Жанр: Детская
Эта милая людмила
...йка: всем пакостить и никого не слушаться.
Мама его, тишайший и наидобрейший человек, почти всё время болела, но ни разу не
попросила любимого сыночка хотя бы стакан воды поднести. Он, любимый сыночек,
всё равно бы не принёс!
- И в кого ты такой уродился? - горестно сокрушалась мама.
- В мене орел растёт, в мене! - безмерно восторгался папаша. - Ещё дале мене
пойдет! У-у-у-ух, какой разбойник растёт!
- Да что же в этом хорошего? - недоумевала мама.
- В обиду себе не даст! - радостно объяснял папаша. - Сам забижать умеет. На
тихих воду возят, тихие землю копают, а наш орел над собой командовать не даст!
Молодец, сынок! Валяй, сынок, валяй! Давай, сынок, давай!
Никто, кроме папаши, Пантелейку не хвалил: не за что было его похвалить хотя бы
немножечко. Все Пантелейку бранили, все жаловались на Пантелейку, но никто
ничего не мог с ним поделать. Никого он не слушался, будто и не слышал никого,
будто у него и ушей-то не было.
Одна мама жалела непутевого сыночка, знала уже, предчувствовала, что вырастет он
плохим человеком, никому не принесёт радости. Даже когда мама пыталась
приласкать Пантелейку, он вырывался и убегал делать пакости.
Рос он не по годам крупным, сильным, вот только голова у него росла медленно,
непропорционально.
Не берусь, уважаемые читатели, сделать хотя бы самую робкую, самую
незначительную попытку описать, как учился, вернее, НЕ учился Пантелей.
Сразу отмечу, что если он ни с кем не дружил, точнее, никто с ним не дружил, то
и разговаривать ему было не с кем. И придя первый раз в первый класс, он даже
имени своего не мог нормально выговорить.
- Как тебя зовут, мальчик? - глядя на него чуть ли не с ужасом, спросила
учительница, которая ростом оказалась чуть-чуточку повыше его.
Он с очень большим трудом выговорил:
- П... п... ппа... нтя... лей... - и, устав от непосильного напряжения, безнадежно махнул
длиннющей ручищей и сел, опустив непропорционально маленькую голову.
Так его и прозвали: Пантя.
Всего за четыре дня учительница совершенно с ним измучилась, ибо он её абсолютно
не слушался, на уроках ничегошеньки не делал, домашние задания не выполнял, а
только хулиганил.
А Пантя, как это ни покажется на первый взгляд странным, любил ходить в школу.
Он сразу уразумел, что лучшего места для хулиганских и прочих безобразнических
выходок на земле не существует. Сначала он даже несколько растерялся от изобилия
возможностей совершать всякие, самые разнообразные пакости и в любом количестве,
описывать которые у меня, уважаемые читатели, рука не поднимается.
В скором времени, едва завидя Пантю, девочки-первоклашки с визгами
улетучивались...
И мальчишки-первоклашки быстренько ушмыгивали в разные стороны...
Настоящей грозой первоклашек Пантя стал, когда своей непропорционально маленькой
головой сообразил, что портфель - очень удобная штука.
Стук! Стук!
Бряк! Бряк!
Бац!
Стук! Хлоп! Бряк!
Бац!
Бац!
Бац!..
пока однажды ручка у портфеля не оборвалась.
Ростом-то Пантя был почти как семиклассник, и от него уже убегали
третьеклассники, не говоря о третьеклассницах.
Но всё-таки наибольший, прямо-таки захлебывающийся восторг вызывало у Панти то
обстоятельство, что все его школьные пакости практически оставались
безнаказанными. Получалось, что школа не имела никаких реальных возможностей по
заслугам наказать распоясавшегося хулигана. А тот даже своей непропорционально
маленькой головой сделал для себя важный вывод: вытворяй чего только тебе в эту
голову взбредет, и ничегошеньки тебе не будет, даже чего-нибудь мало-мальски
неприятного тебе не будет! Валяй, Пантя, валяй! Давай, Пантя, давай!
Будут одни лишь разговоры. И все будут помогать тебе. Даже кормить тебя будут,
когда после уроков заниматься оставят! А то ещё и конфет дадут!
