Жанр: Детская
До свидания, мальчики!
...вствовал бархатистую гладкость кожи. После бритья наши
лица как-то неуловимо изменились, и мы не могли без смеха смотреть друг на
друга. О том, что мы выпили, мы забывали, а когда вдруг вспоминали, то
начинали покачиваться. Мы загораживали дорогу встречным девчонкам и
говорили им черт знает что. Девчонки смеялись, и даже к черту не все
посылали.
К Базарной улице мы пошли напрасно. Возле аптеки на нас налетела
Сашкина мама. По-моему, она специально нас караулила. О хороших футбольных
вратарях говорят, что они умеют выбирать место. Сашкина мама тоже умела.
Она перехватывала Сашку в любой части города. Я и Сашка незадолго перед
встречей успели выбросить окурки. А Витька держал папиросу во рту. К
счастью, Сашкина мама смотрела только на своего сына.
- Красавчик мой, - сказала она и похлопала Сашку по щеке. Для этого ей
пришлось чуть ли не становиться на цыпочки. Мы, конечно, похорошели после
бритья. Но назвать Сашку красавцем - это уж слишком. Сашка оставил на
щеках бачки, и от этого его узкое, длинное лицо стало еще длиннее. С
выпуклыми глазами и большим носом Сашка был похож на козла.
- Дай-ка я на тебя посмотрю. Как ты догадался оставить пейсы. Жаль, что
тебя не видит твой дедушка. У тебя остались деньги? Немедленно пойди и
сфотографируйся. Нет, вы подумайте, кто мог знать, что у меня такой
красавец сын? - у Сашкиной мамы было одно бесспорное достоинство: в ее
присутствии можно было молчать - она одна говорила за всех.
Я толкнул Витьку. Но он, кажется, забыл про папиросу. Лихо заломленная,
она торчала в углу его рта. Сашкина мама посмотрела на Витьку, потом на
Сашку. Ее выпуклые глаза стали еще больше.
- Что я вижу? Вы начали курить?
- Почему мы? Папиросу ты видишь только у Витьки. Что тут особенного? У
человека болит коренной зуб.
- А глаз? Глаз тоже болит?
- Пустяк. Небольшой ячмень.
- Такое придумать, такое придумать! Прямо голова пухнет. Чтобы люди
добровольно шли в солдаты! - Сашкина мама посмотрела на меня. - Твоя мама,
наверно, довольна.
- Представьте себе, что нет.
- А я что говорю? Мама остается мамой, есть у нее партийный билет или
нет билета.
Из открытого окна аптеки Сашкину маму окликнула ее приятельница. Пока
они переговаривались, мы незаметно ушли.
- Мне надо зайти к маме, - категорически сказал я. - Что вы будете
делать до шести часов вечера?
- Мы тебя подождем, - сказал Сашка.
- Нечего меня ждать. Я могу задержаться.
- Чего тебе у нее сидеть?
- Мало ли чего. Ей же интересно, как я сдал экзамен.
- Твоей маме интересно?
- Мама остается мамой...
- Пойдем пока искупаемся, - сказал Витька.
- С ума сошел. Истратить столько денег на крем и одеколон, чтобы сразу
все смыть. Я теперь три дня даже умываться не буду, - ответил Сашка. Он
пристально смотрел на меня. А я чувствовал себя предателем и все же готов
был выдержать все, лишь бы поскорей повидать Инку.
Мы остановились против Дома санпросвета. С тех пор как он открылся,
мама перевела сюда свой рабочий кабинет.
- А ты подумал о билетах на Джона Данкера? Где мы возьмем деньги на
билеты? - спросил Сашка.
- Что же я должен делать?
- Идти на пляж и зарабатывать деньги.
- Хорошо. Через час я приду на пляж.
- Отец же обещал пятнадцать рублей, - сказал Витька.
- А билеты в первый ряд стоят восемнадцать. Мы же обещали девочкам
билеты в первый ряд. А если они захотят пить, я не говорю за мороженое,
если они захотят пить, ты поведешь их к водопроводу? Да?
- Хорошо. Я приду на пляж.
