Жанр: Детская
Тайна волжской атлантиды
Алексей БИРГЕР
ТАЙНА ВОЛЖСКОЙ АТЛАНТИДЫ
ПРЕДИСЛОВИЕ
Начав рассказывать эту удивительную историю про то, с чем нам довелось
столкнуться в конце летних каникул, я обнаружил, что её не рассказать, не рассказав и о
многом другом. Наши приключения во время похода на яхте "телевизионщиков" к
затопленному при создании Рыбинского моря городу, столице древнего княжества, наши
исследования этого города и столкновение со зловещими аквалангистами, тесно
переплелись (для меня, во всяком случае) со множеством других историй, без которых эта
выглядела бы не совсем полной. Так и попало в неё многое - от преданий далекого
прошлого до некоторых домашних событий - не связанное, вроде бы напрямую с нашим
отплытием и с тем, что произошло потом, но сыгравшее, на самом деле, свою важную
роль. И не было бы, как мне кажется, многих головокружительных поворотов, если бы не
было всего того, что, так сказать, сопровождало нас не только по течению рек и каналов,
но и по течению жизни. Впрочем, об этом вам судить.
Кроме того, я не мог не рассказать о замечательном кузнеце, фантастическом
мастере своего дела, и не задержаться подробнее на его работе и нем самом, хотя он
сыграл в наших приключениях и не такую важную роль. С другой стороны, эту роль
можно назвать ключевой...
Впрочем, обо всем по порядку.
С ЧЕГО ВСЕ НАЧИНАЛОСЬ
- Ну!.. - Сергей поправил акваланг, ещё раз проверил все ремни своей амуниции
для подводного плавания, взвесил в руках видеокамеру, которая была заключена в
водонепроницаемый корпус и снабжена специальными линзами для подводной съемки, и
поглядел на нас. - Вперед, и горе Годунову!.. Ура!.. Алик, ты готов?
Алик, который отвечал за все техническое и материальное обеспечение работы
Сергея и Павла, коротко кивнул.
- Готов. Можно погружаться.
Алик должен был подстраховывать Сергея во время первого погружения и первой
подводной съемки.
- Благословясь, ребята! - сказал Павел. - Ни пуха вам, ни пера!
- К черту! - ответил Сергей, принимаясь осторожно спускаться в воду с палубы
яхты.
Алик нырнул одновременно с ним, пузырьки появились на поверхности воды,
потом темные силуэты аквалангистов заскользили на все большей и большей глубине,
потом по поверхности воды пробежала поднятая легким ветерком рябь, да к тому же ещё
заискрилась на солнце - мелкими такими золотыми брызгами - и ничего не стало
видно сквозь это отсверкивающее золотом покрывало. Если буквально за минуту
действительно можно было различить сквозь многометровый слой воды улицы
схороненного под водой города, стены и крыши домов, пожарную каланчу и небольшую
изящную церковь (а Ванька уверял, что различает даже вывеску какого-то магазина и
застекленную витрину), то теперь игра солнечного света и тени на чуть взволнованной
голубой воде, тянувшейся до горизонта почти во все стороны, лишь к западу и югу можно
было различить смутные, подернутые дымкой жары полоски берегов, скрыла от нас все.
Нам оставалось только ждать.
И мы стали ждать, усевшись на прогретой солнцем палубе...
Но тут надо бы объяснить, как это мы - я, Борис Болдин, мой младший брат
Ванька и наша подруга Фаина Егорова, которую все называли Фантик (Фантику было
одиннадцать лет, то есть, она была на год младше меня и на два года старше Ваньки)
оказались на борту яхты, отдавшей якорь в Рыбинском море, довольно далеко от наших
родных мест.