Мама очень страдала из-за его злостного хулиганства. Вызвали как-то папашу в
школу, он несколько удивился:
- Чего я там не видал? Надо ежели, пусть сами к мене топают. Разбойника моего
забижать не дам. Плохо учится? Пущай хорошо учат. За то и деньги получают.
И хотя мама болела, пришла она в школу.
Когда она скрылась за дверью в учительскую, Пантя крепко призадумался, так
крепко призадумался, как никогда ещё в своей нудной и бесполезной жизни. Дело
заключалось в том, что он поймал большую чёрную муху, осторожно держал её в
кулаке и не мог сообразить, чего с этой большой чёрной мухой делать. Отпустить -
глупо, зачем же он её тогда ловил? Убить - неинтересно.
И Пантя, весь содрогнувшись от предстоящего наслаждения, решил оторвать
насекомому лапки. Задумано было, как решил злостный хулиган, здорово, а вот
выполнить задуманное оказалось не так-то просто. Возился-возился-возился Пантя с
мухой, вспотел даже от усердия. Муха ухитрилась и освободилась, но, видимо, от
радости растерялась и, вместо того чтобы вылететь в окно, влетела - сильно и
шумно - Панте в нос, точнее, в правую ноздрю.
Пантя от злобной злости или злостной злобы изо всех сил стукнул муху кулаком, а
так как муха свирепо жужжала у него в носу, точнее, в правой ноздре, то сами
понимаете, уважаемые читатели, что Пантя от самоудара неимоверно яростно и
громко взвыл и ещё более неимоверно и яростно и совсем громко чиииииииииииихнул!
Обезумевшая от страха муха вылетела из правой Пантиной ноздри и, простите за
выражение, сдуру влетела в левую.
Это был её, мухи, бессознательный, но типично хулиганский поступок, и злостный
хулиган, полностью растерявшись от мушиной наглости, тоже бессознательно ударил
своей непропорционально маленькой головой о большую оконную раму и вы-бил муху
из ноздри!
Шишечка у него на лбу получилась... и довольно быстренько превратилась в шишку.
Из учительской с заплаканными глазами вышла мама. Всю дорогу до дома молчала, а
дома зарыдала.
Папаша же, узнав о посещении школы и о том, чего там говорили о его сыне,
пренебрежительно отмахнулся и стал поучать:
- Мене, сынок, слушайся, мене, боле никого! Учителка сообразила, что ты плохо
соображаешь? Зато те, которы больно много соображают, тебе пужаются! И шишку не
прикрывай, сынок! Гордися ей! Сегодня у тебе шишка, завтра семь шишек другим
набей! Которы много соображают! Живи, как тебе отец учит! И дело пойдет! Валяй,
сынок, валяй! Давай, сынок, давай!
Вечером маму увезли в больницу. И там она умерла. Незадолго до смерти она
сказала:
- Не от болезней я умираю, а от горя. Любимый сын мне это горе принёс.
И уж если мне, автору, уважаемые читатели, быть откровенным и честным до конца,
должен я сообщить вам, что смерть мамы не произвела на Пантю особенного
впечатления. Видимо, и сердце у него было меньше человеческого.
Все стали жалеть Пантю, перевели его, конечно, в следующий класс, пытались ему
помочь, убеждали, предлагали, советовали, уговаривали. Но, полностью
предоставленный самому себе, Пантя слонялся по посёлку, изнывая от безделья и
одиночества, мучил котят и людей, ловил мух и обрывал им лапки...
Папаша приходил домой поздно, иногда приносил сыну поесть, иногда ничего не
приносил и, если сын пробовал хныкать, успокаивал:
- Погодь, сынок, погодь. Скоро подрастёшь, сам себе кормить научишься.
Сейчас, уважаемые читатели, мне придётся написать самые горькие слова в этом
повествовании. У Панти появилась мачеха, а папаша стал пьяницей.
Мачеха сразу невзлюбила Пантю. Пантя сразу возненавидел мачеху.
Папаша уже не только больше не хвалил сына, а вообще не обращал на него
внимания. А когда сын пытался пожаловаться на мачеху, папаша самым решительным
образом пытался отколотить его.