- Интересно. Кто тебя будет ждать на пляже до трех часов?
- Сейчас тоже идти бесполезно: уже два часа.
- Значит, ты идешь к маме?
- Да, иду к маме.
- Очень хорошо. Объясняться с девочками будешь ты.
- Согласен.
- Значит, ты идешь к маме?
- Иди ты... А куда вы пойдете? Где же мы встретимся? - Сашка уже уходил
по улице, а Витька стоял, не зная, что делать.
- Приходи к шести часам ко мне. Отец уже будет дома, - сказал он.
Я переходил мостовую. Улица в этом месте сужалась так, что деревья на
противоположных тротуарах смыкались вершинами. Посередине вдоль мостовой
пробивались пятна солнца. Я вошел в парадное, постоял минуты две, потом
осторожно посмотрел через дверное стекло: на другой стороне за деревом
прятался Сашка.
Ничего не поделаешь, пришлось зайти к маме. У нее сидел заведующий
горздравотделом. Разговор между ними был неприятный, я это сразу понял:
мама улыбалась, а глаза у нее блестели. А заведующий горздравотделом
обрадовался моему приходу.
- Поздравляю, поздравляю, - сказал он. - Вас, Надежда Александровна, с
таким сыном. А тебя, Володя, с хорошим началом собственной биографии. Что
ж, я пойду. Надежда Александровна, не буду вам мешать.
- Как это вы пойдете? Мы же ни о чем не договорились!
- О чем договариваться? ВЦСПС отказался поддержать наше ходатайство. А
через голову я прыгать не могу.
- Вы согласились: положение санитарок ненормальное, их зарплата не
соответствует затраченному труду.
- Согласен. И вместе с вами подписывал письма во все инстанции. Но
ВЦСПС ясно ответил: подымать вопрос о повышении зарплаты несвоевременно. И
потом. Надежда Александровна, вам известна единица измерения труда? Мне
нет. А без этого наши ходатайства бездоказательны.
- Мне известно, что на двести семьдесят пять рублей при существующих
ценах работающий человек вынужден жить впроголодь. Об этом надо написать в
ЦК, товарищу Сталину.
- Нет, Надежда Александровна, я больше никуда писать не буду. Не
чувствую за собой права беспокоить товарища Сталина.
- Хорошо, - сказала мама. - Я проведу письмо через бюро горкома. Вам же
придется краснеть.
- Всегда готов исправить ошибку. До свидания. Желаю тебе, Володя,
успехов.
Заведующий горздравотделом вышел. А мама все еще смотрела на дверь, и
губы ее улыбались, а глаза блестели. Я как-то вдруг понял, что мама очень
одинока и далеко не все может. А до этого я думал, что мама очень сильная
и может добиться всего, чего захочет. И снова, как утром, мне стало жаль
маму, и я очень любил ее.
- Я сдал историю на "отлично"...
Мама повернула ко мне голову, и лицо ее стало другим, не таким, как за
секунду до этого.
- Я тебе очень благодарна. И очень рада, что у меня есть ты.
Я не ожидал такого признания, я никогда не слышал от мамы ничего
подобного. Я всегда чувствовал, что это я должен радоваться и гордиться
тем, что у меня такая мама.
- Ты преувеличиваешь, - сказал я и улыбнулся. Простить себе не могу
этой самодовольной улыбки! Я подошел к столу и положил на него руки. При
этом я отвернулся к окну, чтобы мама не уловила запаха вина и табака. Мама
накрыла мою руку ладонью и посмотрела на меня.
- Я говорю совершенно серьезно, - сказала она. - Я очень мало уделяла
тебе внимания. А теперь уже поздно: ты уже в нем не нуждаешься. - Мама
открыла ящик стола и достала какой-то сверток. - Можешь одеть сейчас.
Старую рубаху оставь, я ее заберу домой.
В свертке была ковбойка такой же расцветки, как та, которую я носил.
