Жанр: Детская
До свидания, мальчики!
... есть сестренка, и она
кончила десять классов.
- А что вы кончили? - спросил я.
- Я геолог.
- Очень трогательно. Вы геолог, а ваш сосед капитан дальнего плавания,
- сказал Сашка.
- Ну и что же? - спросила женщина. Она еще улыбалась, но, по-моему, уже
жалела, что подошла к нам, - это по глазам было видно.
Женя сказала:
- Выпьем за всех, кто в этом году кончил десять классов, и пусть
сбудутся все их желания.
Женщина протянула свой бокал, она принесла его с собой, и девочки
чокнулись с ней, а мы переглянулись и даже не притронулись к своим
бокалам.
- На вид такие милые, а на самом деле злые...
Женщина пошла к своему столику. Мы не могли ей сказать, что наши
желания уже не сбылись. А если бы и могли, то ей все равно бы этого не
сказали. Жестянщик подошел за стулом. Он постоял, и я видел, как побелели
его пальцы, сжимавшие спинку. Он ушел, а Инка сказала:
- Ну зачем ее обидели? Зачем обидели?
- Она, наверно, ничего о нем не знает. Надо ей рассказать, - сказала
Катя.
- Мы уже пробовали. С нас хватит, - сказал я.
- Я ей все равно расскажу. Увижу на пляже и расскажу, - сказала Женя.
- Ничего ей не надо рассказывать. Ну зачем рассказывать? - спросила
Инка.
Мы не злились на женщину. Просто у нас в голове не укладывалось, что
геолог может быть в одной компании с Жестянщиком. Во внутреннем зале
проигрывали через усилитель пластинки, а танцевали на веранде. Сашка до
того обнаглел, что пошел с Катей танцевать. Сам не знаю как, но они
танцевали. Я тоже попробовал, но у меня ничего не получилось. Инка могла
танцевать, а я нет. Просто я никогда не занимался этим делом. Потом мы
плевали в море. Стояли у перил и плевали. Первой начала Инка. На волнах
покачивалась горлышком вверх бутылка, и Инка старалась до нее доплюнуть.
Дурной пример заразителен, особенно если кругом много пьяных. Они стояли у
перил и плевались. Одной бутылки на всех не хватило, и каждая новая
компания кидала свою бутылку. Пришел директор "Поплавка" и стал всех
стыдить. Но мы в это время уже сидели на своих местах.
Инка и Катя куда-то уходили. Маруся стояла в простенке между открытыми
окнами внутреннего зала. Я долго смотрел на нее. Она опиралась плечом в
простенок и смотрела "в никуда": просто стояла с открытыми глазами. Глаза
у нее были прозрачные, как у морских девчонок, а полные губы слегка
подкрашены и все равно были бледные, и на щеках вместо ямочек проступали
морщинки. Когда ее подзывали, она подходила и слушала, глядя куда-то
поверх голов. Посетителей Маруся называла "гостями". По-моему, она от них
устала и была о них невысокого мнения. Маруся оглянулась и подошла ко мне.
- Что, Володя? - спросила она.
- Ничего. Ты очень красивая.
- Была, - сказала Маруся и провела по моим волосам белой и крупной
рукой с ярко накрашенными ногтями. - Сейчас принесу чебуреки, - сказала
она.
Мы поели чебуреки. Инка отдала мне половину своей порции.
- Это за мороженое, - сказала она.
Я теперь часто оглядывался назад, но веранда все равно плыла. Хорошо,
что больше не осталось вина. Его всего было две бутылки. Зато крем-соды
было много. От нее пощипывало в носу и прояснялась голова. Не знаю, зачем
пить вино, когда есть крем-сода? Правда, такой крем-соды, как тогда,
теперь почему-то нет. А может быть, мне так просто кажется. Инка крикнула:
- Смотрите! - и протянула палец.
Солнце уже давно село, и в чуть розоватом воздухе синели плоские
очертания гор. Они стояли на воде похожие на вертикальные тени. Жестянщик
за столом с видом бывалого капитана объяснял своим друзьям:
- Это морской мираж. Такой же мираж видели матросы Колумба.