Вот и стал Пантя злостным хулиганом. На кого же, почему он злился? Злился на
всех, потому что всем завидовал. Он ведь видел, что не только люди, но и кошки,
и котята, даже мухи живут интереснее его.
В школе Пантю и жалели, и боялись, и, скажем прямо, ненавидели. Время от времени
пытались злостного хулигана хоть чем-то заинтересовать, но всё безрезультатно.
Стал Пантя и в милицию попадать, но даже и это не толкнуло его на какие-нибудь
полезные размышления о своём нудном и бесполезном существовании. Умственных
способностей у безобразника хватало лишь на то, чтобы твёрдо усвоить одно:
ничего ему не грозит, кроме бесполезных разговоров, которые сводились к не менее
бесконечным уговариваниям.
Но если для Панти вся забота о нём представлялась ненужной и бесполезной, то на
самом деле в его судьбе уже как раз к началу нашего повествования намечались
значительные изменения. Совместными усилиями многих людей было решено добиться
лишения Пантиного папаши отцовских прав, а злостного хулигана направить в
детдом.
Ни о чем не подозревающий Пантя по-прежнему изнывал от безделья и одиночества,
но придумал себе интересное занятие: пробовал отнимать деньги у малышей и у
всех, кто его слабее. И хотя из этого ничего пока не получалось, Пантя не
отступал, а стал соображать, как бы ему действовать половчее и понахальнее. Ведь
им овладел большой замысел: наотбирать много-много-много-много денег, чтобы
после освобождения из школы не работать, а ловить мух и делать людям пакости.
На этом, уважаемые читатели, заканчиваю изложение некоторых, к сожалению,
необходимых сведений о нудном и бесполезном для себя и тем более для других
существовании злостного хулигана Пантелеймона Зыкина по прозвищу Пантя и
продолжаю наше повествование.
ДЕСЯТАЯ ГЛАВА.
Настоящие звёзды на настоящем небе
Тётя Ариадна Аркадьевна повторила самым суровым тоном, исключающим всякую, даже
наималейшую возможность ей противоречить:
- Первая обязанность ребенка - слушаться родителей и старших родственников.
Дед Игнатий Савельевич крякнул громко и вроде бы одобрительно, а эта милая
Людмила охотно, торопливо, но как-то уж слишком небрежно согласилась:
- Никто и не собирается спорить с неоспоримой истиной.
- Ааа-аах... - с чрезвычайно глубоким сожалением выдохнула Голгофа. - Но если бы...
хотя бы на одни суточки... на один бы ещё денёчек... поспорить с неоспоримой
истиной!
- Тебе надобно возвращаться домой, девочка, - очень-очень-очень строго сказала,
почти приказала тётя Ариадна Аркадьевна. - Ведь тебя уже наверняка разыскивает
милиция! Вполне вероятно, что родители и бабушка полагают тебя чуть ли не погиб-шей...
А кроме того, если смотреть в корень, ты, девочка, нарушаешь
общественный порядок! А если в корень смотреть ещё глубже, ты, девочка,
совершаешь моральное преступление!
Крякнув громко и довольно испуганно, дед Игнатий Савельевич пробормотал тихо, но
вполне решительно:
- В корень ещё глубже посмотреть можно.
- Дорогие товарищи! - относительно мягко, однако и достаточно твёрдо произнесла
эта милая Людмила, а продолжала почти вкрадчиво: - Ну пусть девочка хоть один
разик в жизни сама ответит за своё поведение. Если её одну не пускают даже в
кино, значит, ей просто необходимо принять участие в нашем многодневном походе.
Голгофа пронзительно и часто-часто-часто зашмыгала носом и несколько минут
радостно рыдала, но слёз на сей раз выделяла не очень много.
И пока она радостно рыдает, а все ждут, когда она прекратит заниматься этим,
проинформирую вас, уважаемые читатели, о том, что поделывает кот Кошмар,
которому предстоит, повторяю, сыграть в нашем повествовании немалую роль. Ведь
он, если вы помните, относился к происходившим вокруг него событиям довольно
небезразлично и не собирался быть всего лишь сторонним наблюдателем их.
Всем своим до предела возмущённым существом Кошмар почуял в происходивших на его
плутовских глазах событиях что-то крайне для себя недоброе, даже устрашающее.