Когда мама покупала рубашку, ей, наверно, трудно было представить, какой
другой цвет будет мне к лицу, и поэтому она выбрала то, что уже было
проверено и привычно для глаза. Я обнял маму и поцеловал ее в висок. И,
тут же вспомнив, что она может уловить запах вина и папирос, отошел и стал
надевать рубашку. Мама пристально посмотрела на меня, и на какое-то
мгновение мне показалось, она что-то заметила. Может быть, она и уловила
нечто новое в моем облике, но не поняла, чем это вызвано. Она даже не
заметила, что я побрился. Мама всегда была погружена в себя, в свои дела и
заботы.
- Хотелось сегодня пообедать вместе с тобой, - сказала она. - Но не
выходит: в три часа у меня бюро. - Мама говорила, как будто извинялась
передо мной. А я с легким сердцем сказал:
- Ничего, пообедаем в другой раз, - и про себя подумал: "Только обеда
мне сейчас не хватало". Я оглядывал себя в новой рубашке и представлял,
как буду выглядеть в новых туфлях и суконных брюках, которые прислал
Сережа. И еще я думал, что минут через десять увижу Инку.
Сейчас мне за сорок. У меня седые волосы и больное сердце. С моей
болезнью люди не живут больше десяти лет. От меня это скрывают, но я все
знаю. По ночам я слышу, как спотыкается сердце. Когда-нибудь,
споткнувшись, оно остановится навсегда. Никто не может сказать, когда это
случится: завтра, через год или через десять лет. Не стоит думать о
неизбежном. Но когда подходишь к обрыву в черную пустоту, невольно
оглядываешься назад. Кем я был? Эгоистом? Юнцом, не способным глубоко
задуматься и чувствовать? Наверное, все это было. Я жил в городе, где
много солнца над вечно изменчивой морской равниной. Рядом жила Инка и мои
друзья. Я был уверен, что для меня уготованы все радости жизни: ради моего
счастья мама отбывала ссылку, а Сережа убивал и был сам дважды ранен в
гражданскую войну.
Я любил и часто повторял ленинские слова: коммунистом стать можно лишь
тогда, когда обогатишь память всеми знаниями, которые выработало
человечество. Я был в школе и везде, где учился потом, круглым отличником.
И мне казалось, что этого вполне достаточно, что все остальное придет
постепенно само собой, - главное быть отличником. Но теперь, наедине с
собой, в долгие бессонные ночи, я понимаю, что знал очень мало. Я знал
наизусть все ошибки Гегеля и Канта, не прочитав ни одного из них.
Разумный мир, единственно достойный человека, был воплощен в стране,
где я родился и жил. Вся остальная планета ждала освобождения от
человеческих страданий. Я считал, что миссия освободителей ляжет на плечи
мои и моих сверстников. Я готовился и ждал, когда пробьет мой час. В
пределах этого представления о мире - я думал. Самые сложные явления жизни
я сводил к упрощенному понятию добра и зла. Я жил, принимая упрощения за
непреложные истины. У меня было много разных обязанностей - мелких и
крупных, но я не чувствовал их тяготы: все, что я делал, было для меня
естественно, как дыхание.
Все это, конечно, не что иное, как факты моей личной биографии. Не
больше. Жизнь человека в своей индивидуальности не похожа одна на другую.
3
Вряд ли Сашка все еще меня караулил. На всякий случай я вышел во двор и
перелез через забор на другую улицу. Она под углом выходила к трамвайной
остановке. Таких улиц, коротких и тихих, было много в нашем городе.
За углом я подождал трамвая и вскочил в него на ходу. На повороте я
оглянулся: ни Сашки, ни Витьки видно не было. Кондуктор сказал, чтобы я
поднялся на площадку, но я сделал вид, что не слышу, и спрыгнул против
сквера. Можно было доехать до пустыря в начале Приморской улицы. Но я
боялся, что там меня может подкараулить Сашка, и поэтому пошел через
сквер.
До Инкиного дома я бежал. По лестнице я тоже припустился бегом. Обычно
я перепрыгивал сразу пять ступенек. Я мчался вверх, и у меня брюки трещали
в шагу. И все равно мне казалось, что я поднимаюсь очень медленно. Я
попробовал прыгать сразу на седьмую, не снижая скорости. Носок туфли
неожиданно соскользнул, и я чуть не разбил подбородок о ребро ступеньки -
едва успел удержаться руками. Когда я поднялся на Инкин этаж, у меня ноги
дрожали в коленках.
