Жанр: Детская
Тайна взорванного монастыря
...ся от нас как от
свидетелей, да тут ещё история с выставленным на торги заводом примешалась... Нас
тогда выручил Брюс, наша сорока (которого я предпочитаю, вообще-то, называть "сорок",
чтобы подчеркнуть, что он парень, а не девчонка, и пусть взрослые говорят, что это
неправильно, но здесь я буду писать "сорока", чтобы вам не подумалось, будто я
неграмотный), а вообще нас выручали все - и милиция, и Миша, и Степанов... Наверно,
это был первый случай, когда Миша и Степанов действовали сообща, потому что, как вы
сами понимаете, вообще-то они всегда были "по разные стороны баррикад", пользуясь
выражением отца. Ну, это дело прошлое, и с тех пор была ещё одна история, о которой
Миша не знал, потому что она прошла без его участия. Это когда посреди снежного
бурана за нами гонялся псих с ружьем...
- Да нет, - ответил я, - не бойтесь, ничего страшного. Решил подбить Гришкувора
на какой-то дальний поход, вот и все.
- Вот и все? - хмыкнул Миша. - Представляю, что вы из этого сумеете
наворотить!.. Гм... Гришка-вор, говорите?
- Ну да, - кивнул я. - А вы чем занимаетесь? - я не мог сдержать
любопытства.
- А это, видишь, Михал Дмитрич готовится представить меня к награде за заслуги
перед органами, - с важным видом сообщил смотритель маяка. Он повернулся к зеркалу
и стал приглаживать свои торчащие в разные стороны седые волосы.
- За заслуги?.. - я бы решил, что Севериныч очередную "пулю льет", но вот,
Миша сидит здесь, и документы перед ним - причем, видимо, документы важные, раз
они хранились так долго...
- Да ты побольше его слушай! - рассмеялся Миша. - Мы тут историческую
справедливость восстанавливаем. Будем о прибавке к пенсии Северинычу хлопотать, как
незаконно пострадавшему и на Дальнем Севере выслугу лет имеющему.
- Так вы на Дальнем Севере были? - повернулся я к смотрителю маяка.
- Был, - кивнул он. - На Крайнем Севере, на Крайнем.
- На Крайнем, на Дальнем - все одно, - махнул рукой Миша. - Я одного не
понимаю: чего ты молчал? Язык ведь у тебя подвешен так, что дай Бог каждому!
- Ну, а чего болтать? - проворчал смотритель. - Не приведи Господь, времена
переменятся, так мне эту болтовню по новой припомнят.
- Прости, Севериныч, но ты старый болван! - с чувством сказал Миша. -
Небылицами свою жизнь украшаешь, а о правде, которая любых небылиц покруче,
молчишь в тряпочку! Это ж придумать надо! И кто тебе припомнит? Ты сам напоминать
должен, ведь и в то время ты компенсацию не получил. Вот, написано здесь, черным по
белому, "полностью реабилитирован за отсутствием состава преступления", и годы,
проведенные на севере, указано засчитать в общий трудовой стаж, со всеми
полагающимися северными коэффициентами и надбавками, когда дело дойдет до пенсии.
Если б я в архивы нашего ведомства не полез, так бы и сидел ты ничего не имея.
- То-то и оно, что в вашем ведомстве все учтено и хранится, без срока давности,
- буркнул смотритель. - Выходит, по этим бумажкам можно, если лыко в строку ляжет,
по новой меня сграбастать, да?
- Нет, ты погляди на него! - воззвал ко мне Миша. - Я ему хочу как лучше
сделать, а он брыкается. И ведь ни за что я про это не узнал бы, если бы не вся эта
история... Дай, думаю, загляну в архивы, мало ли что... Ведь в наших краях каждый
второй из его поколения через лагеря прошел. Хотел за помощь его отблагодарить, а он...
Миша вспоминал ту историю, когда Севериныч своим враньем и небылицами
запутал все дело так, что просто удивительно, как нам вообще удалось его распутать.