Много он понимал: мираж! Просто в такой прозрачный и тихий вечер всегда
видны были горы Южного берега. Не знаю, зачем придумывать, когда и без
этого и вечер, и море, и горы были так хороши. Мне было бы совсем хорошо,
если бы я время от времени не вспоминал, что никогда не уйду в море на
борту военного корабля. Горы синели и постепенно сливались с небом и
морем. Подошла Маруся.
- Вот и все, - сказала она. - Вы довольны?
Нам очень не хотелось уходить, но Маруся сказала, что внизу ждет много
"гостей". На веранде давно зажгли свет, и, когда мы уходили, огни
отражались в маслянисто-черной воде. Маруся проводила нас до лестницы.
- Запомни, мой дом - твой дом, - сказал Сашка.
- Запомнила, - сказала Маруся. - Скорей бы он у тебя был.
Витька спускался первым и доказывал Жене, что это совсем другая
лестница.
- Не выдумывай. Сам ты другой, - сказала Женя, и голос у нее был очень
ласковый.
Потом мы купались. Вода была теплой. Песок - тоже, только надо было
разгрести верхний слой. Многие купались, но их не видно было в темноте.
Вдруг где-нибудь смеялась женщина или что-то говорил мужчина. Я лежал
рядом с Инкой. В море появились огни, и донесло далекий лязг якорных
цепей.
- Инка, я не еду в морское училище. Понимаешь, меня и Витю посылают в
пехотное. В пехоте мы нужнее. Пехотный командир - это общевойсковой
командир... Ерунда, просто пехотный... - Я спрятал лицо в Инкиных коленях.
Она приложила ладонь к моему затылку.
- Не надо, - сказала Инка. - Это же не имеет никакого значения. Все
равно три года - не пять.
Кто-то вышел из воды и лег недалеко от нас.
- Не замочил бинт? - спросила Катя.
- Я же не плавал, - ответил Сашка.
- Смотри, как красиво подходит эскадра. Ветра нет, а слышно якоря, -
сказала Катя. - Интересно, где наши? - спросила она.
- Наверно, купаются. Надо же таких морских ребят послать в пехоту!
Володя! - громко позвал Сашка.
- Не кричи. Я не глухой.
Катя и Сашка замолчали. Это был последний вечер, который мы провели
вместе.
12
Через день Инка уезжала.
Три грузовых машины стояли во дворе школы. Инка сидела в первой спиной
к кабине. В белой косынке, завязанной под подбородком, в синей выцветшей
майке, из которой она выросла, и в сатиновой юбке - Инка сидела и
улыбалась. Я разговаривал с Витькой и Сашкой и еще с кем-то. С нами были
Катя и Женя. Все вместе мы вспоминали прошлогоднюю поездку и хохотали. Я
стоял к машине спиной. Прошедшая ночь ничего не сгладила и не смягчила:
то, что произошло у меня с Инкой вчера, сегодня стояло между нами.
Вчера я сказал:
- Инка, мы уже совсем взрослые. Понимаешь? Та женщина, на которую я
смотрел на пляже, и Джон Данкер для нас обоих не случайны.
- Зачем ты мне это говоришь? - спросила Инка.
Я не очень отчетливо представлял зачем. Но, начав говорить, не мог
остановиться. Мы сидели в самой глухой части пустыря между морем и соленым
озером Майнаки, и вокруг были песчаные дюны и кусты паслена. Нас ждали на
пляже, но я сказал Инке:
- Давай побудем одни.
И мы пришли сюда.
- Я не могу тебя так оставить, - говорил я. - Понимаешь, не могу. Думай
обо мне все, что хочешь, но я не могу.
- Пусть все будет. Я ничего не буду думать. Пусть все будет, - Инка
побледнела, и вокруг ее носа проступили веснушки.
Было жаркое солнце у меня на затылке, были Инкины рыжие волосы на
песке: я еще подумал, как трудно будет вытряхнуть песок из густых Инкиных
волос.
Потом я сидел и больше ничего не было, кроме страха: не за себя - за
Инку.
Когда я решился взглянуть на Инку, она сидела обхватив руками колени.