Кошачьим умом, вернее, умишечком, он смутно догадывался: если сейчас же,
немедленно не предпримет самых очень наирешительнейших и не менее наинаглейших
мер, то вполне может быстренько и уже навсегда лишиться столь привычной для него
необыкновенной любви своей благодетельницы.
Мало того, что она, благодетельница, перестала беспрекословно выполнять его,
любимого, желания! В домике, где всё недавно безраздельно принадлежало ему,
Кошмару, она, благодетельница, ещё поселила эту неприятнейшую особку по кличке
Людмила!
И Кошмаровых мозгов вполне хватило сообразить, что она, неприятнейшая особка,
уже завладела вниманием, а может быть, и необыкновенной любовью его, кота,
благодетельницы.
Ни одного доброго дела не сделал, даже и не пытался, не собирался сделать Кошмар
в течение всей своей хулигански-бандитски-разбойничьей жизни, зато уж на
всяческие пакости, мерзости, гадости и безобразия он был почти весьма великий
выдумщик.
Вот и сейчас он вдруг без всякой, как говорится, подготовки завыл-завопил изо
всех сил таким истошным голосом, будто ему хвост горячим электрическим утюгом
придавили.
Услышав отдаленный вой-вопль, тётя Ариадна Аркадьевна охнула, ахнула, собралась
снова охнуть или ахнуть и буквально испарилась...
- Ждите меня! Я быстро! Готовьтесь к походу! - И эта милая Людмила исчезла
следом. Она сразу догадалась, что Кошмар чего-то задумал и требуется её
немедленное вмешательство.
Едва они с тётей Ариадной Аркадьевной стремительно влетели в комнатку, как кот,
сверхистошно и не менее дико мяргнув четыре раза, устрашающе захрипел и хлоп на
спину - лапы вверх!
- Игривый котик, - насмешливо сказала эта милая Людмила. - Пошутить решил,
шалунишка, от нечего делать.
От злости, злобы и возмущения Кошмар едва не задохнулся. Дрыгая четырьмя лапами
одновременно, он три раза дернулся, опрокинулся на бок и шесть раз очень-оченьочень
хрипло мяукнул.
- Он захворал, заболел, занемог! - испуганно воскликнула тётя Ариадна
Аркадьевна.
- Вряд ли. С чего ему хворать, болеть, занемогать?
Кошмар поднатужился и с большим усилием издал хриплое и прерывистое мяуканье,
несколько похожее на хрюканье, и мелко-мелко-мелко-мелко подергал лапами.
- Сейчас мы моментально определим состояние его здоровья! - весело сказала эта
милая Людмила, сбегала на кухоньку, вернулась оттуда с куском колбасы и положила
его прямо перед носом кота. - Если он, бедняжечка, нездоров, то и не...
И, не успев ничего сообразить, Кошмар машинально и моментально проглотил колбасу
и так же машинально и моментально вскочил на лапы, с блаженством облизнулся и
требовательно мяргнул.
Тётя Ариадна Аркадьевна счастливо рассмеялась и проговорила нежно:
- Да он просто ревнует. Привык, миленький, что здесь заботятся только о нём.
Только на него направлено всё внимание. А я стала оставлять его одного, вот он и
нервничает!
Выгнувшись крутой дугой, Кошмар издал примерно такие звуки:
- Мяяаааа... мяяуууу... уууууурррррр...мя!
Это в переводе на человеческий язык означало: вы у меня ещё попрыгаете! Обе!
- А он, оказывается, ещё и злой! - удивилась эта милая Людмила. - Я ему
категорически не понравилась... Не сердитесь на меня, дорогая тётечка, но жить
так, как живёте вы...
- Ты, надеюсь, слышала народную мудрость, гласящую, что яйца курицу не учат? -
сердито перебила тётя Ариадна Аркадьевна.
- Я и не собираюсь учить вас, тётечка. Не такая уж я бестактная и глупая. Я
просто полюбила вас, и меня тревожит...