Правда, вся путаница, которую он устроил, в итоге действительно оказалась только к
лучшему, ведь не возьмись он врать напропалую, и не возникло бы улик против
преступников, которые задергались просто жуть, и веселья под конец он нам, во всяком
случае, доставил немало.
- Так ведь пуганая ворона и куста боится, - возразил Севериныч. - Однако ж, за
добро спасибо. Разве я не ценю?
- Так вы сидели? - вмешался я. - За что? Когда?
Этот кусок биографии Севериныча оказался для меня полной неожиданностью.
Никогда, ни полсловечком во время всех своих бесконечных рассказов, не упоминал он о
том, что несколько лет провел в лагере, далеко на севере. Видно, крепкий засел в нем
страх, что все это может повторится.
- Сидел, - усмехнулся смотритель. - Говорят же, что от сумы да тюрьмы не
зарекайся. За что? Да ни за что, сам слышал. Полностью реабилитирован как безвинно
пострадавший по ложному обвинению. А когда... Давно это было, очень давно. Можно
сказать, в другой жизни... А во всю эту писанину я не очень верю, - он кивнул на анкету,
которую заполнял Миша. - Станет мне государство пенсию прибавлять!
- Трудно будет, - признал Миша. - Но мы постараемся.
- Так какое у вас все-таки было ложное обвинение? - настаивал я.
- Все в деле написано, в этих бумажках, - ответил Севериныч, махнув рукой.
- За длинный язык его притянули, за что же еще, - сообщил вместо него Миша.
- Аккурат после войны угораздило его взять и вякнуть, что, - тут Миша торжественно
зачитал по одному из протоколов, - "вел антисоветскую пропаганду, клевеща на
советский гимн и флаг и призывая к террористическому акту лично против товарища
Сталина..." Да это ж вообще расстрельная статья, по тем временам. Скажи спасибо, что в
живых остался.
- Вот еще, "спасибо" говорить! - то ли в шутку, то ли всерьез обиделся
Виссарион Северинович. - И вовсе не так я сказал, это они все переврали. Я сказал, что
"этими палочками только барабанную дробь на наших животах выбивать"... Понимаешь,
- повернулся он ко мне (он взволновался, и последнее слово прозвучало у него с совсем
выпуклым нашим окающим говорком, приблизительно так: "Понима'шь"), - тогда с
колхозниками расплачивались не живыми деньгами, а трудоднями, палочки ставили в
учетных тетрадках, кто сколько трудодней наработал, а потом эти палочки подсчитывали
и соответственно продукты выдавали. Вот, значит, я как получил осенью один мешок
дрянной картошки, за все-то мои труды, так не выдержал и ляпнул. Ведь как мешком
картошки всю зиму прокормиться? Правда, - тут он хитро улыбнулся - видно, природа
брала в нем свое, - я ещё добавил: "Такой бы гимн Советского Союза получился - сам
бы товарищ Сталин обрадовался!" А какая-то сволочь возьми и стукни! А они, значит, из
этой фразы стали всякие смыслы вытягивать, чтобы меня под террористическую статью
подвести. Это уж потом разобрались, в пятьдесят шестом году, спустя семь лет. А теперь,
значит, мне, может, и деньжат перепадет.
- И вы так все семь лет на севере и были? - спросил я.
- Нет, - ответил он. - Первые два года я был здесь. Ведь вокруг нас в те годы
существовало целых четыре огромных лагерных зоны, которые достраивали и
поддерживали в порядке Волго-Балт.
- До самых Мариинских лагерей, - пробормотал Миша. И какое-то напряжение в
нем было - видно, он думал о чем-то своем, о личном.
- Вот именно, - кивнул Севериныч. - Сейчас-то только одна зона и осталась. И
даже не зона, а так, недоразумение, если судить по понятиям тех времен. Впрочем, - он
насмешливо прищурился, - и от неё одной хлопот хватает, да?
- Хватает, - согласился Миша. - Вот и сейчас двух беглых ловим, нас к этому
делу тоже подключили.
- Как же они убёгли? - поинтересовался смотритель.