- У тебя на губе кровь.
- Это ничего. Я ее прикусила.
- Ничего, не бойся, - сказал я. - Когда-нибудь это все равно должно
было случиться.
- Я не боюсь. Я ничего не боюсь. Ты не обидишься? Больше этого не надо.
Мне кажется, ничего не случилось и... больше не надо.
Страха больше не было: были растерянность и стыд.
- Пойдем на пляж. Наши давно на пляже, - сказала Инка.
На пляже она не отходила от Кати и Жени. Я знал, почему Инка от них не
отходила: я тоже боялся остаться с ней наедине, - ведь тогда нам надо было
бы о чем-то говорить, а я не мог говорить.
Потом Инка неожиданно сказала:
- Я пойду, а то собраться не успею.
Я смотрел, как она одевалась, и со страхом думал, что должен пойти ее
проводить.
- "Женя, ты хотела взять выкройку юбки. Пойдем? - сказала Инка. На меня
она не смотрела, а я на нее смотрел и чувствовал, как на глазах проступают
слезы.
Потом весь вечер я бродил возле Инкиного дома. Улица опустела, и свет
погас у них в окнах, когда я ушел, так и не повидав Инку...
Юрка Городецкий подошел к директору. Он шел на виду у всех, и это,
наверно, была самая торжественная минута в его жизни; у него даже голос
дрожал, когда он докладывал:
- Учащиеся девятых классов второй средней школы имени Постышева к
отъезду в колхоз готовы.
- Можно ехать, - сказал Виктор Павлович.
- По машинам! - крикнул Юрка, и все засмеялись. Виктор Павлович тоже
смеялся, потому что все, кто уезжал, давно сидели в машинах. Юрка поднял
красный флажок. Старосты классов - они сидели сзади у правого борта - тоже
подняли красные флажки: флажки были Юркиной затеей, мы обходились без них.
Юрка вообще оказался очень активным. Он встал на подножку первой машины, и
она медленно тронулась, а Юрка стоял и придерживал открытую дверцу. Я шел
под самым бортом. Инка помахала нашим рукой, потом быстро взглянула на
меня и все время улыбалась. Угол платка выступал вперед, и на Инкин лоб и
глаза падала тень. По правую сторону ворот школьный оркестр играл марш
"Все выше и выше". Машины обгоняли меня и сворачивали на улицу. Когда я
вышел за ворота, они уже набрали скорость. Пыль вырывалась из-под колес, и
три пыльных облака катились по улице.
- Как Инку жалко, - сказала Катя. - Надо же, чтобы так не повезло.
Никогда раньше сразу после экзаменов не ездили в колхоз.
- По-моему, она плакала, - сказала Женя.
- Ты видела?
- Во всяком случае, слезы на глазах видела.
- Что будете делать? - спросил я.
- Имею предложение пойти на пляж, - сказал Сашка.
- Я пойду зашпаклюю яхту.
- Все пойдем. Мы же обещали Инке прийти на косу, - сказал Витька.
Я испугался, что Сашка передумает идти на пляж. Но Сашка не передумал.
- Не морочьте голову, - сказал он. - После обеда пойдем в порт. Надо же
все равно захватить краску.
- Буду ждать вас в порту.
Я перешел мостовую.
На грузовом причале Павел разговаривал с матросом "Посейдона". Матрос
стоял на носу баркаса и выбирал канат. Я разделся, сложил одежду под
кустом и в одних трусах замешивал шпаклевку из сурика.
Подошел Павел.
- Почему один? Непорядок, - сказал он.
- Не мешает иногда побыть одному.
- С рыжей поругался?
- Ни с кем я не ругался. Она в колхоз уехала.
- Понятно. А то, смотрю, что-то вид у тебя не профессорский. Отчаянная
девка. Подбегает ко мне, говорит: "Я вас с Володей видела, их там Степик
бьет". - "Постой, говорю, здесь". Прибежал, темно, как в животе у негра
после черного кофе. У самого спина зудит - ножа опасается, а тут еще она
вертится, тебя ищет.
- Не помню, мы тебе спасибо хоть сказали?