Яхта принадлежала трем "телевизионщикам", как мы их называли: Сергею
Листякову, Павлу Хрумову и Алику Акопову. Они работали на питерском телевидении и
были больше всего известны своей собственной авторской программой, "Силуэт". В этой
программе человек, которого снимают в виде темного силуэта, так, чтобы его никак
узнать было нельзя, рассказывает о себе, о таких вещах, о которых просто так он в жизни
не поведал бы. Или о том, как он закон нарушил (например, был связан с наркотиками, но
потом сумел порвать, или даже о том, как ему пришлось убить бандита ради спасения
собственной жизни, и это убийство так и осталось нераскрытым), или о том, как ему
пришлось делать тяжелейший выбор (в одном из выпусков "Силуэта" врач рассказывал,
как он принял решение ввести смертельную дозу лекарства ближайшему другу, которому
оставалось жить не больше недели, и эта неделя означала бы для него только лишние
невыносимые мучения) - словом, о чем-то таком, что всем может быть интересно. Мы
познакомились с "силуэтчиками" недели две назад, когда их яхта остановилась около
нашего острова, на одном из самых больших озер в системе Волго-Балта. Как потом
выяснилось, у них был отпуск, и они решили совместить приятное с полезным,
прокатившись по воде от Питера до Москвы, и заодно ища новые сюжеты и новых
персонажей для своей передачи. Остров Соленый Скит, на котором мы живем, примыкает
к огромному заповеднику, а заведует заповедником мой отец, Болдин Леонид Семенович.
А "силуэтчики" задумали найти настоящего браконьера и снять исповедь браконьера для
одного из выпусков своей передачи.
С браконьером у них не очень получилось, они вляпались в нашего местного
Барона Мюнхгаузена, смотрителя маяка Виссариона Севериновича, который им таких
баек наплел, что у них голова кругом пошла, да к тому же они, пытаясь снять "сагу о
браконьерах", как это шутливо называл Павел, как можно натуральней, невольно
вдряпались в одну из наших местных криминальных историй, чуть не лишились своей
видеокамеры, да ещё милиция попросила их задержаться как главных свидетелей. И стало
ясно, что до Москвы они не доплывут, не успеют. Они принялись головы ломать, как им
подсократить и изменить маршрут, чтобы и по времени уложиться, и успеть снять как
можно больше интересного, и тут им случай помог.
Отец Василий, наш местный священник, позвонил отцу и сказал:
- Подъезжайте-ка ко храму, Леонид Семенович, интересные вещи увидите. Да и
вам, вероятно, может в пользу оказаться.
Заинтригованные этим сообщением, мы поехали всей семьей, и Егоровы вместе с
нами отправились. Я думаю, и так понятно, из начала рассказа, что Егоровы в это время
гостили у нас, и Фантик приняла участие в наших приключениях, иначе бы как она тоже
познакомилась с телевизионщиками. Но все-таки, пожалуй, стоит ещё раз сказать, что все
Егоровы, и дядя Сережа, и тетя Катя, и Фантик, на три недели выбрались к нам погостить,
из своего пушного хозяйства. Дядя Сережа был однокурсником отца по биофаку, но если
отец в итоге стал заниматься заповедниками, то дядя Сережа занялся разведением
пушных зверей. Сперва он работал в научном центре по изучению пушных зверей, а вот
уже несколько лет как у него был собственный питомник, и дела его шли неплохо.
Для того, чтобы попасть к отцу Василию, нам надо было только спуститься к
берегу, на отцовском катерке переправиться к малой городской пристани, поставить
катерок у причала и пройти минут десять до церкви. Сам отец Василий жил в домике при
этой церкви.
Добравшись до места, мы увидели перед церковью желтенький микроавтобус, а
рядом с автобусом - круглолицего плотного человека, обсуждавшего что-то с нашим
священником. Двое парней в рабочей одежде выгружали в это время из микроавтобуса
какие-то черные металлические штуковины.
Когда мы подошли совсем близко, то разглядели, что эти штуковины были частями
узорных кованых решеток на окна и коваными подвесными фонарями.
- Вот это да! - присвистнул отец. - Вот это работа! Это кто же такое чудо
делает?
