Жанр: Детская
Деревянные актёры
...н аббат тебя зовет!
- Иду! - откликнулась Барбара. Она сунула мне в руки пустую корзину и выпроводила за
дверь.
Выйдя на двор, я зажмурился от дневного света.
Мальчишка всё ещё сидел на крылечке, вертя в руках старый сапог. Никогда я ещё не
видел такой бледной рожицы и таких светлых волос. Даже брови и ресницы были у него
светлые, как солома. Острый нос и узенький рот делали его похожим на цыпленка. Я
подошёл к нему. Он скорчил рожу и пропищал:
- Ну что, попало тебе от Барбары?
- Нет, не попало. А тебе уж наверное попадёт. Ступай скорее на кухню, она тебя зовет!
Мальчишка только свистнул и опять занялся сапогом. Рядом с ним на ступеньке лежали
стоптанные маленькие башмаки.
- Говорю тебе, ступай на кухню!
- Успею, - сказал мальчишка, и лицо у него стало скучное, как у старика. - Она теперь
наверх пошла, к господину аббату. А он её ругает за каждый грош, который она истратила
на рынке. И целый час будет ещё ругать.
- Он что - скупой?
- Кто? Аббат? - Мальчишка опять свистнул. - Настоящий скряга! Сам обжирается - и
кур жрёт, и индюшек, и пироги, и апельсины... Как только не лопнет! - Мальчишка
проглотил слюну. - А нас голодом морит. Барбара хитрая - припрячет корки и косточки и
ест их ночью. И старого Гвидо угощает. А мне они ничего не дают. Не буду я им
прислуживать!
Он нагнулся над сапогом. Тут я увидел у него в руке ножик. Это был старый ножик с
выщербленной ручкой, с почти сточенным лезвием, но, как видно, он был острый. Таким
ножом я мог бы вырезать глазки Пульчинелле!
Мальчишка просунул нож между каблуком и подошвой сапога и старался отодрать
каблук, но каблук не поддавался.
- Погоди! - я придержал подошву. - Ну, теперь отдирай!
Он рванул ножик, подошва заскрипела, и каблук отвалился на ступеньку. Из него
торчали ржавые гвоздики. Мальчишка радостно подхватил его.
- Зачем тебе это? - удивился я.
- Не скажу! - Он засмеялся и замотал головой.
- Ну, дай мне твой ножик. Не надолго. Я кое-что вырежу.
Он спрятал нож за спину.
- Что вырежешь?
- Пульчинеллу! - сказал я. - Я уже вырезал ему нос. Теперь нужно сделать глазки.
- А ты не врешь? Ну-ка, покажи мне твоего Пульчинелллу!
Мне самому не терпелось похвалиться своей работой. Я сунул руку в свой
оттопыренный карман, мальчишка так и впился в меня глазами. Но я не вынул головку -
нарочно, чтоб его подразнить.
- А ты скажи, зачем тебе каблук?
- Не скажу!
- А я не покажу тебе Пульчинеллу!
Он покраснел, сморщился и часто-часто замигал,
- Ну, покажи, прошу тебя!
- А ты скажешь про каблук?
- А ты не будешь смеяться? Я покачал головой.
- Тебя как зовут? Джузеппе? А меня Паскуале. Так вот, Пеппо, я приколочу каблук к
своему башмаку. У меня будет особенный башмак. Так нужно, потому что... потому что...
- он опустил голову, - ... у меня плохая нога. А мальчишки на улице надо мной
смеются... Когда у меня будет особенный башмак, я убегу отсюда... Понял?
Над нами хлопнуло окно, и Барбара крикнула сверху:
- Паскуале!
Паскуале стал меня тормошить.
- Ну, покажи мне, покажи скорей Пульчинеллу! Пока Барбара не пришла.
Я показал ему головку. Паскуале взглянул на неё и захлебнулся от смеха.
- Ух, какой! И смеется во весь рот!
Я надел головку на указательный палец, а остальные прикрыл тряпочкой. Мой
Пульчинелла закивал головкой, замахал ручками. Паскуале взвизгнул, хлопнул себя по
коленям и захохотал. Я тоже смеялся, гордясь своей куклой.
- Постой! - сказал Паскуале. - Нужно сделать ему глазки! - Он заковылял к куче мусора.
Тут я увидел, что левая нога у него короче правой - он ступал только на пальцы, а не на
пятку. Так вот зачем ему был нужен каблук!