- Ах, оставь, пожалуйста, - ещё сердитее перебила тётя Ариадна Аркадьевна. - Ты
почти неплохая девочка. И раздражаешь меня гораздо менее ужасно, чем остальные
дети. Но согласись, что ты излишне и даже опасно самостоятельна и не в меру,
прости, до неприличия самоуверенна. И я не представляю, абсолютно не
представляю, как сложатся наши взаимоотношения хотя бы в недалёком будущем.
Кошмар откровенно радостно и не менее откровенно нагло заурчал, не подошёл, а
прямо-таки протанцевал к своей благодетельнице и с подхалимски-торжествующим
мяуканьем стал тереться о её ноги.
Эта милая Людмила несколько виноватым, хотя и довольно непререкаемым тоном
проговорила:
- Вы, дорогая тётечка, просто не знаете современных детей. А они, дети, то есть
мы, достаточно интересны и сложны, и не всегда в нас легко разобраться. - Она
устало передохнула. - Конечно, среди нас есть немало людей недостойных, но среди
нас и немало выдающихся личностей.
- Колоссальнейшее самомнение! - жалобно воскликнула тётя Ариадна Аркадьевна и
возмущённо продолжала: - И более того, колоссальнейшее заблуждение!.. Вы... вы... вы
ещё не вы... дающиеся личности, а... а... а личинки личностей!
- Предположим, предположим, предположим! - громко и звонко, с явным вызовом
ответила эта милая Людмила. - Но ведь вы не будете отрицать, что любая взрослая
личность когда-то была личинкой личности? И вы, дорогая тётечка, в своё время
тоже были ребенком! НАМ, ДЕТЯМ, ТРУДНО ПОНИМАТЬ ВАС, ВЗРОСЛЫХ, ПОТОМУ ЧТО МЫ ЕЩЁ
НЕ БЫЛИ ВЗРОСЛЫМИ! - В её голосе проскользнули обиженные нотки, но постепенно
голос становился всё звонче и громче, словно она находилась не в маленькой
комнатке, а в большой аудитории на трибуне. - ВЕДЬ СТОИТ ВАМ, ВЗРОСЛЫМ, ТОЛЬКО
ХОРОШЕНЕЧКО ПРИПОМНИТЬ, КАКИМИ ВЫ БЫЛИ В ДЕТСТВЕ, И ВЫ НАС, ДЕТЕЙ, СРАЗУ
ПОЙМЁТЕ! Все наши желания станут вам понятными! Все наши ошибки! Все наши
стремления! Все наши глупости! И тогда ваш наглый кот не будет вам дороже хотя
бы родной племянницы!
Можно сказать, что Кошмар в высшей степени подло захихикал, вернее, заиздавал
звуки, очень отдаленно напоминающие что-то именно вроде в высшей степени подлого
хихиканья.
И эта милая Людмила проговорила наставительным тоном, обращаясь к подло
хихикающему коту:
- Смеется тот, кто смеется последним... - А тётечке она сказала: - Вы зря на меня
обиделись. Ведь я от всего сердца...
- У тебя нет... сердца... - еле-еле-еле-еле слышно прошептала тётя Ариадна
Аркадьевна, сжав виски ладонями, низко и бессильно опустив голову... - У... такой...
на может... быть... сердца...
Торжествующе прохрипев, Кошмар прыгнул к своей благодетельнице, долго
устраивался, свернулся клубком и удовлетворённейше замурлыкал.
В совершенной растерянности эта милая Людмила спросила:
- Почему вы решили, что я будто бы... бессердечная?
- Не знаю, не знаю, не знаю... - совсем-совсем-совсем тихо пробормотала тётя
Ариадна Аркадьевна, резко выпрямилась и неожиданно суровым голосом торопливо
заговорила: - Да, да, да, да, в своё время я действительно была маленькой! Но я
была не, не, не, НЕ ТАКОЙ! Я была послушной и уважала старших! А ты... а ты... а вы...
а вы не вы... дающиеся личности, а нарушители общественного порядка! - Она
величественно поднялась, прижав к груди блаженно и ехидно мурлыкавшего Кошмара,
и скорбным голосом продолжала: - Сюда с минуты на минуту может нагрянуть
милиция. Представляешь? Как ты посмела сбить с толку, с истинного пути эту
бедняжку со страшным именем? И ты всё делаешь для того, чтобы и судьба её была
страшной!.. Покинуть родной дом! - Тётя Ариадна Аркадьевна в ужасе взмахнула
руками, и Кошмар тяжело шмякнулся на пол, едва успел вытянуть лапы, но тут же с
громчайшим хрипо-сипо-стоном повалился на бок.