Я знал, что Катя и Женя сидят у Инки и переделывают с Инкиной мамой
платья к сегодняшнему вечеру. Когда я звонил, то подумал: дверь мне
откроет Женя. Я нарочно так подумал в надежде, что после этого дверь
откроет если не Инка, то во всяком случае не Женя. Дверь открыла Женя.
- Мы ведь просили до шести часов нас не трогать, - сказала она.
От злости я чуть не выпалил: Джон Данкер на сегодня отменяется. Сам не
знаю, как я удержался.
- Успокойся, никто тебя трогать не собирается.
- Тогда все в порядке, - сказала Женя и хотела закрыть дверь. Я боком
успел протиснуться в коридор, повернувшись предварительно к Жене спиной.
- Осторожно, - сказал я. - Не забывайся: я не Витька.
В коридор, откинув тяжелую портьеру, вошла Инкина мама. Первое, что она
сделала, - это зажгла свет.
- А-а-а, поздравляю! - сказала она. Это слово за сегодняшний день я
слышал раз пятьдесят. Но что имела в виду Инкина мама, понять было трудно.
На всякий случай я сказал:
- Спасибо.
Глаза у Инкиной мамы были тоже рыжие. Но по Инкиным глазам я сразу
догадывался, о чем Инка думает, а по глазам ее мамы - нет. Когда Инкина
мама на меня смотрела, я чувствовал, что она видит меня насквозь. Правда,
до разговора с Инкой на бульваре меня это мало тревожило.
- Инка дома?
Я не смотрел на Инкину маму, но все равно знал, что она улыбается.
- Представь себе, с утра уселась за книги.
- Мы же ничего не успеем к вечеру, - сказала Женя.
- Я пойду к Инке? - сказал я, и получилось так, как будто я спрашиваю
на это разрешение.
- Господи, какие дураки, - сказала Инкина мама и прошла в кухню.
Инка стояла коленями на стуле. Локти ее упирались в стол. Она повернула
голову и косила глазами на дверь. Как только я открыл дверь. Инка
мгновенно наклонилась к столу. Глупо было притворяться, что она меня не
замечает, но Инка притворялась.
Я стоял у Инки за спиной. Пальцы ее левой руки прятались в волосах, а в
правой она держала ручку и даже писала какие-то цифры.
- Хватит притворяться, - сказал я.
- Я не притворяюсь. Я занимаюсь. Я уже все билеты перерешала. Можешь
проверить. Правда-правда.
Я и без того видел, на этот раз Инка говорила правду: под каждым
билетом был подложен листок с решением примера и доказательством теорем. И
совсем не для того, чтобы ее ругать, я так бежал. И с чего я взял, что она
притворяется? Просто она, как и я, наверно, ни на секунду не забывала
вчерашний вечер в подъезде, если даже о нем не думала. И, как и я,
наверно, ждала какого-то продолжения. Но, начав говорить, я уже не мог
остановиться, и говорил, и делал совсем не то, что хотел.
- Опять врешь, - сказал я. - Этот пример ты еще не решила.
- Подумаешь, сейчас решу. В корнях запуталась.
Я облокотился на стол, взял у Инки ручку и стал извлекать кубический
корень. Браться за это, конечно, не стоило: ответить, сколько будет дважды
два, я бы тоже сразу не смог. Я сидел слепой и глухой и только чувствовал
на своей щеке Инкино дыхание.
- Володя, ты выпил?
Никогда не думал, что это доставит Инке столько радости.
- Ну, выпил, подумаешь, - мне самому понравилось, как небрежно я это
сказал. Я старательно выписывал какие-то цифры и выражения и понимал, что
безнадежно в них запутался.
- И ты курил!
Инка говорила, как будто в чем-то меня уличала, и каждое новое открытие
еще больше радовало ее. Меня тоже. Я и бежал к ней, чтобы успеть
показаться в новом для нее качестве. Но я не думал, что доставлю Инке
столько радости.