- А на что мне оно? Куда мне его девать? Чего она в тебе нашла? Может,
ты какой секрет знаешь?
- Ты что-то про Нюру Степику говорил. Что он с ней сделал?
- То же, что и с твоей рыжей, если бы поймал. С Нюркой из-за этого муж
не стал жить.
- Как же Алеша промолчал?
- Да он и не знал. Я об этом потом стороной узнал. Нюрка, дура,
молчала. Доказательств никаких. Значит, руби концы. Ты счастливый. Как
тебя мать родила?
- Не понимаю.
- Наверно, в рубашке родила. Жениться на рыжей думаешь?
- Думаю.
Я размял в левой руке шпаклевку и стал втирать ее большим пальцем
правой руки в пазы и выбоины левой скулы. Главное, чтобы был хорошо
прошпаклеван нос: на него сильнее всего давит вода при встрече с волной.
Павел лежал на песке, курил и время от времени сплевывал сквозь зубы.
- Неохота из города уезжать? - спросил он.
- А тебе охота?
- Мне что, я с детства в дороге. Сначала по детдомам, потом сам по
себе. Весь берег изъездил. Зачем с яхтой возишься - все равно уезжаете.
- Послезавтра на косу сходим.
- Краска не высохнет.
- На таком солнце море высохнет.
- Пожалуй, высохнет. Чего на косе будете делать?
- Наши ребята в колхозе "Рот Фронт".
- Значит, к рыжей? Ядовитая девка. Я тебе по дружбе советую: нельзя ее
так оставлять - уведут.
- Хватит, Павел. Я же вижу: Инка тебе самому нравится. Не приставай. Не
приставай ко мне, а то поругаемся.
- Смотрю на вас - прямо профессора. Другой раз посмотрю - бычки в
томате.
- На тебя тоже как посмотреть. Сказал бы, да ссориться неохота.
Должники.
- Обо мне нечего говорить. Я все о себе сам знаю. А что не знаю, мне
наш комсомольский вождь каждый день втолковывает. Я-то вижу: природа у вас
с Алешкой разная, а какая - пока не пойму.
Матросы с "Посейдона", те, что были с нами у Попандопуло, сидели на
причале. Один из них крикнул:
- Павел, кончай исповедоваться.
- Сейчас приду, - сказал Павел. - Завтра беру расчет и вечером открываю
прощальный загул. Могу взять в компанию хоть одного, хоть всех троих,
образование пополнить.
- Спасибо, Павел. Настроения нет. Мне и Витьке не повезло.
- Слыхал. Один хомут - что морской, что пехотный. Рванем?
- Нет. Мы на косу пойдем.
- Ну что ж, подходяще.
Я взял резиновый шпатель с косо подрезанным концом и затирал им
шпаклевку. Шпатель упруго гнулся у меня под руками. Надо было следить,
чтобы мастика сглаживала все трещинки и выбоины - следы времени, песка и
воды. Работали только глаза и руки, а голова была свободна, и я мог
думать.
- Володя! Подойди, дело есть! - крикнул Павел.
Павел сидел с матросами "Посейдона". На бухте каната лежала доска, и на
ней стояли две бутылки водки, и рядом была брошена нитка копченой тюльки.
- Степика зимой ты заложил? - Павел налил четверть стакана водки и
протянул мне. Я взял, не подумав.
- Может быть. Только я финки у него не видел.
- Финки не видел, - сказал матрос. - Он его пальцем ткнул. Сказал бы,
что видел, - и порядок.
- Я же не видел.
- С кем той ночью еще дрались? - спросил Павел.
- Есть такой Мишка Шкура. Но мы не дрались: он не захотел.
- Какой Мишка?
- Придурок пересыпский. Слюнявый такой.
- Он. Точно. Он сейчас при Степике на шухере, - сказал матрос.
- Ладно. Степика придержим. Он сам сейчас под топором ходит. А там
уедешь - и концы в воду. Только на глаза ему не попадайся. Выпей, - сказал
Павел.
Мне не хотелось пить, но было как-то неловко возвращать невыпитый
стакан.
- Чтоб они сдохли, - сказал матрос и подмигнул мне.