Он лежал, стонал усиленно и натужно, а тётя Ариадна Аркадьевна даже не взглянула
на любимца-проходимца. Очень нервно теребя косички - то одну, то другую, то обе
вместе, - она торопливо-торопливо говорила:
- Я не буду потакать твоим сумасбродствам! Не имею права! Пока ты живёшь здесь,
ты должна слушаться меня беспрекословно! Ни в какой поход ты не пойдешь! Девочка
с жутким именем завтра же отправляется домой! И ты... ты... ты тоже отправляйся
домой... если, конечно, хочешь... Неужели, неужели ты способна на такой чудовищный
поступок, как... нелепый куда-то поход?
Она спросила так недоуменно, что вопрос прозвучал почти по-детски, беспомощно.
Зато ответ этой милой Людмилы оказался по-взрослому спокойным и рассудительным:
- Мы ещё всё не один раз обсудим. Я даже не теряю надежды, что вы, дорогая
тётечка, согласитесь с нами полностью и с удовольствием примете участие в
походе.
- Ты полагаешь... - гневно возвысила голос тётя Ариадна Аркадьевна, но растерянно
замолчала, словно не решаясь досказать мысль, бессильно опустилась на стул и
печально закончила: - Мне смешно...
Кошмар обеспокоенно вскочил на лапы, выгнулся крутой дугой, потянулся,
предостерегающе мяргнул и с очень большим презрением фыркнул. Видимо, своим
кошмарным умишечком он уловил, что его благодетельница и не собирается любить
эту неприятнейшую особку.
И с гордо поднятой головой Кошмар важно прошествовал на кухоньку, абсолютно уже
убеждённый, что сейчас-то благодетельница немедленно и стремительно последует за
ним, откроет холодильник и... Плотоядно прорычав, Кошмар приготовился уничтожать
вкусную пищу.
Но - что это?!
Это - что?!
Благодетельница не только не бросилась немедленно и стремительно за своим
любимцем-проходимцем, а продолжала разговаривать:
- Завтра же девочка с жутко-ужасным именем должна быть возвращена семье!
В ответ после весьма продолжительного молчания раздался сдержанный, но
решительный голос:
- Девочка сама решит всё сама.Она живёт в таких условиях, что почти не дышит
свежим воздухом. Её заопекали! А когда она поживёт хотя бы немножечко настоящей
нормальной человеческой жизнью, то больше уже не позволит переопекать себя. Я
умоляю вас, дорогая тётечка, пойти с нами в многодневный поход. Уверяю вас, вы
не пожалеете.
- Я безууууумно устала от те-бя, - еле-еле-еле-еле слышно произнесла тётя
Ариадна Аркадьевна, - устала от твоих раз-гла-голь-ство-ва-ний... Я завтра же
телеграфирую твоим родителям о твоем вызывающе неразумном поведении.
Эта милая Людмила молчала, смотря прямо перед собой жалостливым взглядом.
О чём же она сожалела?
А сожалела она о том, что вынуждена была не только не соглашаться с тётечкой, но
и принципиально и последовательно ей возражать.
И совсем печальным было то, что тётечка не понимала её, даже не пыталась понять,
да и не хотела.
А уж совсем-пресовсем печально было то, что от своего собственного непонимания
страдала сама тётечка.
- Я скоро вернусь, - сказала эта милая Людмила, помедлила немного, ожидая
ответа, не дождалась и вышла.
На крылечке она остановилась, взглянула на огромное темнеющее небо и пожалела,
что ещё не высыпали звёзды. Они всегда напоминали ей о чем-то далеком,
прекрасном, недосягаемом и чистом.
Завтра они будут любоваться небом, сидя у костра. Звёзд будет много-много, и все
они будут яркими-яркими!
Ей вдруг подумалось, что тётя Ариадна Аркадьевна редко, может быть, слишком
редко или даже никогда не смотрит на звёзды. Ведь звёзды очень похожи, вернее,
напоминают маленьких детей: они весёлые, беззащитные и приносят только радость.