- Ой, Виссавериныч, - сказал Миша, - давай сначала с нашими делами
закончим, немного осталось. А то ты мне совсем мозги заполощешь, я ведь тебя знаю.
Значит, сколько мы имеем общего твоего трудового стажа на севере, давай считать...
- Да чего там считать, все ясно, - буркнул смотритель, хотя было видно, что на
самом деле ему приятна вся эта история.
А я напрягся в ожидании Мишиного рассказа. Беглые заключенные - это всегда
интересно. О нескольких случаев побегов за последние годы мы слышали. Кто сбежал на
этот раз?
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
БЕГЛЕЦЫ
Миша провозился с бумагами Виссариона Севериновича ещё минут пятнадцать, а я
тем временем припоминал известные мне случаи побегов из зоны. Сама лагерная зона
находилась на той, дальней стороне, километрах в двадцати от берега озера, рядом со
старинными шлюзами, построенными ещё Петром Первым. Эти шлюзы должны были
регулировать приток воды в половодье. Волго-Балт - основной сегодняшний водный
путь - прошел чуть в стороне от этих шлюзов, и они почти утратили свое значение.
Разумеется, без них весенние наводнения все равно грозили бы неприятностями, но уже
не такими большими, как раньше. А корабли через них почти не ходили - разве что,
небольшие грузовые суда да баржи, по воде вывозившие товары, которые делали в зоне.
Мебель и прочее.
От взрослых я знал, что до сих пор при строительных и земляных работах
выкапывают кости тех, кто трудился над возведением этих шлюзов: народ там не щадили,
и людей полегло невесть сколько. Зато больше трехсот лет эти шлюзы обеспечивали
нормальное судоходство в огромном районе. И ещё я знал от взрослых, что, когда после
смерти Сталина расформировали большие лагерные зоны, оставили только эту колонию
- колонию строгого режима. Судя по названию, сидели там самые что ни на есть
бандиты, осужденные за тяжкие преступления. Побеги хоть и редко, но случались.
Последний произошел летом, когда из-за урагана порвало провода и в колонии на
несколько часов отключилось электричество. Несколько заключенных воспользовались
тем, что через колючую проволоку не идет электрический ток, а часовые почти ничего не
видят в наступивших сумерках - потому что прожектора, естественно, тоже не работали
- и смылись. Их всех поймали быстро, буквально в два-три дня.
А теперь, значит, новый побег.
Я тихо пил чай, закусывал вареньем и ждал, когда Миша и смотритель покончат с
бумагами. Потом Миша убрал бумаги в свою сумку, типа планшета, и, поглядев на меня
сказал:
- Ждешь подробности?
- Угу, - кивнул я.
- Двое ворюг сбежали, - сообщил Миша. - Сидели за вооруженные грабежи,
Петько Николай и Скрипицын Валентин...
- Погоди! - перебил его смотритель маяка. - Это какие Петько и Скрипицын?
Те, что на Гришку-вора наезжали?
- Те самые, - подтвердил Миша. - Так вот...
Но тут уж я вмешался.
- Как это они на Гришку-вора наезжали? - спросил я. - Почему? Что там такое
между ними было?
Миша вздохнул.
- Ох, Виссавериныч, вечно ты влезешь. Теперь вот объясняй Борису, что да как
промеж них угораздило, да он ещё не все поймет...
- Как это не пойму? - возмутился я. - Очень даже пойму!
- Ну, постараюсь попонятнее, - сказал Миша. - То есть, история это темная, и
улик никаких нет, а Гришка, конечно, никогда не расколется. Так что, можно считать, мы
эту историю знаем, но как бы и не знаем, потому что питались слухами, смутными
такими и разноречивыми, по которым расследованию ходу не дашь. В общем, так. О
взорванном монастыре ты, небось, слыхал...
Я кивнул. Еще бы мне было не слыхать! Монастырь взорвали тучу лет назад, чуть
ли не сразу после войны. Ну, может, немного попозже, неважно. Монастырь стоял там,
где теперь коса, входящая в территорию заповедника, неподалеку от нашего острова.