Он порылся в золе и нашёл чёрный уголек. Мы поставили два чёрных пятнышка на
месте глаз Пульчинеллы. Мой Пульчинелла сразу поумнел. Казалось, он лукаво смотрит
вбок.
- Сделаем ему колпачок! - бормотал в восторге Паскуале. - Смотри! - Он нашёл яичную
скорлупу, обломал её по краешку и пришлепнул к головке Пульчинеллы. - Погоди!
Погоди! - Чёрное куриное перышко украсило эту белую плоскую шапочку. Пульчинелла
был готов - хоть показывай его над ширмами!
Вдруг Паскуале затрясся от смеха.
- Знаешь, что я придумал! - Он схватил меня за руку и потащил к низкому кухонному
оконцу. - Мы покажем Пульчинеллу Барбаре. Вот она испугается! Подожди, она сейчас
придёт!
Мы присели на корточки за косяком окна. Я протянул руку с Пульчинеллой в окошко.
Пульчинелла вертел носом и заглядывал в кухню. Но вот заскрипела лестница,
послышались тяжёлые шаги - топ! топ! Барбара вошла в кухню. Она гремела посудой и
бормотала что-то себе под нос.
- Двигай, двигай пальцами, Пеппино! Пусть он поклонится ей, ну прошу тебя! - шептал
Паскуале, дергая меня за рукав.
Я двигал пальцами. Пульчинелла кланялся и махал ручками, но Барбара, как видно, не
глядела в окно и ничего не замечала. Тяжелые шаги направились к двери во двор, - верно,
старуха пошла звать Паскуале. Сейчас она выйдет за дверь и увидит нас!
Тут Паскуале пискнул: "Пи-иии!" - пронзительно, звонко, как настоящий Пульчинелла.
Шаги остановились, что-то грохнуло, потом послышался крик, нет - настоящий рев:
- Пресвятые угодники! А-а-а!
Снова что-то грохнуло, хлопнула дверь, шаги затопали вверх по лестнице. Крики
Барбары доносились уже издалека, кто-то кричал ей в ответ.
- Она подумала, что это чёрт! Ну, будет теперь перепалка! - шепнул Паскуале. - Я
скажу, что это ей привиделось. А ты, Пеппо, уходи! Уходи скорей! Возьми ножик - там,
на ступеньке. И приходи ещё. Придёшь? С Пульчинеллой?
Он шмыгнул в кухонную дверь. Я заглянул в оконце. Он поставил на ноги опрокинутый
табурет, взял метлу и, ковыляя, стал подметать пол. Но вот за внутренней дверью опять
загудели голоса. Видно, Барбара созвала людей на помощь.
Паскуале махнул мне рукой - уходи! Я спрятал Пульчинеллу в карман и пошёл к
крылечку. На ступеньке рядом со стоптанным башмаком лежал блестящий ножик. Я взял
его.
Я решил, что скоро опять приду сюда - покажу Паскуале готового Пульчинеллу и
помогу ему сделать особенный башмак. Уж если я сумел вырезать Пульчинеллу, неужто я
не смогу приколотить каблук к подошве?
Никто, кроме Урсулы, не называл меня так ласково - Пеппино.
ГЛАЗА ПУЛЬЧИНЕЛЛЫ
Мне не удалось улизнуть с рынка ни на другой, ни на третий день. Меня никуда не
посылали. Возиться с головкой Пульчинеллы, сидя у корзин с рыбой, я побаивался: а
вдруг тётка Теренция опять отнимет у меня ножик или зашвырнет Пульчинеллу так, что
его и не найдёшь? Я ничего не вырезал за эти дни. Я только украдкой вынимал головку из
кармана и поглядывал на неё.
Угольные пятнышки на глазах Пульчинеллы стерлись, и он опять стал слепым,
безглазым. Но я всё-таки любил его.
Однажды к концу дня тётка Теренция послала меня, уж не помню зачем, в ту сторону,
где жил Паскуале. Мне хотелось забежать в тот двор - не увижу ли я опять бледного
мальчишку? Но я заплутался в незнакомых переулках и вышел на какую-то площадь. Её
окружали высокие дома, и, словно зажатая между ними, выпирала к небу свой круглый
купол каменная церковь. Я пошёл в переулок мимо церкви и вдруг остановился как
вкопанный. В стене церкви были высечены из камня идущие фигуры: женщины в
покрывалах, воины, старики в длинных плащах. Они были не совсем круглые, а только
выпуклые; их плечи и затылки словно приросли к стене, и всё же они казались живыми. И
глаза у них были живые, особенно у одного воина. Он шёл впереди и слегка обернулся
назад, как бы спрашивая дорогу у шедшего за ним старика.
