Жанр: Детская
Жанры 1. Детская книга
...ы к твоей княжеской милости по хмельному
делу.
- А-а, - немного успокоился Ластик. - Могу, конечно, волшебные слова сказать, чтоб
поменьше пил. Некоторым помогает.
Баба перепугалась:
- Нет, батюшко! Вели, чтоб пил, а то вторую неделю вина в рот не берет, совсем житья
не стало. Он, когда выпьет, и веселый, и добрый, детям гостинцы дарит, меня ласкает. А когда
тверезый, злыдень злыднем. Теперь ему отец архимандрит с Варвары-Великомученицы заказал
большую "Троицу" - говорит, год к вину не прикоснусь, икону писать буду.
- Ну и хорошо. Чего ж ты?
- Так погибаем совсем. Орет, дерется, за воло-сья таскает. Видел бы ты моего Илюшу
пьяненького - до того благостен, до того ликом светел! А ныне погляди на рожу его
зверообразную.
Ластик поглядел - да, так себе рожа.
- Не могу я икону писать, если выпимши, - мрачно сказал Илюшка. - Рука дрожит.
- А если немножко выпьешь? - спросил князь-ангел.
- Немножко не умею. Уж коли пью, так пью. А не пью, так не пью.
Задумался Ластик - случай был не из простых. Баба смотрела на него с надеждой, мужик
пялился в землю.
- Вот что, Илюшка, ты иди, - сказал наконец Ерастий. - А ты, баба, поди поближе. -
И спросил шепотом. - Он у тебя щи, ну шти, ест?
- Кислые, с ботвиньей очень уважает. Кабы каждый день варила - ел бы.
- Вот и вари ему каждый день. А в горшок потихоньку чарочку вина подливай, только не
больше. Для доброты ему довольно будет, а рука от одной чарочки не задрожит.
Просветлела баба лицом, закланялась, хотела в краешек кафтана поцеловать - еле
отодвинулся. Но Штирлиц скептически проскрипел:
- В эфиррре рррадиокомпозиция "Вррредные советы"!
И осталось у Ластика на душе сомнение - правильно ли сделал? А что бы, интересно, ей
посоветовал папа, если б она пришла к нему в фирму за консультацией? Ох, вряд ли папа стал
бы жену учить обманывать собственного мужа и травить его алкоголем...
Со следующим ходоком еще хуже вышло. Это был старик, по виду странник - в драных
лаптях, с котомкой через плечо.
- Князь-батюшко, - начал он по обычаю, хотя сам годился Ерастию в дедушки, - як
твоей пресветлой милости издали пришел, с-под самой Рязани.
Лицо у дальнего ходока было землистое, взгляд потерянный.
- Вот скажи ты мне, святое чадо, есть Бог али как?
Вопрос для семнадцатого века был неожиданный, даже крамольный - за него, пожалуй,
церковь могла и на костер отправить. Но как ответить, Ластик знал. Был у него с папой не так
давно на эту тему серьезный разговор.
И старику он сказал то же, что ему в свое время папа:
- Коли веришь - обязательно есть.
- Я-то верю. Как же без Бога? И зачем тогда всё? - Старик вздохнул. - Значит, есть.
Ладно. А он добрый, Бог-от?
Это был тоже вопрос нетрудный.
- Коли есть, то уж конечно добрый. Иначе он был бы не Бог, а Дьявол.
- Добрый? - повторил старик и вдруг тоскливо-тоскливо говорит. - А чего ж тогда у
Него на свете так погано? Вот у меня семья была, большая. Пшенична хлеба, конечно, не едали,
но и лебедой брюхо не набивали. Неплохо жили, грех жалиться. Только налетели крымчаки,
всю деревню пожгли, всех поубивали: старуху мою, двух сынов с женками, внуков одиннадцать
душ. Сам-то я с меньшой внучкой в сене спрятался. Горе, конечно, но я на Бога не роптал. Даже
свечку поставил, что оставил Марфушку, самую любимую из всех, мне в утешение. А в
прошлый месяц мор был, и Марфушка тоже померла. Вот и скажи ты мне, как ты есть ангел, на
что это Богу понадобилось, ради какого такого промысла?
Думал Ластик, думал, что на это ответить, но так ничего и не придумал. Честно сказал:
- Не знаю...
Старик очень удивился. Покосился на Око Божье, сверкавшее на груди у князь-ангела.
- Ну уж если ты не знаешь, значит, ответа на земле не дождуся. Видно, помру - тогда и
раз-объяснят.
И побрел прочь, понурый. Комментарий Штирлица был таков:
- Движение по Садовому Кольцу затррруд-нено в обоих напррравлениях.
Увы, не нашел Ластик, чем утешить старика. Можно было, конечно, пообещать: "Ничего,
лет через 400 на свете получше станет", только вряд ли он бы утешился.
А жизнь у них тут в 1606 году и впрямь была поганая.