Печальных звёзд не бывает, недобрых - тем более, злых звёзд и представить
нельзя. Когда смотришь на них, хочется быть как они - приносить людям только
радость.
И, войдя в соседний дом, эта милая Людмила сразу спросила:
- Голгофа, ты когда-нибудь смотрела на звёзды? Любовалась ими?
- Да, конечно. Два раза меня возила бабушка, а один раз ездили всем классом.
- Куда возили? Куда ездили?
- Как - куда? - удивилась её непониманию Голгофа. - А где же ещё можно
любоваться звёздами, если не в планетарии? Очень красиво!
У этой милой Людмилы было такое жалкое и растерянное выражение лица, она так
часто-часто-часто заморгала своими большими чёрными глазами, словно собиралась
горько-горько-горько расплакаться. Она спросила глухо:
- Ты ни разу не любовалась настоящими звёздами на настоящем небе?
- Я много читала о них... но... но... - Голгофа виновато помолчала. - Я иногда видела
их, но не обращала особого внимания. Я не знала, что ими можно любоваться. А
может, и знала, но... надо было идти домой... Я ведь даже ни разу не видела, как
растут грибы, чего уж там говорить о небе? Я не представляю, как растут ягоды... Я
и в настоящем-то лесу ни разу не была... Стыдно сказать, но я видела божью коровку
и кузнечика только в книжках... Какие, какие уж там звёзды...
- Завтра мы отправляемся в многодневный поход! - торжественно, решительно, но
почему-то с нотками отчаяния проговорила эта милая Людмила. - Берём с собой
только самое необходимое! Постараемся испытать как можно больше трудностей!
Чтобы закалиться! Будем у костра любоваться настоящими звёздами на настоящем
небе!
- Но ведь попадёт! - крикнул Герка. - Здорово ведь попадёт!
Дед Игнатий Савельевич весело согласился:
- Попадёт, попадёт, конечное дело, попадёт! Особенно, я считаю, достанется мне,
потому как я среди вас - единственный совершеннолетний! Мне-то вообще полагается
вас остановить, а я с вами отправлюсь! Главное, ребята, сердцем не стареть!
- Да нас же в два счёта поймают как миленьких, - растерянно сказал Герка. - Пока
идём да пока дойдём...
- Если ты трусишь, можешь оставаться дома, - с нескрываемым презрением
произнесла эта милая Людмила и с ещё более нескрываемым презрением добавила: -Мы
уйдем в многодневный поход, а ты можешь готовиться к отправке в областной
краеведческий музей в качестве живого отрицательного персонажа наравне со
скелетом мамонта!
Герка задохнулся от возмущения и обиды, вскочил и, сжав кулаки, подпрыгнул к
этой милой Людмиле, хриплым голосом затараторил:
- Чего ты тут раскомандовалась? Не успела приехать, а сколько уже из-за тебя
всяких чепухов... чепухей... чепух... ерунды всякой получилось!
Эта милая Людмила спокойно, с некоторой долей сострадания смотрела на него
большими чёрными глазами, и он вдруг мельком подумал, что неправ, что никакой
она не командир, но он всё равно может подчиниться каждому её слову.
- Я очень прошу тебя, Герман, перестань нервничать и сердиться, - тихо сказала
она. - Я и сама немножечко трушу. Но мы обязаны пересилить себя, если мечтаем
стать настоящими людьми. И мы обязаны, понимаешь, обязаны помочь Голгофе, чтобы
её никогда не назвали Клеопатрой. А без тебя нам в походе будет совсем трудно.
Во всяком случае, не так весело, как с тобой.
- Ну... - Герка от радости и гордости сначала принял озабоченный вид, потом, как
говорится, напустил на себя важность. - Я-то что... Я за неё и беспокоюсь... Ей ведь
попадёт. И тебе от тётечки твоей дорогой попадёт. Первая обязанность ребенка, -
насмешливо закончил он, - слушаться родителей и старших родственников.
- Я тоже старший родственник! - весело воскликнул Дед Игнатий Савельевич. -
Можно организовать так, что попадёт одному мне!
- Нет,
...Закладка в соц.сетях