Я подумал: почему у воина такие живые глаза? И понял: в глазах были вырезаны
маленькие круглые дырочки. Ровный свет падал на лицо воина, а в дырочках прятались
тени. Поэтому у него был пристальный, живой взгляд. Я не вытерпел, вынул своего
Пульчинеллу и принялся вырезывать дырочки в его глазах. И вот - один глаз ожил! Зато
другой вышел совсем плохо - кривой и корявый. Я испугался, что испортил головку, и
торопливо начал поправлять глаз.
Вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину, Пульчинелла выскочил у меня из рук. Я чуть
не упал. Чья-то трость ударила меня по ногам и стуча покатилась на мостовую. Какие-то
бумаги рассыпались веером по земле.
- Ах, чёрт! - крикнул сердитый голос.
Высокий господин в чёрном плаще стоял передо мной, тараща серые блестящие глаза.
Растрёпанная книга лежала у его ног. Как видно, он выбежал из-за угла, наткнулся на
меня и разронял свои вещи.
- Ты кто такой? - спросил он, хмуря седые брови.
Я не успел ответить. Ветер сначала пошевелил, а потом подхватил бумажные листки и
вереницей погнал их по площади.
- О мои апельсины! - заревел незнакомец и прыжками погнался за ними вслед.
Я удивился: какие апельсины? Никаких апельсинов не было, только бумажные листки
крутились по мостовой. Едва господин протягивал руку, чтобы поймать листок, ветер
подхватывал бумагу и мчал её в другую сторону. Шляпа незнакомца слетела, сизый парик
растрепался, его плащ развевался, как огромное крыло. Из-под плаща мелькали длинные
худые ноги в чёрных чулках. Мне стало весело. Я тоже бросился ловить листки. Я поднял
с земли порыжелую шляпу, трость и растрёпанную книгу. Господин отдувался и вытирал
лоб, бормоча проклятия. Я подал ему вещи.
- Что ты тут делал? - спросил он и посмотрел на меня так строго, будто видел меня
насквозь. Я оробел.
- Ну, отвечай же! - крикнул он и топнул ногой.
- Я вырезывал глазки, синьор, - пробормотал я, - когда ваша милость вылетели из-за
угла...
- Вылетел из-за угла? - повторил он и облегченно вздохнул. - Это правда, я очень
задумался и не смотрел, куда иду... - Его глаза стали добрыми и виноватыми.
- Покажи мне, что ты вырезывал?
Я протянул ему Пульчинеллу.
- А, Пульчинелла, я узнаю благородные линии твоего носа, - сказал незнакомец и,
разглядывая головку, продолжал медленно и важно: - Привет тебе, весёлый герой, с
незапамятных времен потешающий простодушных итальянцев! Привет тебе, Пульчинелла,
вырезанный из чурбашки маленьким черноглазым оборвышем!
Тут чудак снял шляпу и вежливо раскланялся с моим Пульчинеллой. Я подумал, не
спятил ли он с ума. Мне стало не по себе, когда его когтистые пальцы взяли меня за
подбородок, но он ласково улыбнулся и сказал:
- Ты очень любишь Пульчинеллу, мальчик? Люби его всегда, люби всё, что создала твоя
родина. Пойдём со мной, я покажу тебе других кукол.
НА ЧЕРДАКЕ
Еле поспевая за длинными ногами незнакомца, я тащил под мышкой собранные листки.
Его развевающийся плащ задевал меня по голове. Незнакомец говорил много, но я понял
только то, что надо любить Пульчинеллу, и кукольный театр, и весёлые народные
комедии.
- Но их и так все любят, синьор, - робко сказал я, - их нельзя не любить, они такие
забавные.
- Их нельзя не любить... О милое дитя, в твоей кудрявой голове больше смысла, чем под
высокими париками чопорных академиков. Их нельзя не любить... Если бы все так
думали, итальянский театр не перенимал бы обезьяньи ужимки французов, а чтил бы свое
народное искусство. - Он горько вздохнул.
Мы вошли в старый дом, поднялись по расшатанной лестнице, и чудак постучал в
дощатую чердачную дверь.