Хотя, с другой стороны, это смотря с чем сравнивать. Если с прежними царствованиями,
то все-таки стало получше. Когда новый государь в прошлом июне торжественно въезжал в
покорившуюся Москву, весь город трепетал от страха. Известно, что всякое правление
начинается с казней, потому что надобно внушить подданным трепет и уважение к власти. Тем
более Дмитрий много пострадал от врагов и сердцем от этого должен был ожесточиться. Да и
помнила Москва, чей он сын - такого государя, как Иван Грозный, нескоро забывают.
Ни в первый, ни во второй день никого не четвертовали, не колесовали, даже не повесили,
и тут уж москвичи затряслись по-настоящему - видно, готовил победитель какую-то
невиданно лютую кару. Юродивые сулили плач великий и скрежет зубовный, приближенные
Годуновых прощались с семьями, а некоторые с перепугу постриглись в монахи, надеясь, что
это спасет их от мученической смерти.
С недельку столица трепетала, потом понемножку стала успокаиваться. Ибо - чудо
чудное - ни одной головы с плахи так и не покатилось. Царь вел себя странно.
И невдомек было боярам и простолюдинам Русского государства, что это называется
"Первый этап построения нового общества".
Юрка говорил Ластику: "Известно из античной истории (а ее он знал изрядно - и в 5
классе успел Древний Мир пройти, и в Польше книг поначитался), что существует два способа
править: страхом и любовью. По-второму на Руси никогда еще не пробовали".
Первый этап построения нового общества был такой: излечить народ от постоянной
запуганности, дать понемногу распробовать, что такое милостивое и справедливое правление.
Времени, конечно, прошло немного, вековой страх так быстро не выведешь, и все же без
трупов на виселицах, без выставленных на всеобщее обозрение голов и отрубленных
конечностей Москва задышала вольготнее, повеселела.
Раньше всё было нельзя: ни песни петь, ни музыку слушать, даже за тавлейное баловство
(то есть обыкновенные шашки), не говоря уж об азартных играх, сурово наказывали. Любая
вольность, любая забава почиталась за грех и преступление. Теперь же по улицам в открытую
ходили скоморохи, на рынках пестрели балаганные шатры, парни с девками катались на
качелях, а каждую неделю царь устраивал для народа какое-нибудь празднество или зрелище.
Со второй важной задачей - победить в стране голод - совладали без большого труда.
Борис Годунов был скареден, со всего государства тянул деньги, а расходовал скупо. Дмитрий
же велел закупить много зерна, продавать его дешево, и Русь впервые за свою историю досыта
наелась хлеба. "Уж на что, на что, а на ржаную муку средств в казне всегда хватит", - говорил
Юрка.
Так-то оно так. Вроде бы никогда еще страна не жила столь сытно и спокойно, а все равно
вон и моровые хвори (эпидемии) опустошают целые местности, и крымские разбойники
бесчинствуют... Ох, далеко еще до "нового общества".
Несчастного старика Ластик, конечно, велел накормить и дать приют. Но настроение
стало совсем кислое.
С третьим делом, правда, вышло удачнее.
К князю Солянскому за судом и правдой пришел Китайгородский купец с приказчиками.
Дело в том, что в Московском государстве юридической системы в общем-то не было. То
есть, если человек совершил преступление, за карой дело не станет - в два счета кнутом
обдерут или башку оттяпают, но вот если какое спорное дело, выражаясь по-современному, из
области гражданского права, то обращаться за разбирательством особенно некуда. Дмитрий
Первый задумал ввести в царстве суды, где всякие дела решались бы быстро и без мздоимства,
но это работа долгая, не на один год. Пока же жители поступали по старинке: в деревне шли за
приговором к помещику, в городе к какому-нибудь уважаемому человеку - епископу или
боярину.
Судебные дела Ластик больше всего не любил. Только куда от них денешься. Назвался
князем - полезай в кузов.
А тяжба у купца была вот какая.
У него в лавке из мошны пропала вся дневная выручка, три рубля с двумя копейками,
деньги немалые. Доступ к ним имели только приказчики - те шестеро парней, кого он привел
на суд. И попросил князюшку указать, кто из них вор, кому из них за покражу правую руку
рубить.
Ну, это была не штука, на подобных расследованиях Ластик уже успел поднатореть.
Купчине строго сказал:
- Ныне за воровство рук рубить и казнить не велено, государь запретил.
А парням велел встать в ряд.
Медленно прошелся, глядя каждому в глаза, снизу вверх. Прищурится, брэкетом цыкнет,
Божьим Оком на груди сверкнет - и переходит к следующему.
Штирлиц тоже участвовал в психологическом давлении: топорщил перья, угрожающе
разевал клюв.
Каждый из приказчиков, конечно, пугался. Но только один, конопатый, сделался белее
простыни, и подбородок задрожал.
Эге, сказал себе Ластик, но виду не подал. Если торговцу на воришку указать - забьет до
смерти, не поглядит на царский запрет.
- Ну вот что, честной купец, - объявил премудрый Ерастий, завершив обход. - Божье
Око узрело, что завтра покраденные деньги к тебе в мошну вернутся, сами по себе. А вора ты
боле не ищи и никого из приказчиков не наказывай.