- Володя, ты побрился, - говорила Инка, и ее голос просто звенел от
радости. - Побрился и надушился "Красной маской". Откуда ты знаешь, что
"Красная маска" мужской одеколон?
Этого я, положим, не знал; я даже не знал, что одеколон, которым
обрызгал нас Тартаковский, называется "Красная маска".
- Ты-то сама откуда это знаешь?
Я наконец плюнул на кубический корень и посмотрел на Инку. Она
откинулась на спинку стула, сцепив на затылке руки, и сверху на меня лился
свет ее рыжих глаз.
- Я все знаю. В папином отряде есть летчик. Он каждое утро пьет коньяк
и душится после бритья "Красной маской". От него всегда Пахнет вином,
табаком и "Красной маской".
- Тебе нравится?
- Как он может мне нравиться? Ему же тридцать лет. Он почти ровесник
моей мамы.
Мне даже в голову не приходило, что Инке может, кроме меня, кто-то
нравиться.
- У тебя одно на уме. Я спрашиваю про запах.
- Знаешь, Володя, когда мы поженимся...
Инка не договорила, что будет, когда мы поженимся. Мы слишком близко
смотрели в глаза друг другу. Инка слезла со стула и обошла стол. За
стенкой смолкла швейная машина. Женя спросила:
- Теперь хорошо?
- Теперь сойдет, - ответила Инкина мама. - Запомни, в этом месте шов
должен быть очень тонким.
Инка прижималась боком к столу и, повернув голову, смотрела в окно.
- Что будет, когда мы поженимся?
- Ничего не будет. Ты же сам говоришь, что у меня ветер в голове.
Хочешь, я тебе постираю рубашку? Новую рубашку всегда надо простирнуть,
прежде чем одевать. Видишь, как она топорщится. Хочешь?
- Не хочу, - сказал я. - Что будет, когда мы поженимся?
Инка уже стояла возле меня и снимала рубашку, а я, помогая ей, поднимал
то одну, то другую руку и, как последний дурак, спрашивал:
- Что будет, когда мы поженимся?
Уже стоя в дверях, Инка сказала:
- Я буду поить тебя по утрам коньяком. Папиросы я тебе буду покупать
тоже душистые, а не такую дрянь.
Инка вышла из комнаты, а я крикнул:
- Много ты понимаешь! Это же "Северная Пальмира".
Где ты, Инка? С кем ты? Через три года я уже пил. Но не коньяк, а
простую водку. Я начал пить ее на финском фронте. По приказу полагалось
пить по сто граммов. Но в приказе не было сказано, сколько раз пить.
Ротные строевые записки подавались накануне, а на другой день многих из
тех, кто жил вчера, сегодня уже не было, и мы пили их сто граммов. А
бриться каждый день я не мог. Кожа на моем лице выдерживала палящий зной и
пятидесятиградусный мороз, жгучий ветер и острый, как иглы, снег. Но не
выдерживала ежедневного прикосновения бритвы. "Красной маской" я душился
каждый день до тех пор, пока выпускали этот одеколон. Он исчез, кажется,
перед Великой Отечественной войной. Всю жизнь я хотел быть похожим на того
летчика, которого никогда в глаза не видел. Это в память о тебе, Инка. Но
я так и не стал мужчиной, по которым женщины сходят с ума. Одна моя
знакомая сказала, что я только внешне похож на мужчин, которых любят. Это
очень обидно, но я ничего не мог с собой сделать, Инка.
Я стоял перед зеркальной дверкой шкафа. В ванной комнате лилась вода.
За стеной стрекотала швейная машина. Сначала я только прислушивался. Потом
стал разглядывать себя в зеркало. Ничего. Парень как парень. Я едва
уловимым движением напрягал мускулы и заставлял мелко и часто вздрагивать
их. Я увлекся и не заметил, как в комнату вернулась Инка. Я увидел ее в
зеркале. Инка подошла и встала против меня, загородив зеркало спиной.
- Ну-ка, еще так сделай, - сказала она и ткнула указательным пальцем в
мою грудь.