- Входите, синьор, милости прошу! - сказал старичок в чёрной шапочке, одной рукой
открывая дверь, а другой прижимая к груди горшочек с клеем. Старичок был низенький и
коренастый. Из-под седых бровей хитро поглядывали быстрые светлые глаза. Он
приветливо улыбался.
Мы вошли. Яркий солнечный луч падал из окна косым светлым столбом. Сквозь этот
светлый пыльный столб на столах и на полу виднелись книги, обрезки бумаги и пёстрые
лоскутки. Пахло клеем и свежей краской. Старик смахнул стружки с хромого табурета и
пододвинул его моему спутнику. Тот уселся, скрестив длинные ноги, и сказал:
- Я написал предисловие к моим "Апельсинам", дядюшка Джузеппе, и нёс его вам,
чтобы сделать приличный переплет, но злой случай предал мои листки на волю ветра...
Этот мальчуган собрал листки и порадовал меня восхитительным носом Пульчинеллы.
Взгляните!
Старик взял мою головку и отошёл к окну, чтобы её рассмотреть. А длинноногий
продолжал:
- Кто сказал, что они умерли - весёлые создания народной фантазии? Они живут в душе
народа. Вы видите - уличный бродяжка в перепачканной рубашонке, сам того не зная,
вырезывает в куске дерева вечную улыбку древнего Маккуса наших предков - весёлого
Пульчинеллы наших дней! Спасибо тебе, мальчик, ты рассеял бы все мои сомнения, если
бы они у меня были!
- Недурно вырезано! - сказал старик, возвращая мне головку. - Тебя как зовут?
Джузеппе? Ого, мы с тобой тезки. Посмотри, тезка, кто у меня в гостях сегодня!
Я взглянул на стенку и обомлел. Там на гвозде висел настоящий Пульчинелла в белом
колпачке и в белом балахончике. У него были не только головка и ручки, как у кукол,
которых показывают над ширмами, но и ножки в широких белых штанах, а на ножках -
чёрные башмачки.
Он висел на туго натянутых нитках и улыбался мне своим деревянным ртом.
- Подойди же к нему, поздоровайся! - сказал дядя Джузеппе и сам стал рядом.
Я робко подошёл, и вдруг Пульчинелла протянул мне свой деревянный кулачок и
дружески кивнул головой.
Я даже отскочил. Старик Джузеппе смеялся, перебирая нитки. Он снял с гвоздя
деревянное коромыслице, к которому были привязаны нитки, и спустил Пульчинеллу на
пол. Пульчинелла четко затопал ножками в широких белых штанах, подошёл к
длинноногому, поднял угловатую ручку, снял свой белый колпачок и поклонился, а
старик сказал за него тоненьким голоском:
- Приветствую синьора Карло Гоцци, покровителя и защитника весёлых марионеток!
Длинноногий захлопал в ладоши, а Пульчинелла замахал колпачком и стал
притопывать, будто собирался танцевать фурлану [1].
Я сидел перед ним на корточках, глядел на него и не мог наглядеться. В искусных руках
старого Джузеппе он был как живой.
Он вертел головкой во все стороны, тени двигались по его чудесно-безобразному лицу, и
мне казалось, что он то улыбается, то подмигивает мне своими чёрными глазами.
- Откуда он у вас, Джузеппе? Я вижу, это не ваша работа, - спросил синьор Гоцци.
Дядя Джузеппе ответил, что Пульчинеллу принёс ему неаполитанский кукольник
Мариано, вчера приехавший в Венецию. В дороге у Пульчинеллы сломалась ножка - её
нужно было починить.
Кроме того, Джузеппе распилил туловище Пульчинеллы пополам и половинки сцепил
колечками из проволоки, чтобы Пульчинелла мог наклоняться вперед и выгибаться назад.
Тут старик зацепил своим морщинистым пальцем нитку, прикреплённую к пояснице
Пульчинеллы, и, нагнув коромыслице, отпустил все остальные нитки. Пульчинелла
согнулся пополам так, что руки его коснулись земли.
Тогда старик выпрямил его, потянул нитку, привязанную к животу, опять опустил
коромыслице, и Пульчинелла, откинувшись назад, сделал мост, как заправский акробат.