У меня судорожно сжалось горло и перехватило дыхание. Я, не видя из-за
выступивших на глаза слез, протянул Павлу пустой стакан. Павел вложил в
мою руку тюльку.
- Пожуй, - сказал он. - Федор, посмотри, где-то там лук за канаты
завалился.
Я вернулся к яхте, дожевывая тюльку. Работа не пошла: у меня двоилось в
глазах и голова стала неприятно тяжелой. Я дал себе слово никогда не пить
водку и вообще больше ничего не пить. Я лег в короткую тень под кустом и
заснул.
Сашка и Витька шпаклевали корму. Я лежал с открытыми глазами. Тень от
куста покрыла ноги: значит, я проспал не меньше двух часов.
- Интересно, что сейчас Инка делает? - спросила Катя.
- То же, что ты делала: матрас соломой набивает, - сказал Витька.
- Я уверена, завтра она уже будет нас ждать, - сказала Женя.
- Она может ждать нас даже сегодня - это ее дело, - сказал Сашка.
Катя и Женя сидели сзади меня за кустом - я определил это по голосам.
Витька сказал:
- Послезавтра пойдем на косу, и весь разговор.
- Смотри, он проснулся, - сказал Сашка. - Ничего себе работничек!
- Не приставай, - сказал Витька.
Я встал и пошел к морю умыться.
Мы не пошли на косу ни завтра, ни послезавтра...
Три дня, утром и после обеда, мы приходили в военкомат к лейтенанту
Мирошниченко, и, едва мы появлялись в дверях, как он говорил:
- Сегодня ничего нет. Из города не отлучаться.
Он, по-моему, догадывался, что мы хотим куда-то поехать. А я не находил
себе места в городе. Витька и Сашка с девочками не скучали, и мне с ними
было еще хуже. Яхта стояла на воде, и они с утра до вечера носились по
заливу, а вечером ходили в какой-нибудь санаторий смотреть кино. В городе
портреты Джона Данкера заклеили новыми афишами с портретами Саула
Любимова. Женя заявила, что необходимо сходить на концерт. Игорь и Зоя ее
поддержали. Они слушали Любимова в Ленинграде и сказали, что пойти на
концерт стоит. Игорь и Зоя все дни проводили с нами. А я под разными
предлогами оставался один и один ходил по городу. Город - это не только
дома и улицы, но и люди. Из близких мне людей в городе не было только
Инки, и сразу появилась пустота, которую никем и ничем нельзя было
заполнить. А город, как нарочно, никогда не был таким веселым, как в то
лето. Я уходил в самую глушь Старого города. Я редко бывал здесь раньше.
Кривые тихие улицы поднимались в гору, и в трещинах старых плит росла
трава. За высокими заборами из ракушечника, в домах с галереями по фасаду
жили татары и греки. Услышав шаги прохожего, на забор выпрыгивали огромные
собаки. Они не лаяли и не нападали. Они просто шли по забору, вздыбив на
загривке шерсть и приподняв в свирепой улыбке черную бахрому губ. Я
проходил Старый город насквозь и снова спускался к морю на Приморский
бульвар, на улицы, по которым гуляло много красивых женщин. В то лето,
казалось, все красивые женщины страны съехались в наш город, на никем не
объявленный конкурс красоты. Такие прогулки меня успокаивали: наверно,
действовала сила контраста.
Под вечер я зашел к садовнику на Пересыпи, который выращивал голубые
розы. Мы не были у него два года. В островерхом соломенном бриле, в
выцветших синих брюках с матерчатыми подтяжками, перекрещенными на спине,
садовник работал в розарии. По-моему, он совсем не изменился. А меня он,
кажется, не узнал. Я сказал:
- Здравствуйте.
- Здравствуй.
Я облокотился на изгородь и смотрел, как он граблями ровнял под розами
перегной.
- Давно не был, - сказал он.
Значит, он все-таки меня узнал. Я вошел в калитку и взял у него грабли,
а он сел на перевернутую тачку. Много таких предвечерних часов провели мы
в розарии. Голубые розы были недолговечны и без запаха. Сколько мы помнили
садовника, он искал способ продлить жизнь и сохранить запах роз. Мы не
понимали, зачем ему это?