Я заставил вздрагивать мускул, а она сосредоточенно тыкала в него
поочередно каждым пальцем.
- Володя, хочешь, я куплю тебе новую рубаху? - Инка снизу засматривала
мне в лицо. - Хочешь? Я накопила деньги. Правда-правда. Хочешь?
Когда Инка на меня так смотрела, я знал: она что-то натворила. Но
сейчас мне было не до этого; я думал, что должен во что бы то ни стало
поцеловать Инку. Надо было для этого просто нагнуться. Но я, как дурак,
смотрел Инке в глаза и поэтому нагнуться не мог. Мне все время казалось,
что она догадывается о том, что я хочу сделать.
- Знаешь, какую я тебе куплю рубаху? Голубую. Я ее давно приглядела.
Сейчас пойдем, и я куплю. Обидно, что у тебя нет ни одной шелковой рубахи.
А вечером ты ее наденешь в курзал.
Мне было приятно, что Инка обо мне заботится. И ничего против голубой
шелковой рубашки я не имел... Но разговор о рубашке мешал мне поцеловать
Инку.
- Зачем мне две новые рубахи? - сказал я. - Через месяц все равно
надену военную форму.
По коридору прошла Инкина мама.
- Инна!
Еще до того, как она ее позвала. Инка выскочила в коридор. По голосу
Инкиной мамы я понял: что-то произошло, и стал прислушиваться.
- Что ты наделала? - спросила Инкина мама.
- Ничего особенного, просто постирала рубаху.
- Горе мое, кто же стирает такие вещи в горячей воде? Надо было
простирнуть в холодной с солью.
Я очень хорошо представлял, как Инка и ее мама стоят друг против друга
и разговаривают. Когда Инкина мама привела Инку записывать в школу, я
подумал, что они сестры. И не только я - все так подумали. Инкиной маме
было тридцать пять лет. Больше всего я боялся того времени, когда Инкина
красота поблекнет от старости. Поэтому я любил смотреть на Инкину маму и
при этом думал, что по крайней мере еще девятнадцать лет Инка будет такая
же красивая. Это примиряло меня с жизнью. Конечно, девятнадцать лет не
вечность, но все же больше, чем я к тому времени прожил. И еще я думал,
что Инкина мама, а значит, и Инка останутся красивыми до сорока лет.
Почему до сорока? Этот возраст я считал пределом, когда еще не стыдно
думать и говорить о любви.
- Горе мое, ты же ничего не умеешь! - говорила в ванной комнате Инкина
мама.
- Я учусь, - ответила Инка. - Надо же мне когда-нибудь научиться
стирать рубахи. И говори, пожалуйста, тише: Володя услышит.
- Если бы только услышал!
- Я ему куплю новую рубаху.
Что сделала Инка с моей новой рубашкой? Это для меня было далеко не
безразлично. Я так отчетливо видел себя в новых туфлях и новой рубашке,
что представить себя без нее просто не мог. Но когда Инка вернулась в
комнату, я придал своему лицу выражение полного безразличия. Во всяком
случае мне казалось, что я придал.
- Ты слышал?
- Конечно.
Я сидел на стуле и улыбался. Инка подозрительно на меня смотрела.
- Правда, не обижаешься? - спросила она.
- Нет.
- Правда, не обижаешься?
- Нет.
Инка стояла, прислонясь боком к столу, и смотрела на меня.
- Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала, чтобы ты не обижался? Скажи.
- Я не обижаюсь.
Я взял Инку за руку. Инка сама подошла ко мне: ее я не тянул. Нагнулась
она тоже сама. Я ее поцеловал. Но оттого, что в комнате было светло и
каждую секунду мог кто-нибудь войти, того, что вчера, я не почувствовал.
Вернее, почувствовал, но не так сильно. Инка засмеялась. И у меня сразу
пропала охота целоваться.
- Ты чего смеешься?
- Так. Я давно знала, что ты хочешь меня поцеловать. Я сама могла, но
хотела, чтобы ты. Когда ты захочешь еще меня поцеловать, не надо на меня
смотреть и говорить тоже не надо. Просто поцелуй, и все.