- Теперь у Мариано будет самый ловкий Пульчинелла во всей Венеции! - воскликнул
гость. - Но покажите мальчугану и ваших кукол, дядя Джузеппе. Он это заслужил. Да и
мне хочется взглянуть на милых деревянных актёров!
Джузеппе довольно усмехнулся и открыл скрипучую дверцу стенного шкафа. Я заглянул
в шкаф и замер. Там, подвязанные на нитки, висели куклы с прямыми деревянными
ножками. В полутьме, чуть задетые солнечным лучом, поблескивали позументы на
бархатных кафтанчиках и бисеринки на шёлковых юбочках. Одни куклы улыбались,
другие хмурились, и все глядели на меня широко раскрытыми, неподвижными глазами.
Синьор Гоцци взял в руки человечка в ярко-красном кафтане и в чёрном бархатном
плаще. У него были удивлённые брови и острая седая бородка.
- Вот наш земляк, славный мессер Панталоне - добряк, болтун и простофиля! Ну разве
он не похож на настоящего венецианца? - сказал синьор Гоцци и поправил на нём
бархатную шапочку.
- А вот весёлый и беспечный Арлекин, родом из Бергамо. Он остроумен и глуп,
прилежен и ленив, неуклюж и ловок! А как он чудесно пляшет! - Синьор Гоцци потрогал
другого человечка в узком костюмчике из пёстрых лоскутков и дёрнул нитку. Тот
выбросил вперед тонкую, гибкую ножку и помахал ею, как настоящий плясун.
Тут были ещё неаполитанец Тарталья с маленьким, вздёрнутым носом, учёный Доктор
из Болоньи с длинным и скучным лицом, усатый Капитан с багровыми щеками,
Коломбина в шёлковом платьице и много других кукол.
- Смотри внимательней, мальчик, смотри и запомни их навсегда, - сказал синьор
Гоцци. - В этих весёлых героях воплотились добродетели и пороки нашего народа. Они
созданы для смеха и шуток над нашим глупым, плутоватым и всё же прекрасным миром.
Мне очень понравился чёрный Мавр в белой чалме. У него были большие глаза с яркими
белками и крупные красные губы. Невольно я провёл пальцами по его личику.
- Что ты делаешь? - крикнул синьор Гоцци.
Я отдёрнул руку. Верно, кукол нельзя трогать! Сейчас хозяин рассердится и прогонит
меня прочь! А я не ушёл бы отсюда никогда в жизни!
- Отвечай же! - Синьор Гоцци топнул ногой.
- Я только потрогал его личико, ваша милость... - робко сказал я. - Мне хотелось бы
вырезать такого Мавра, я хотел запомнить, как сделан у него нос...
- Вы слышите, Джузеппе? - заорал синьор Гоцци. - Он хотел запомнить, как сделан у
него нос! У этого мальчишки врожденное чувство формы в пальцах! Недаром его
потянуло к вашему лучшему произведению - к головке Мавра. Вы будете ослом, вы будете
старым ослом, Джузеппе, если не возьмете мальчишку к себе в ученики и не сделаете его
резчиком кукол! Кто, наконец, унаследует ваше искусство?
Джузеппе посмеивался, поглядывая то на него, то на меня.
- Я и сам подумал об этом, синьор. Мальчуган способный. Но ведь лишний рот - целый
воз забот. Мне самому бывает нечего есть, и если бы не ваши переплеты...
- Пустяки! - сказал синьор Гоцци. - Вы ленитесь вырезывать простых грубых кукол для
бродячих кукольников. Это - ваша воля. Но научите этому мальчишку - он прокормит и
себя, и вас.
- А согласятся ли его родители?
- У меня нет родителей! - крикнул я во весь голос. - Возьмите меня к себе, ваша
милость, возьмите меня к себе! Я буду вам прислуживать, буду подметать пол, носить
воду, варить обед! Я буду делать всё, что вы прикажете!
- Вот видите, Джузеппе! - сказал синьор Гоцци.
Джузеппе задумчиво поскрёб себе подбородок и пристально поглядел на меня. Я
испугался: сейчас он спросит, где я живу... Они узнают, что я приёмыш тётки Теренции,
и отошлют меня обратно на рынок... Нет, я ничего им не скажу. Пусть думают, что у меня
нет хозяйки, что я выпрашиваю милостыню и живу где-нибудь под мостом. Ведь назвал
же меня синьор Гоцци "уличным бродяжкой".