Только при монастыре (в смысле, когда монастырь существовал) коса была намного
длиннее. Ее решили укоротить, потому что по проекту Волго-Балта она мешала
судоходству. Укоротить-то её было просто - новые шлюзы должны были поднять
уровень воды настолько, чтобы её затопило, сколько надо. Но на этой косе стоял древний
монастырь - не из таких уж больших, но достаточно мощный, со стенами и башнями,
потому что, как и многие монастыри, он поначалу возник для обороны, а не для молитв.
Расположенный так, что властвовал над всей округой, он мог защищать корабельщиков от
речных разбойников, которых в то время водилось множество, а в шестнадцатом веке он
оказался одной из тех крепостей, о которые расшиблось войско польского полководца
Яна Сапеги.
И когда его взрывали - чтобы корабли на него не напоролись, как на риф - это,
говорят, было ещё то зрелище! Невесть сколько взрывчатки извели, а офицер,
командовавший взрывными работами бегал с белым лицом: все боялся, что попадет под
трибунал, если монастырь или не будет взорван вовремя или если перестараются и рванут
его так, что пол-округи разнесет и будут человеческие жертвы. Ох, и орал же он, как
вспоминают очевидцы. Но, в конце концов, стены, башни и центральный собор удалось
разрушить настолько, что даже большие туристские теплоходы с глубокой посадкой вряд
ли зацепились бы об их развалины. Хотя световые бакены в нескольких местах все равно
на всякий случай выставили.
- Ну, вот, - сказал Миша. - Перед тем, как взрывать монастырь, все ценности
- от старинной церковной утвари до икон и чего там ещё - вывезли из него и
распределили по музеям. Ценности действительно оказались большими, огромного
исторического и культурного значения, и, в общем, вышло так, что на них не раз
покушались. Все дела, связанные с кражами экспонатов из музея, раскрывали очень легко,
воры получали свои сроки, экспонаты возвращались в музей. Кроме одного случая...
Пропало большое резное распятие, которое на момент кражи находилось в запасниках,
поэтому его не сразу хватились. Подозрение, в итоге, пало на Гришку-вора, но доказать,
повторяю, ничего не удалось. Я бы сказал, Гришку подозревали по привычке, зная, что
именно он по музейным ценностям любит промышлять, он ведь и сидел перед тем как раз
за кражу коллекционного фарфора восемнадцатого века. Но у Гришки оказалось алиби,
которое не удалось разрушить, а других подходящих подозреваемых, хоть убей, не
нашлось. Ну, вот. А в скором времени после этого на Гришку напали, как раз Петько со
Скрипицыным. Гришка гулял в "баре", - Миша интонацией закавычил это слово и сразу
объяснил. - Так называлась забегаловка со стойкой, в которой "для красоты"
разноцветные фонарики были подвешены, а кроме водки и портвейна подавали ещё и
напитки поблагороднее, да и горячая закуска имелась. Находилась эта забегаловка на
границе центра и восточного заводского района. Сейчас-то её всю перестроили, отделали
заново и сделали натуральный бар-кафе. "Полярная звезда" называется. Ну, лучше этого
"бара" ничего в те времена не было, вот в него и закатывались, отметить "удачное дело"
или просто пофорсить. Гришка там явно гулял после "удачного дела", а Петько и
Скрипицын, приклеившись к нему ещё в баре - и, судя по словам очевидцев, объяснение
у них получилось достаточно горячим, хотя из-за чего именно было это объяснение, никто
не слышал или не понял - на выходе напали на него, и началась натуральная драка, где,
конечно, перевес был на стороне двоих против одного. Милиция подъехала довольно
быстро, и всю компанию забрали для выяснения. Ну, разумеется, никто из троицы не
захотел давать показания против других, и, в итоге, их отпустили, даже на пятнадцать
суток не забрав, а всего лишь штраф наложив за нарушение общественного порядка в
пьяном виде. Хотя, надо сказать, это был тот случай, когда всем было понятно, что дело