- Нечего меня учить. Я сам все знаю, - сказал я. - А девочкам передай:
никуда мы сегодня не пойдем. Денег нет. Понимаешь, нет денег. - Я давно
отпустил Инкину руку, но Инка не отходила. Она положила руки на мои голые
плечи.
- Володя, вы их пропили, - Инка снова обрадовалась. Ее всегда радовали
всякие нарушения общепринятых правил. А как отнесется к этому Женя,
представить было трудно.
- Ты очень догадлива, - сказал я. - Девочкам передай: в курзал пойдем
завтра.
- А где мы завтра возьмем деньги? Свои я не дам. На свои деньги я куплю
тебе рубаху.
- Никто у тебя денег не просит. И вообще...
Что "вообще" - я не знал. Просто у меня сорвалось это слово, а что
говорить дальше, я не придумал. Я поцеловал Инку в губы. Она больше не
смеялась. А я больше не злился на Инку. Я даже представить не мог, что за
минуту до этого на нее злился. И я больше не боялся, что в комнату кто-то
войдет. Я даже хотел, чтобы в комнату вошла Инкина мама. Тогда бы я сказал
ей: "Я люблю Инку и совершенно неважно, что мне всего восемнадцать лет,
потому что я буду ее любить всю жизнь, до самой могилы".
Я обедал у Инки. За столом Женя издевалась над моей рубашкой. Белые
полоски на ней затекли розовой краской, а в дополнение к разноцветным
клеткам появились неопределенного цвета пятна.
- В Бразилии это было бы модно, - острила Женя.
- Наплевать, рубаха-то все равно новая, - отвечал я. Конечно, я мог бы
ответить похлестче. Но мне не хотелось. Я не хотел терять ощущения
взрослости и портить себе настроение. Я только поглядывал на Инку и в
ответ встречал ее сияющий взгляд.
Инкина мама сказала:
- Господи, какие дураки!
Я лишь улыбнулся, как показалось мне - многозначительно и чуть
небрежно. Перед уходом я сказал:
- Между прочим, с платьями можете не спешить. Подробности у Инки.
У Жени вытянулось и без того продолговатое лицо, но я уже вышел из
комнаты. Я был доволен: во-первых, я сдержал слово и объявил девочкам о
том, что мы не идем в курзал, а во-вторых, избежал при этом истерики.
Закрывая за мной дверь. Инка просунула наружу руку и пошевелила в
воздухе пальцами. Этого она могла не делать: я терпеть не мог
легкомысленных жестов. Я сбежал на лестничную площадку, подпрыгнул и сел
на перила. Я скользнул вниз, соскочил на повороте и пошел по лестнице как
нормальный человек.
Сашка ждал меня на трамвайном круге в Старом городе. Он сидел на
рельсах и сам с собой играл в "ножичек".
- Был у мамы? - Сашка вытер пальцами лезвие перочинного ножа.
- Был.
- Смотри, на самом деле был. - Сашка заинтересованно разглядывал мою
рубашку и щупал материю. - Не пойму: это природный цвет или брак?
Мы пошли по широкой, до мелочей знакомой нам улице. Сашка сбоку
пристально меня разглядывал.
- У Инки ты, конечно, тоже был, - сказал он.
- Был.
- А девочкам сказал, что мы не пойдем в курзал?
- Представь себе, сказал.
- Один интимный вопрос: ты уже целуешься с Инкой?
Между нами не было секретов, но тут я инстинктивно почувствовал, что не
должен говорить Сашке правду.
- А ты целуешься?
- Мужчины на такой вопрос не отвечают. Они только неопределенно
улыбаются, - Сашка улыбнулся. А я не улыбался. Я вдруг понял: Сашка и Катя
давно целовались, и Витька с Женей целовались тоже. Я стал припоминать и
припомнил, как они неожиданно пропадали, а потом делали вид, что не
поняли, где мы должны были встретиться. И подумать только: я ни о чем не
догадывался! А Инка, наверное, все понимала. Каким же болваном я
...Закладка в соц.сетях