Все изделия и вправду были очень красивы. Мало того, что сами витые узоры
смотрелись на заглядение, настолько естественны и точны были все их переходы и
перетекания, мало того, что в каждом кусочке сразу видна была тщательность, доступная
только большому мастеру, эти узоры удивительно сочетались с церковью отца Василия, с
её особенностями, силуэтом и размерами: установленные на свои места, решетки и
фонари должны были немного "спрятаться", не выпячивая собственную красоту, а
подчеркивая красоту церкви - и оттого ещё больше заиграть. Это было даже мне, Ваньке
и Фантику заметно.
- А вот, прошу любить и жаловать, автор этого чуда, - представил отец Василий.
- Горчаков Игорь Петрович, из Рыбинска. Порекомендовали его мне, и не ошиблись.
Человек, к своему делу пришедший. Потому как прежде был он ведущим специалистом по
радиоэлектронике, диссертация защищенная, сорок патентов на изобретения, внедренные
в производство, не говоря уж о многом другом... А вот бросил все и занялся делом, о
котором давно мечтал.
- Не совсем так, - ответил кузнец, протягивая руку всем по очереди. - Я к
семейному ремеслу вернулся, к ремеслу предков, вот и все. У нас в роду все кузнецами
были, вплоть до деда моего, которого как раз за кузницу раскулачили и расстреляли. Так
заключалось, что, раз кузница есть, значит - кулак. Отец в металле соображал, но
кузнечным делом ему так и не довелось заняться. А я всю жизнь мечтал вернуться к
этому. Видимо, как теперь говорят, гены играли. Вот, как случай подвернулся, так и
обратился к семейному ремеслу. А что до красоты, то это мой дед говаривал: "Я из куска
металла такое могу сготовить, чего ни одна хозяйка на своей кухне не сделает".
Присказка такая у него была, по рассказам.
- Так что, возможно, Игорь Петрович и вам что-нибудь "сготовит", - улыбнулся
отец Василий. - Для того я вас и звал, чтобы вы познакомились. Дом у вас знатный,
исторический, так что его мастерство есть чему приложить. К тому же, Игорь Петрович
стариной интересуется, вот, может, и проведете его по памятным местам заповедника.
В глухих чащобах заповедника скрывалось много памятных мест нашей
"православной старины": скиты отшельников, их почитаемые могилы, чудотворные
источники, даже часовня имелась, о возникновении которой существовало свое предание.
Бревна этой часовни не сгнили от времени, а окаменели, и она смотрелась на удивление
здорово, разве что черной была, почернела вся с невесть какого-то века, но и её шатер, и
даже крест - все держалось. Ну, и внутри она была пуста. По преданию, её сложил один
монах-иконописец, потом канонизированный. Когда во сне ему ангел явился и ободрил
начать писать главную икону его жизни, монах этот ушел в леса, скит себе там сложил и,
чтобы крепость тела сохранять, стал между живописными трудами сам складывать
часовенку. Понятное дело, в лесах не выживешь, если нет мощной физической закалки и
привычки к физическому труду, а просто так делать гимнастику монаху не с руки, надо
чем-нибудь богоугодным заняться. Вот он и обтесывал бревна, и морил их, и складывал.
Времени у него хватало. У него на один начальный этап изготовления доски под икону,
подборки дерева, его высушивания и подгонки ушло несколько месяцев. Ему надо было
такую основу сделать, чтобы икону спустя и тысячу лет не повело и не стало на куски
рвать, по трещинам в дереве, на котором она написана, и по проклеенным стыкам между
досками, вот он и старался, делая все тщательней некуда. А потом ещё столько же основы
для красок подбирал, растирал красители. Красители - основу, из которой делались
краски, минералы там, корни, многое другое, щучью или медвежью желчь, например, с
помощью которых добивались полного впечатления настоящей позолоты, сперва добыть
надо было, просушить и в мелкий порошок растереть между двумя плоскими камнями,
чтобы потом, по мере надобности, разводить их маслом или яичными желтками и писать.