нечисто. И тот случай, когда милиция Гришку чуть не на коленях умоляла - ну, скажем
мягче, очень добивалась милиция от Гришки - чтобы он дал показания против Петько и
Скрипицына. Дело в том, что Петько и Скрипицын было освобождены "досрочно
условно", и достаточно было им совершить любое правонарушение, которое подпадало бы
под уголовную статью, как они тут же по новой загремели бы в лагеря, и на довольно
долгий срок. Но, в данном случае, чтобы их укатать, нужно было заявление Гришки как
потерпевшего, а Гришка уперся - и ни в какую. "Извините, ребята, - разводит руками,
- но мне их выдавать как-то не с руки, и не принято, и их дружки могут потом на перо
поднять, а на хрена мне это надо? Я уж с ними сам как-нибудь разберусь, если что..." Ну,
что Гришка мужик суровый, и любым оголтелым всегда сумеет достойный отпор дать,
никто не сомневался. И потом, пока он был "чистый", то есть, с милицией не
сотрудничал, он мог вынести Петько и Скрипицына на суд воровского закона - тогда
ещё существовал такой суд воровской чести, не то, что сейчас - и уж решение этого суда
было бы для Петько и Скрипицына обязательным к исполнению...
- И он обратился в этот воровской суд? - жадно спросил я.
- В том-то и дело, что нет, - покачал головой Миша. - Милиция так хотела
побыстрее укатать Петько и Скрипицына, чтобы они исчезли с глаз долой, пока не успели
крупных бед натворить, что подключила некоторых своих информаторов, которых обычно
не слишком теребила. Всяких там из мелкой шпаны, пьяниц, из "шестерок" при
"авторитетах" - из тех, кому спускали с рук всякие мелкие нарушения, при условии, что
обо всем важном и существенном, что им доведется услышать или узнать, они будут
своевременно информировать...
- Стучать, попросту говоря! - бухнул смотритель маяка. - Интересно было бы
узнать имена этих стукачиков...
- Это, как вы понимаете, служебная тайна, - усмехнулся Миша.
- Да какая там тайна! - махнул рукой смотритель. - Про многих весь окрестный
люд знает. Вон, хоть братья Неверкины. Пьяницы и мелкие воры. Все про них говорят, что
их бы давно укатали, если б они не сотрудничали с милицией.
- Ну, насчет конкретных имен все равно трепаться не будем, - хмыкнул Миша.
- Так я уверен, они были среди тех, к кому милиция обратилась, чтобы прощупать
Гришку, Петько и Скриппицына, - проворчал смотритель.
- Повторяю, без комментариев, - сказал Миша. - Так вот продолжаю свою
историю. Гришка ни к кому за защитой не обращался. А поведение Петько и Скрипицына
вообще представлялось совсем странным. Во-первых, они должны были понимать, что
Гришка - не из тех,. кого запросто можно прижать к ногтю. Гришка был мужик суровый,
и большим уважением пользовался, за свою ловкость рук, за умение в любую щель
просочиться и любую ценность взять, на которую он сам глаз положил или которую ему
заказывали, как бы там эта ценность ни охранялась. Если бы он потребовал объявить
Петько и Скрипицына изгоями, которым никто не имеет права оказывать помощь, то,
скорей всего, к его требованию прислушались бы и Петько со Скрипицыным нападение
на Гришку сто раз икнулось бы. И, во-вторых, Петько и Скрипицын не могли не
понимать, что милиция спит и видит как бы упечь их назад за решетку, поэтому любая
выходка, которую они совершат до окончания своего условного срока, может стоить им
многих лет свободы. С теми, кто нарушает условия досрочного освобождения, милиция не
церемонится, и суды тоже. И ведь они не могли быть уверены, что Гришка, разозлившись,
не даст показания против них, или что они, в горячке, перестараются и нанесут Гришке
такие увечья, после которых, и его показания не понадобятся - увечья, которые сами по
себе тянут на статью!.. Выходит, что-то очень важное было на кону, что-то очень важное
они с Гришкой не поделили, раз решились прибегнуть к таким крутым мерам
воздействия. Вот милиция и пыталась выяснить, что же это такое могло быть...