Дядя Джузеппе, наверное, стал бы меня расспрашивать, но тут послышался стук. В дверь
просунулась курчавая голова, и грубый голос спросил:
- Дядя Джузеппе, готов у вас Пульчинелла? Мне пора начинать представление.
- Пульчинелла готов. Входите, Мариано.
В каморку вошёл неаполитанец в зелёной куртке с позументом. Серебряная серьга
болталась у него в ухе, новые сапоги скрипели. Взяв Пульчинеллу, он причмокнул губами:
- Вот это кукла! - и бережно завернул куклу в красный платок.
- Приходите, синьоры, я не начну представления без вас! - пробормотал он и вышел за
дверь.
Мариано унёс Пульчинеллу. Как бы мне хотелось поглядеть на него в балагане! Возьмет
ли меня дядя Джузеппе с собой на представление? Ведь за вход в балаган нужно платить,
а у меня нет ни гроша.
Дядя Джузеппе надел потертую бархатную куртку, положил в карман табакерку и
клетчатый платок и сказал:
- Ну, идём, мальчик!
Я чуть не подпрыгнул от радости.
- А вы, синьор Гоцци, тоже пойдёте с нами?
Синьор Гоцци поморщился.
- Нет, друг мой, не сегодня. Сейчас я пройдусь по набережной Скьявони, подышу
вечерним воздухом над водой.
Мы спустились с чердака и пошли к площади Сан-Марко. Синьор Гоцци постукивал
тростью по каменным плитам, ещё теплым от полуденного солнца, и говорил:
- Мариано - грубое животное. Он думает только о наживе. Народные шутки он
повторяет без всякого смысла, как попугай. И всё же честь ему и слава за то, что он
удержал эти шутки в своей тупой голове. Беспечные маски народных комедий исчезли со
сцены настоящего театра, но их бледные тени ещё живут в балагане бродячего
кукольника. Да будет благословен этот жалкий балаган.
Наступали сумерки. В городе зажигались ранние жёлтые огни. Из окон над каналами
доносилась музыка. Синьор Гоцци был похож на большую грустную птицу.
В БАЛАГАНЕ
- Сюда, добрые дамы и почтенные господа! Спешите сюда, мальчики и девочки!
Сегодня султан Аладдин спляшет волшебный танец. Сегодня плутовка Смеральдина
запрячет монаха в сундук. Сегодня Пульчинелла покажет чудеса чёрной магии. Идите все
смотреть на Пульчинеллу-чернокнижника!
Так кричал Мариано, зазывая народ в свой балаганчик. Долговязый парнишка бил в
бубен и звенел колокольчиками. На афише у входа было написано кривыми буквами:
ПУЛЬЧИНЕЛЛА-ЧЕРНОКНИЖНИК
Зрители, смеясь и толкаясь, протискивались в узкую дверь. Я ухватился за полу
Джузеппе и пролез вместе с ним в балаганчик.
Два фонаря бросали тусклый свет на деревянные скамейки, на толпу нетерпеливых
ребят и на заплатанную, сшитую из пёстрых лоскутков занавеску в глубине балаганчика.
Мы уселись на краю скамьи. Скоро театрик наполнился зрителями - яблоку негде было
упасть.
Долговязый парнишка зажег сальные свечи перед занавеской и потушил фонари.
Трижды прозвенел гонг. У меня сердце замерло: сейчас начнется. В темноте заиграла
скрипка - так весело, что мне захотелось плясать.
Четырёхугольный лоскут посреди занавески взвился кверху, открывая маленькую яркую
сцену с семибашенным замком в глубине. Тотчас же на сцену вышел смешной, пузатый
человечек. Я прыснул со смеху. Никогда ещё я не видел такого толстяка. Его туловище в
полосатом балахончике было похоже на бочонок. Над бочонком торчала маленькая
головка в колпаке с бубенчиками. Бочонок важно выступал, покачиваясь на тонких
ножках.
Толстяк поднял ручку, поклонился и... пустился в пляс. Ах, посмотрели бы вы на этого
плясуна! Он семенил ногами, подкидывал коленки, подпрыгивал, вертелся волчком, и
вдруг - голова у него пропала. Я ахнул. Толстяк плясал на сцене без головы. Головы как
не бывало! Он подпрыгнул, и голова появилась у него на плечах, словно вынырнула из
бочонка.
- Ого! - закричали все ребята.
А толстяк всё плясал, и голова его то исчезала, то появлялась снова, улыбаясь и звеня
бубенцами. И каждый раз ребята кричали:
- Ого!