- Все ищете? - спросил я.
- Бросил. Вывел три новых сорта, а голубых нет, - сказал он. - Природу
не обманешь. Нет роз голубых оттенков. Наверное, голубой цвет не имеет
запаха. А роза без запаха не бывает.
- По-прежнему красите?
- Крашу, что ж делать. Не хочу, а крашу. Люди требуют. Им лишь бы
красиво. Пусть мертвая, но красота.
Я, как и прежде, не понимал, чем садовник недоволен: он и его голубые
розы прославили наш город. Я привез тачкой две бочки воды и ушел. Мне и
здесь было беспокойно. Когда два года назад я пошел к Инке на день
рождения, я подарил ей три цветка голубых роз...
Я пошел в курзал пешком через весь город. На Приморском бульваре было
много военных моряков. Мерным, неторопливым шагом прогуливались патрули.
Они ходили по краю мостовой, подчеркивая свою обособленность. Потом я
сидел в глухой части парка на перилах полуразрушенной каменной лестницы.
Свет едва пробивался сюда с аллей. В море стояли огни. К пляжам приплыло
много медуз, - значит, где-то прошел шторм, но море было спокойно, и огни
кораблей отражались в черной воде. Берег был тоже усеян огнями; самые
дальние и редкие горели на соляных промыслах. По береговым огням я мог
назвать прилегавшие к морю улицы. Концерт кончился: я это понял по голосам
в аллеях. Я подумал, что надо пойти встретить наших, но только подумал и
продолжал сидеть.
По лестнице спускались.
- Тут кто-то есть, - сказала женщина.
- Осторожно, обломанная ступень, - ответил мужчина.
Я любил наш город. По ночам он задыхался от душного дыхания цветов, а
днем зной улиц продувало сквозными ветрами. И днем и ночью он отдавал
себя, свои пляжи и парки, свои дома и стертые плиты тротуаров, свое солнце
и теплую прохладу моря тысячам людей, которые искали в нем короткое и
легкое пристанище. Я любил его и знал его душу, потому что сам был частью
этой души.
В юности все воспринимается острее и ярче. С годами чувства
притупляются и голубая роза уже представляется не живым цветком, а
экзотической декорацией. Наверно, поэтому все эти годы я ни разу не
побывал в нашем городе: я боюсь увидеть его другим. Он живет в моем сердце
и памяти таким, как казался в юности, и останется таким, как бы теперь ни
изменился его облик. Всему хорошему, что сохранилось во мне, я обязан ему,
городу моей юности, самому лучшему из городов. Ему я обязан тем, что
навсегда понял: нельзя быть человеком и оставаться равнодушным к судьбе
страны, в которой родился и живешь, так же, как нельзя безразлично
относиться к любимой женщине и к тем, кто пулю, предназначенную тебе,
перехватил своим сердцем.
Я многое в жизни терял, но ничего нет страшнее смерти близкого
человека. Витьку убили под Ново-Ржевом восьмого июля тысяча девятьсот
сорок первого года: батальон, которым он командовал, вышел из контратаки
без своего командира. А Сашку арестовали в тысяча девятьсот пятьдесят
втором году. Это случилось после ареста в Москве многих видных врачей.
Сашка тоже был очень хорошим врачом-хирургом. Он умер в тюрьме: не
выдержало сердце. Я написал прописью эти даты, чтобы они лучше
запомнились. Уходили одни друзья, приходили другие. А я живу, наверно, по
теории вероятности. Мне и теперь везет на встречи с людьми близкими, и в
дружбе я отдаю больше, чем беру. Ну что ж, было бы что отдавать! Только
последнее время я стал обидчив и раздражителен. Наверно, устаю. К концу
всегда устаешь - это хорошая усталость. Вот и все о нашем городе.
Внизу засмеялась женщина.
- Смотрите, как светится вода! В руку наберите, в руку!
Не знаю, сколько времени я просидел на лестнице: в таком состоянии
перестаешь замечать время. По лестнице давно поднялись и ушли мужчина и
женщина. В черном небе чего-то искали прожектора. Я был в своем городе,
где-то рядом бродили мои друзья, но в городе не было Инки, а я не мог жить
без нее.