- И что-нибудь выяснили? - спросил я.
Миша вздохнул.
- С тех пор больше десяти лет прошло, так что можно рассказать в общих чертах
- не называя, разумеется, имен осведомителей. Был тут у нас журналист, в местной
газете, из отъявленных охотников за сенсациями... "Врун, болтун и хохотун", говоря
словами Высоцкого. Уже потом, он в Питер перебрался, и как-то закрепился там, хотя на
первые роли в разоблачительной журналистике не вылез, на что он очень надеялся. То ли
закалки не хватило, то ли чего еще, не знаю... Но мужик он был ничего, свойский, и
подходы находить умел, чтобы раскрутить собеседника. Готовил он в то время очередную
резкую статью о бессилии милиции, когда дело касается грабежей дач - ну, тех дач, где
люди только летом живут, а на зиму запирают наглухо. Вот так в мае приедут - а двери и
окна взломаны, все разорено, разграблено и загажено... Чего там говорить, если до сих
пор эта проблема стоит, и сейчас даже покруче стало. Ну, потому что народ вообще зубы
на полку кладет, вот и "бомбит" все пустующие дачи с удвоенной яростью, все вплоть до
старых простынь и утюгов выгребая. Про алюминиевую посуду я уж и не говорю -
алюминий дороже всего идет в пунктах скупки металла, что официальных, что
подпольных, и две кастрюли потянут на хорошую выпивку... Впрочем, ладно. Суть в том,
что этот журналист даже при таких своих резких статьях умудрялся сохранять хорошие
отношения с милицией, и вот поступил сигнал - от одного из тех, кого подозревали в
ограблениях дач...
- И кому эти ограбления сходили с рук, потому что он других грабителей
милиции сплавлял, - едко ввернул Виссарион Северинович.
- Ну, тут мы будем придерживаться принципа, что "не пойман - не вор", -
заметил Миша. - Мало ли о ком какие слухи ходили, и очень часто эти слухи
оказываются несправедливыми, так что как милиция может на них ориентироваться?
- Рассказывайте! - фыркнул смотритель. - Как будто у нас и по слуху упечь не
могут, коли охота припрет...
- Ой, дед! - рассмеялся Миша. - Не зря твой язык однажды довел тебя до беды!
Смотри, опять допрыгаешься!
- Не допрыгаюсь, - ехидно возразил смотритель. - У нас теперь свобода и
демократия. Вот я сейчас при тебе, представителе органов, президента обругаю, и мне
ничего не будет, так?
- Так, - согласился Миша. - Но тогда, выходит, и спорить не о чем. И вообще,
вы хотите до конца эту историю дослушать или нет?
- Хотим, хотим! - сразу же сказал я.
- Разумеется, хотим, - признал Виссарион Северинович. - Но как же поправки
не вносить, если они сами напрашиваются?
- Ну, вы у нас известный боец за правду, - хихикнул Миша.
- Разумеется, - гордо согласился Виссарион Северинович. - Правда для меня
дороже всего. Но ты рассказывай, рассказывай.
- ...В общем, - продолжил Миша, отхлебнув чаю, чтобы взять паузу и собраться
с мыслями - похоже, постоянные наскоки смотрителя маяка несколько его сбили, -
поступила информация, что журналист, по ходу разговора, интересовался стычкой
Гришки с Петько и Скрипицыным, и тем, почему милиция отпустила Петько и
Скрипицына: потому ли, что улик не нашлось на уголовное дело или потому, что Петько и
Скрипицын сумели откупиться. Информатор задал вопрос, как они могли откупиться,
нешто у них деньги есть? "Я так слышал, что есть, - сказал журналист, - и немалые. И,
вроде бы, полученные законным путем, разве не доходило до тебя такого?" Ну, это было
уже совсем интересно, и милиция стала думать, как бы порасспрашивать журналиста так,
чтобы не подставить информатора. Решили ещё одну "подсадную утку" ему подсунуть -
явился к нему другой информатор...