Я сперва воображал этого монаха сухоньким благообразным старичком, а потом
призадумался. Чтобы бревна ворочать и растирать в порошок твердые породы (один
лазурит чего стоит, попробуйте этот камень измельчить), недюжинная сила нужна. А
чтобы медведя завалить в одиночку - вообще надо быть и богатырем, и отличным
знатоком леса. Да и прожить в глухом лесу, согреваясь только шкурой этого убитого
тобой медведя - тоже не шутки. Вот и получается, что этот монах иконописец был
здоровым и сильным мужиком, наподобие монаха Пересвета, которым во время
Куликовской битвы первым в бой поскакал и снес главного силача татар, Челубея, хотя и
сам погиб в этом поединке. И вот, значит, этот иконописец-богатырь жил и жил в лесу,
медленно и тщательно готовясь к созданию иконы, а потом так же медленно и тщательно
стал писать её, года два работал, а потом повез её архиепископу, и когда с иконы полотно
сняли, то все ахнули, такая это была красота, и такое, как в летописях сказано,
"умиление". И вот этот монах-иконописец вернулся к себе, решив остаться хранителем
при сложенной им часовне и богомольцев, проходящих мимо, принимать на постой, но
только он прожил совсем недолго. Слух прошел, что архиепископ вознаградил его очень
щедро, и залезли к нему ночью разбойники, и зарезали его, пока он спал, но только
никаких денег и ценностей не нашли. А потом они сами себя выдали... Отец Василий
говорит, и впрямь подобная история была, но тут надо разбираться, что воистину
происходило, а что позднейшие наслоения и "украшательства", пришедшие из других
легенд. Потому что сказание о смерти нашего монаха-иконописца очень похоже на
смерть святого преподобномученика Андреяна, который в Пошехонье трудился и там
свою чудесную икону создал, отшельником в лесной скит уйдя. От нас до Пошехонья хоть
и далековато, но, по русским меркам, не так, чтобы очень, поэтому вполне могли два
сказания сколько-то переплестись. Хотя, конечно, нельзя исключать, что, раз уж
разбойники одного иконописца, жившего в лесу, зарезали, то и других могли убивать.
Я это к тому, что легендами и сказаниями наш край переполнен, есть легенды и о
святых, и о колдунах, и о жутких разбойниках, лесных и по рекам и озерам шаставших,
или ставивших засады на самых узких местах великого водного пути, который и в
древнюю старину был основным торговым путем от Новгорода до Москвы и дальше к югу,
хотя тогда его ещё не превратили в грандиозную систему Волго-Балта, по которой могут
проходить самые крупные современные суда. Но работы шли всегда. Еще до Петра
Первого стали строить шлюзы там, где раньше суда приходилось волоком перетаскивать,
а уж при Петре Первом строительство этих шлюзов вовсю развернулось, и некоторые
петровские шлюзы до сих пор служат. И ещё в девятнадцатом веке, до революции,
началось создание той водной системы, которой в итоге стал Волго-Балт, только тогда
называли её "Мариинской водной системой". Сейчас, как говорит отец, слово
"Мариинский" осталось только в двух названиях: "Мариинский театр оперы и балета" в
Санкт-Петербурге, он же имени Кирова, и "Система Мариинских лагерей", специально
созданная для прокладывания Волго-Балта. Сейчас от неё сохранились только клочки
лагерных зон. И легенды нового времени, о том, как весь Волго-Балт, от Рыбинского моря
до выхода к Балтике, строился на людских костях, и как умерших не хоронили, а
замуровывали в дамбы, говоря, что, мол, "то, что на крови и костях возведено, то до
скончания времен простоит и ничто его не возьмет" (говорят, это выражение чуть ли не
от Петра Первого пошло, когда он Санкт-Петербург "на костях" возводил), в ходу не
меньше, чем старинные, и слушать их можно с не меньшим интересом и с не меньшим
ужасом, чем сказания о былинных временах.
