съел плавленые сырки вместе с
обёртками!
- И колбасу съел вместе с целлофаном, - спокойно добавила эта милая Людмила. -
Ничего, ничего с вашим милым разбойником не случится. Выспится и снова примется
за свои проделки.
Немного придя в себя, тётя Ариадна Аркадьевна спросила строго:
- А как он попал в холодильник? Ведь раньше ничего подобного ему и в голову не
приходило!
Видно было, что Кошмар чем-то недоволен, а вот вины за собой никакой не
чувствует. Стоять на лапах от тяжести в животе он пока ещё не мог и,
развалившись на полу, лениво тёр свою плутовскую мордалию.
- Он юркнул в холодильник, наверное, тогда, когда я резала на столе колбасу или...
словом, я проглядела, - объяснила эта милая Людмила. - Он же знает, что за любое
безобразие ему никогда ни за что ничего не будет. Садитесь пить чай, тётечка,
пожалуйста.
- Спасибо, я пойду лягу. - Тётя Ариадна Аркадьевна потрогала себе виски. - Вот и
давление сразу подскочило, конечно... вот и сердце уже пошаливает. Завтра с утра
придётся вызвать врача. Я хорошо знаю, что мне грозит. Несколько дней
постельного режима. Уж извини, дорогая племянница, но мне без твоей помощи не
обойтись.
Вот так, уважаемые читатели, и бывает в жизни: никогда не угадаешь, какой и
когда она преподнесёт тебе сюрпризик!
Кстати, ведь одно из главных зол плохого человека заключается не только в том,
что он намеренно замышляет и вытворяет подлости. Нет, хулиган, к примеру, просто
не может не безобразничать. Он, как говорится, органически не способен не
хулиганить. Он убеждён, что если за день не сделает хотя бы одной маленькой
пакости, то к вечеру заболеет, а к утру, чего доброго, ещё и помрёт. Вот в чем
его главная опасность для людей: он, безобразник, не может не безобразничать, и
чтобы сотворить гадость, подлость или мерзость, ему не требуется ни малейшего
повода.
И хотя Кошмар был не человеком, а котом, по своей натуре он от хулиганов ничем
не отличался. И в холодильник он проник не потому, что намеревался напакостить,
а просто - случай подвернулся сделать очередное безобразие.
А результат? Представьте себе, уважаемые читатели, безобразники даже и об этом
не думают, не заботятся, не интересуются. Им главное - набезобразничать, так
сказать, выполнить своё жизненное назначение.
Именно так поступил и Кошмар. А эта милая Людмила потеряла всякую возможность
отправиться завтра в многодневны
...Закладка в соц.сетях