Толстяк кончил свой танец. На сцене появился усатый турецкий султан в зелёной чалме
и в оранжевых шароварах. Этого султана я уже видел на прошлогодней ярмарке. Сейчас он
будет плясать, взмахивая руками и подкидывая ноги. Одна рука у него оторвется,
завертится, запляшет и превратится в арапчонка. Потом - другая рука, потом - ноги и
голова... Всё это будет плясать отдельно и превращаться в арапчат. От султана останется
только зелёная чалма. Семь арапчат спляшут вокруг неё уморительный танец, завизжат и
улетят кверху. Я заранее вытаращил глаза, чтобы не прозевать чудесных превращений.
Заиграл рожок. Султан начал плясать. Полы его красного халата развевались, он махал
руками - сейчас у него отскочит рука... Рука отделилась от туловища, дёрнулась в
сторону, и вдруг султан споткнулся, встал как вкопанный, а рука закачалась над ним в
паутине ниток... Снова дёрнулась рука, султан тоже дёрнулся. Я видел: какая-то нитка
захлестнула ему обе ноги, полы его халата сморщились и полезли кверху. Султан
покривился на один бок.
- Эге! - крикнул чей-то голос из толпы. - Запутался султан!
За занавеской послышалась ругань. Султан, волоча ноги, протащился по сцене, как
пучок тряпья, опутанный нитками. Из-за кулисы выбежала маленькая неаполитанка и,
звеня бубном, протанцевала тарантеллу.
Потом выходили Пьеро, Арлекин и другие куклы. Каждая плясала свой танец. Я знал,
что это ещё не настоящее представление, а только начало. Я ёрзал на скамье, мне
хотелось поскорее поглядеть на Пульчинеллу-чернокнижника.
Занавес опустился, и я глубоко вздохнул.
- Хочешь, пойдём за сцену? - спросил Джузеппе.
В потемках мы проскользнули за занавеску. В дымном чаду свечей висели на гвоздях
куклы: Пьеро, Панталоне, Пульчинелла. Я не посмел их потрогать, только удивился тому,
какие они маленькие - едва побольше локтя. Со сцены они казались чуть ли не с меня
ростом.
Мариано, стоя на четвереньках, устанавливал на сцене стенку с прорезанным окошком,
маленький стол и табуретки. Пожилая женщина зашивала розовое платье Смеральдины,
висевшей на гвоздике. Долговязый парнишка, держа в зубах нитки, распутывал султана.
Старик с пластырем на глазу наигрывал на скрипке. Ему подпевала кудрявая девушка в
пёстром платке.
- Ещё раз, Лиза, ещё раз! - говорил старик и отбивал такт ногой.
- Готово! - сказал Мариано, слезая со сцены.
Он взял в рот жестяную пластинку-пиветту и заверещал голосом Пульчинеллы:
- Представление продолжается!
Мы поспешили к нашей скамейке. Занавес поднялся. Мы увидели комнату с узорным
окошком. В углу виднелся очаг, посредине стояли стол и табуретки, у стены - резной
сундук.
Панталоне в чёрном бархатном плаще, переваливаясь, вышел на сцену. За ним, мелко
семеня ножками, бежала Смеральдина в розовой юбочке.
- Прощай, Смеральдина, - сказал Панталоне густым голосом. - Я еду в Падую за
товарами. Гляди, чтобы без меня сюда не шатались монахи. Я их терпеть не могу! Заведут
глаза, бормочут молитвы - будто святые, а сами норовят угоститься задаром или вытянуть
деньги у хозяйки, пока хозяина нет дома. Если без меня побывает здесь монах, уж я
наломаю ему бока! - Панталоне грозно трясёт деревянной бородкой.
Смеральдина ахает, всплескивает руками и клянется, что она ни одного монаха не
пустит на порог. Проводив Панталоне, она приносит лютню, играет и поёт, сидя у
окошка. Я знаю, что на коленях у Смеральдины не лютня, а простая дощечка без струн. Я
слышу, как старик за сценой наигрывает уа скрипке, а кудрявая Лиза подпевает ему, - и
всё-таки мне кажется, что это играет и поёт маленькая деревянная Смеральдина в
креслице у окна. Она двигает ручками над лютней, качает головой и отбивает такт.
- О, что за ангельское пение, синь
...Закладка в соц.сетях