Так вот, многие исторические достопримечательности, находящиеся в глубине
заповедника, сейчас недоступны без опытного проводника, потому что давно окружены
царством дикой природы и дикого - часто и хищного - зверья. Приходится идти по
потайным тропам, чтобы не угодить в непролазную чащобу или в болота, пересекать при
этом волчьи и лисьи тропы и быть при этом настороже. Бывали случаи, когда
незадачливым туристам приходилось спасаться на деревьях от кабанов и медведей.
Медведи - это что-то потрясающее! Запах открытой банки тушенки они чуют за много
километров и сразу устремляются к лакомству, и не терпят никаких возражений туристов,
твердо убежденные, что вся сгущенка принадлежит им и только им. Но, к чести их надо
сказать, практически не бывало случаев, чтобы медведи нападали на людей, если те
мирно уступали им сгущенку и другие лакомства. На моей памяти такое произошло
только один раз - но потом выяснилось, что перед этим медведь был ранен браконьеров,
вот и кинулся мстить всем людям подряд. Браконьер этот давно сидит, отец выследил его
и арестовал. Но, конечно, когда рядом с тобой медвежья морда рядом с тобой возникнет
- взлетишь на дерево от страха!
В общем, часто приходится отцу выступать проводником, это входит в число его
обязанностей. Он вполне спокойно относится к этой лишней нагрузке, хотя иногда может
и поворчать - в разгар летнего сезона, когда от делегаций священников и прочих
любопытных поклонников старины отбоя нет. "Кто я, в конце-то концов? - вопрошает
он. - Глава заповедника или Кожаный Чулок? Впрочем..."
И он цитирует Бунина:
Вдали темно, и чащи строги.
Под красной мачтой, под сосной,
Стою и медлю - на пороге
В мир позабытый, но родной.
Достойны ль мы своих наследий?
Мне будет слишком жутко там,
Где тропы рысей и медведей
Уводят к сказочным тропам...
- Все точно, - вздыхает отец. - К настоящим сказочным тропам выходишь через
тропы диких зверей... А уж достойны ли мы своих наследий... Надеюсь, я вожу туда тех,
кто достоин. Наследия ведь у нас взаправду и дивные, и жутковатые, и какие угодно. В
любую сказку, в любое предание поверишь, когда по нашим лесам пройдешь.
И, разумеется, отец согласился провести кузнеца по самым интересным местам
заповедника, если время у кузнеца будет, а кузнец поблагодарил и пообещал подъехать к
нам к ужину, когда он и его подмастерья закончат установку решеток и фонарей.
Подъехал он вовремя, и с его визита началось, можно считать, наше потрясающее
приключение.
НАЗЫВАНИЕ ДОМА, ИЛИ КАКОЙ ОПАСНОСТИ ИЗБЕЖАЛ КУЗНЕЦ
Кузнец пробыл у нас довольно долго: в разговорах и рассуждениях он оказался
таким же обстоятельным, как в работе.
- Надо же! - восхитился он, когда подошел к калитке и Топа - наш "кавказец",
огромный добродушный волкодав - залаял при его приближении. - Я знаю точно
такого же, и тоже на острове. И у меня кстати, такой же подрастает, хороший щенок...
Вообще, мне кажется, - обратился он к отцу и маме, - что дело у нас сложится. Много
общего у нас. Вы - на большой воде, и мы - на большой воде, у нас священника зовут
отец Василий, и у вас тоже, и собаки одной породы, и... - он, видимо, собирался
продолжать и продолжать перечисление знаменательных совпадений, но тут замер,
потрясенный домом. - Да, вот уж дом, так дом! Такому солидная работа нужна, высшего
качества!