На кораблях отбивали склянки, но я не стал считать ударов. Я уже шел и
знал, что иду к Инке. В аллеях никого не было, и странными казались ярко
освещенные, но пустые аллеи. На чугунной калитке висел замок. За сценой
кто-то разговаривал: наверно, сторожа. Чтобы не мешать им, я перелез через
решетку ограды. Я вышел на пустырь по Инкиной улице. В окнах их квартиры
было темно. Мне очень хотелось все эти дни зайти к Инкиной маме, но я
знал, что не смогу смотреть ей в глаза.
Я шел через пустырь по шпалам между трамвайными рельсами и, не доходя
вокзала, свернул на большак. За городом повеяло холодком и полынными
запахами скрытых в темноте пространств, а под ногами была мягкая пыль
степной дороги. За соляными промыслами - я прошел над ними стороной - меня
догнала машина. Впереди обозначилась дорога и кусты полыни на обочинах.
Грузовик проехал, ослепив меня светом фар, и остановился. Из кабины вышел
шофер-красноармеец, спросил:
- Далеко?
- В колхоз "Рот Фронт".
- К соседям. Садись, подвезу.
С другой стороны кабины тоже кто-то вышел, хлопнув дверцей. На землю
полилась струя. Шофер спросил:
- Куревом не богат?
Я уже был в кузове и, перегнувшись через борт, протянул пачку папирос.
- Возьмите. - Он не сразу нашел в темноте мою руку. Когда он зажег
спичку, то приподнял ее.
- Немец? - спросил он.
- Нет, русский.
- Я и смотрю: на немца не похож.
Захлопнулась дверца, и тот, кто сел в кабину, сказал:
- Поехали.
Машина тронулась. Кроме меня, в кузове еще кто-то был. Я присел в углу,
хоронясь от ветра. Городские огни мерцали по горизонту, все ниже припадая
к земле. Я дремал, просыпался, снова дремал. Черная степь отделилась от
посветлевшего неба. В кузове, головами к кабине, спали красноармейцы. Они
накрылись с головой, и из-под шинелей торчали сапоги. Я проснулся от
тишины. Грузовик стоял на берегу лимана, у развилки дорог. Ветер валил
зеленый камыш, и все озеро было покрыто белыми гребнями. Красноармейцы
сидели, прислонясь спиной к кабине. Лица у них были хмурые и помятые.
Шофер стоял на подножке и заглядывал в кузов.
- Сойдешь или дальше поедем? - спросил он.
Я спрыгнул на дорогу и осел на занемевшие ноги. Я достал папиросы и
протянул их шоферу.
- Берите всю пачку, - сказал я.
- А сам?
- Я не курю, балуюсь.
- Баловаться не надо, - шофер засмеялся, прикурил, хоронясь от ветра,
дал закурить тому, кто сидел в кабине, потом кинул пачку в кузов: - Кури,
артиллерия.
Грузовик поехал вдоль озера. Солнце поднялось. Я шел, согреваясь на
ходу, и, когда подходил к свекловичному полю, было уже жарко. Мальчишки и
девчонки в трусах работали на дальнем конце поля. Они медленно, изломанной
цепью продвигались от дороги к противоположному краю, и там, где они
прошли, обнажились борозды серой горячей земли. Я сразу увидел Инку: она
отстала от цепи метров на тридцать. Я свернул с дороги и пошел по мягкой
борозде. Инка оглянулась. Она села на землю и прикрыла глаза рукой, как
будто испугалась, что я ее ударю. Но она, конечно, не испугалась. Она
просто плакала, и на ее похудевшем, запыленном и обветренном лице слезы
оставляли дорожки: одни подсохли, другие были еще влажные. Я взял Инкину
руку и отвел ее от лица.
- Инка, не надо. Что с тобой?
Инка начала всхлипывать.
- Почему вы не приехали? Вы же обещали приехать. Я же вам поверила. Ну
почему вы не приехали? Почему?
- Девочка моя
...Закладка в соц.сетях