- ...Стукачик, - упрямо ввернул смотритель маяка.
- Ладно, стукачик, - покорно согласился Миша. - И говорит ему этот... - он
замялся, выбирая между словами "стукачик" и "информатор", а потом вдруг, с улыбочкой
вдохновения, проговорил, - стукатор, - и победоносно поглядел на Виссариона
Севериновича. Виссарион Северинович удовлетворенно кивнул, и Миша продолжил. -
...Что, мол, слышал он, что журналист мастерит такую-то статью, и готов ему материала
подкинуть, потому как сам дачи периодически "бомбит", но с условием, чтобы его имя
осталось в тайне... И с ещё одним условием: чтобы разговор шел под водочку или под
самогончик. Тогда сухой закон ещё свирепствовал, хоть и не так, как сразу по его
введении, поэтому со спиртным плоховато было...
- Тогда со всем плоховато было, - проворчал Виссарион Северинович. - Гнали
из чего ни попадя, потому что сахара и дрожжей тоже было не достать. Очень неплохо из
сухого кваса получалось. Берешь, значит, пачку сухого кваса на ведро воды, добавляешь...
- Виссавериныч, не при ребенке же! - перебил его Миша.
- Да какой он ребенок! - возразил смотритель. - И вообще, дети ведь не на
необитаемом острове живут, они и не такие разговоры взрослых слышат. Что до меня, то я
тогда наловчился из крапивы гнать. Берешь крапивы, порубишь мелко, несколько крупных
сладких яблок для закваски - свекла тоже идет, но свекла хуже - ещё кой-какие
добавки, но это уже, как говорится, секрет фирмы, зальешь водой, полную кадушку, с
плотной крышкой, чтоб, значит, перебродило нормально, и уже саму брагу хлебать
можно, брага получается роскошная, с такой отдушкой травяной, что закачаешься, а уж
если перегнать, то вообще упадешь!..
Миша не выдержал и расхохотался.
- Ой, Виссавериныч, брось заливать!
- А я не заливаю! - обиделся смотритель (притворно обиделся, по-моему). - Я
один раз так славно перегонял, что до восьмидесяти пяти градусов нагнал! По
спиртометру проверял, честное слово!
- Виссарион Северинович! - взмолился я (хотя вообще-то я всегда рад был
слушать его байки. - Мы ведь так никогда до конца не дойдем, а ведь история становится
все интересней и интересней! Дайте дослушать - а вы потом все отдельно расскажете.
- Хорошо, хорошо, молчу, - добродушно согласился Виссарион Северинович.
Видно, и ему было интересно узнать, чем дело кончилось. - Ну? - обратился он к
Мише.
Миша, кажется, хотел что-то сказать на тему постоянных вмешательств смотрителя
маяка в его рассказ, но передумал и просто продолжил.
- Так вот, журналист согласился на оба условия и с удовольствием раздавил на
пару с информатором две бутылки самогонки. Естественно, не только слушал, но и сам
разболтался, когда закосел - потому что любил и языком почесать и прихвастнуть тем,
сколько ему известно и как он во всякие дела вхож. Информатора понесло - принялся он
повествовать журналисту, что за всеми грабежами дач стоит единая мафия, которая
получает процент с каждого налета и которая мелких исполнителей отмазывает, а уж если
отмазать не удается, то заботится о том, чтобы и в лагерях им неплохо жилось. Мол, это
прибыльное дело, одно из самых прибыльных по всей России - по Союзу, тогда ещё -
поэтому милиция и не может справиться. Не знает милиция, что надо головы рубить, а не
щупальца... Словом, невесть чего наплел. А журналист, значит, тоже разоткровенничался:
не верю, говорит, что милиция сама такая уж чистая, потому что, вот, очень странное
дело Петько и Скрипицына. Я тут репортаж о музеях готовил и ездил к смотрителю
одного из крупнейших наших областных музеев - того, кстати, в который в свое время
были отправлены сокровища - или, вернее сказать,
...Закладка в соц.сетях