Наш дом и впрямь мог любого потрясти. Построен он был в девятнадцатом веке, но
на каменном фундаменте аж семнадцатого, и с того времени остались в нем необъятные
погреба с замковыми каменными сводами и мощными опорными столбами. Но дом
производил впечатление не только размерами. Он весь был покрыт красивейшей резьбой,
сохранившейся за сто пятьдесят лет почти в целости. Лишь кое-где нам пришлось её
немного подреставрировать. Это была классическая резьба северного стиля: узоры
наличников, конька крыши и перил крыльца размашистые, крупные, но не грубые, один
узор плавно перетекает в другой, очень мелких, тщательно проработанных деталей, как в
более южных областях, не встретишь, но это отсутствие "мельчения" так соотнесено с
обликом дома, что возникает ощущение силы и простора. И удивительной какой-то
успокаивающей гармонии.
Определение нашему дому нашел совсем недавно один из наших новых знакомых,
Генрих Петрович, театральный художник и реставратор. После событий, о которых я
рассказал в "Тайне утопленной рамы", он побывал у нас в гостях, вместе со своими двумя
учениками. Запрокинув голову, он проговорил:
- М-да... Знаете, гляжу на ваш дом и вспоминаю одного моего замечательного
педагога, который у нас преподавал историю стилей - на отделении художников театра
и кино. Я поступил именно на это отделение, потому что в те времена, когда я был
молодым, там легче всего дышалось... Замечательный был чудак, пусть земля ему будет
пухом! Так вот, он с нами в таком роде объяснялся: "И вы думаете, будто знаете, что такое
барокко? Нет, вы не знаете, что такое барокко! Барокко - это... Вот представьте себе
мушкетера! Сильный, грубый мужик, да? И вот эта мужицкая крепкая рука, рука дуэлянта,
лежащая на тяжелом эфесе шпаги, торчит из пышного, раззолоченного и прихотливого
этакого, кружева манжет! Улавливаете? Благодаря этому изящному кружеву, белому или
золотому, рельефней и резче видно, что перед вами не бледная немощь, а настоящий
мужчина! И вот, все барокко так. Барокко - это стиль мужской силы. Атос мог подковы
гнуть, и при этом драгоценные перстни носил, и в этом было благородство! Если вы
приглядитесь, то это всюду так, и в одежде, и в мебели, и в архитектуре, и в
произведениях живописи. Потом уже идет рококо - не нежный даже стиль, а
изнеженный, чисто женский стиль. Если в барокко - завитки, то в рококо - завитушки
и завитушечки. И при этом..." Ну, что "при этом" - к делу не относится. Я к тому, что
ваш дом можно было бы назвать шедевром барокко в русском деревянном зодчестве! То
есть, если бы существовало такое понятие, как "барокко русского деревянного зодчества",
но все равно. Вот он стоит, весь в кружевной прихотливой резьбе, и эта резьба только
подчеркивает, насколько он могуч, и сколько в этой мощи благородства! Действительно,
Атос или Портос, которых ничто не сломит!
- Мы так и запишем, - рассмеялся отец. - Шедевр русского деревянного
барокко, и пусть каждый понимает как хочет!
- А я предлагаю, - вмешался Ванька, - так и назвать наш дом, "Атос" или
"Портос"! Ведь у каждого настоящего дома должно быть имя, а мушкетерское имя к нему
в самое оно подходит!
- Название дома - дело слишком серьезное, чтобы решать сгоряча, - возразил
отец. - Мы над этим, конечно, подумаем, но торопиться не следует...
Ванька, однако, не оставил идеи придумать дому подходящее имя. Мой братец, он
такой - если упрется, то лучше сразу прячься и не перечь ему. Как-то, посреди ночи, я
проснулся в ужасе, от боли в боку и от свиста в ушах. В первое мгновение мне вообще
почудилось, будто меня змея укусила, невесть откуда взявшаяся!
- Ай!.. - подскочил я в кровати.
- Тихо ты! - прошипел Ванька мне в ухо. - Не ори!
Оказывается, это он, вскочив среди ночи с постели, яростно твердил мне в ухо
"Проснись!", а для большего эффекта ткнул меня своим острым кулачком в бок.
- Ты что!? - взвился я. - С ума спятил!?
- Чего ты дергаешься? - возмутился он так, как будто это я на него накинулся. -
Не трезвонь мозгами, а послушай меня. Я нашел название для нашего дома!
- Слушай, ты... - я был настолько потрясен его нахрапом, что даже ругаться не
мог, и только на заднем плане крутилась мысль, что "трезвон в мозгах" (пользуясь этим
выражением моего братца, которого я раньше не слышал, и мог только гадать, где он его
подцепил) у самого Ваньки стоит, и основательный, в самую пору психушку вызывать. -
И ради этого надо было меня будить... - я поглядел на часы... - в полчетвертого утра?
- Надо было, - твердо ответил Ванька. - А то я мог бы позабыть мою идею,
если б опять уснул. А вместе мы её не забудем! Мне она приснилась, понимаешь?
- Теперь ты её точно не забудешь! - сказал я. - И дай мне спать!
- Да послушай ты! - возбужденно зашептал он, тряся меня за рукав. - Ты сам
упадешь, когда услышишь!
- Уже падаю... - отозвался я.
- Ну и падай! - он всерьез обиделся. - Тогда я тебе ничего не скажу! Потом вот
увидишь, и ахнешь, и будешь жалеть, что не знал!
- Не буду я жалеть! - сказал я. - Отстань!
- Ну и спи, раз ты такой дурак! - и он, надувшись, опять забрался на свою
кровать.
Утром он встал раньше всех и разбудил Фантика - Егоровы уже гостили у нас.
Когда я проснулся, то выяснилось, что Ванька с Фантиком уже позавтракали и сидят в
сарае, что-то делают. Позавтракав, я сунулся было в сарай, но дверь оказалась заперта. Я
постучал, и мой братец отозвался:
- Кто там?
- Это я! - сказал я. - Что вы там творите?
- Не твое дело! - грубо ответил Ванька. - Проваливай!
- Ты что, спятил?.. - я-то уже и думать забыл о ночном происшествии, и никак
не предполагал, что Ванька может до сих пор дуться. Мне казалось, что, наоборот, он
должен с утра, на свежую голову, сообразить, как бывает неприятно, когда будят посреди
ночи, да ещё таким зверским способом, и сам передо мной извиниться, так или иначе...
Но нет! Он так и считал, что я нанес ему смертельное оскорбление. Я услышал, как
Фантик тихо уговаривает Ваньку помириться со мной и открыть мне дверь, а Ванька
отвечает, что "ни за что!" И ещё добавляет, что "Так ему, скотине, и надо... Мы с тобой
вдвоем всех удивим, и пусть потом завидует, что его не взяли!" Фантик, вроде,
чувствовала себя очень неловко - получалось вроде того, что она держит Ванькину
сторону против меня, абсолютно не представляя при этом, в чем дело, и абсолютно не
желая оказываться под перекрестным огнем нашей ссоры - но и покинуть сарай она не
могла, связанная тайной и работой, которую они с Ванькой делали вместе.
- Ладно! - крикнул я. - Если я понадоблюсь - я у себя в комнате, а не позовете
- жалеть не буду!
И ушел, и устроился с книжкой. Я в то время читал Сенкевича, "Потоп", уже
проглотив "Огнем и мечом" и "Крестоносцы". Я взялся за Сенкевича после того, как
показали по телевизору этот безумно красивый многосерийный фильм, "Огнем и мечом".
Сперва роман, по которому снят фильм, одолел, потом за все остальное ухватился.
Я как раз подошел к самому критическому моменту: шведское войско практически
захватило Польшу, героиня похищена и заперта, спасения нет - и тут раздались
торжественные гулкие удары. Это Ванька с Фантиком били ломиком по подвешенному
чугунному бруску, изображая колокол. Топа, разбуженный этим шумом, громко залаял,
будто громовая канонада раздалась, салютуя торжественному набату.
Оторвавшись от книги, я вышел во двор. Все взрослые уже были там. А Ванька и
Фантик стояли перед чем-то вроде огромной лопаты, вкопанной черенком в землю рядом
с калиткой и накрытой сверху куском
...Закладка в соц.сетях