Купец засомневался:
- А коли не вернутся, тогда так? Ведь три рубля с двумя копейками, шутка ли?
- Не вернутся, тогда снова приходи, - разрешил Ластик и многозначительно посмотрел
на конопатого. Тот едва заметно кивнул.
- Ррроссия - Брразилия: шесть - ноль! - триумфально возвестил Штирлиц.
А Ластику помечталось: может, если удастся вернуться в свое время, пойти работать
сыщиком в уголовный розыск? Вроде бы есть талант. Опять же наследственность.
Только мечты эти были пустые. Никогда уже не попадет шестиклассник Фандорин в свой
лицей с естественно-математическим уклоном, никогда не переступит порога родной
квартиры...
Унибук-то к владельцу так и не вернулся.
Тогда, год назад, Юрка с интересом выслушал про замечательные свойства компьютера,
который он упорно называл ЭВМ, "электронно-вычислительной машиной", пообещал книжку
из Шуйского вытрясти. И сделал всё, что мог.
Нагнал на боярина страху: в Москву велел везти на простой телеге, закованным в железа.
Вопреки собственным правилам, пугал застенком и пытками. Василий Иванович и трясся, и
слезы лил, но унибука не отдал.
Говорил, что полистал волшебну книжицу, ничего в ней не понял и устрашился -
порешил ту невнятную премудрость изничтожить. Жег ее огнем - не сгорела, кинул в
Москву-реку - не потонула, даже не намокла. Тогда велел слугам запечатать книгу в дубовый
бочонок с камнями, да отвезти в Кириллов монастырь, чтоб святые старцы прочли над нею
молитву и бросили в Бело-озеро, где омуты глубоки и подводны токи быстры.
По возвращении в Москву допросили Князевых слуг. Те подтвердили: да, возили они на
север некий малый бочонок и утопили его напротив монастыря.
Государь отрядил на Белое озеро целую экспедицию. Месяц там крюками по дну шарили,
но вернулись ни с чем.
В общем, пропал универсальный компьютер. Бежать стало некуда. Не в колодец же лезть,
в 20 мая неизвестно какого года? И тем более не назад в могилу - в 1914 году Ластика тоже
ничего хорошего не ожидало, разве что нож сеньора Дьяболо Дьяболини.
А, может, оно и к лучшему, что нет унибука. Как бы Ластик бросил друга и начатое дело?
Да какое дело!
Шуйского же пришлось выпустить. Даже в ссылку его царь не отправил, как собирался.
Ластик сам выпросил боярину прощение. Конечно, не из-за Василия Ивановича (чтоб ему,
идиоту суеверному, провалиться) - из-за Соломки.
Только о ней подумал - за воротами раздалось конское ржание, стук копыт, грохот
колес, зычные крики "Пади! Пади!"
ИЗУЧЕНИЕ ОБЩЕСТВЕННОГО МНЕНИЯ В 1606 ГОДУ
Вбежал во двор скороход, увидел князя Солянского, поклонился и давай мести алой
шапкой по земле - раз, другой, третий, от чрезмерного почтения:
- К твоей милости княжна Соломония Власьевна Шаховская!
- Скажи, сейчас буду.
Ластик поднялся, передал попугая дворецкому.
На ближней церкви Рождества Богородицы-что-на-Кулишках ударил колокол, созывая
прихожан на молитву. Стало быть, уже три часа пополудни, пора ехать в Кремль, на заседание
Сената. По Соломке можно часы проверять, тем более что стоявший в парадной горнице
часовой короб нюрнбергской работы, хоть и был украшен золотыми фигурами, но время
показывал весьма приблизительно.
Ехать к царю на совет вельможе такого ранга полагалось с честью, то есть с подобающим
эскортом и с превеликим шумом, иначе зазорно.
Из колымажного сарая выкатили здоровенную карету и запрягли в нее аж десять лошадей
- на большей, чем у князя Солянского, упряжке ездил лишь государь.
Спереди и сзади выстроились пешие и конные слуги, зазвенели саблями, защелкали
кнутами, загорланили "Пади! Пади!" - это чтобы прохожие расступались и шапки снимали.
Ничего не поделаешь, таков стародавний порядок, за один год его не сломаешь. При всем шуме
двигались еле-еле, шагом, потому что бегают и несутся вскачь лишь холопы, а государеву
названному брату поспешность не к лицу.
Но пышная карета, со всех сторон окруженная свитой, поехала вперед пустая, сам же
князь забрался в возок к боярышне Соломонии Влась-евне - тот был попроще и запряжен
всего лишь шестерней.
На сиденье напротив княжны сидели две мамки, потому что благородной девице одной из
дому выезжать неподобно, но они у Соломки были вымуштрованные. Едва увидели Ластика -
зажмурились, да еще глаза ладонями прикрыли. Тогда Соломка чопорно подставила круглую
румяную щеку, Ерастий ее чмокнул, и боярышня зарделась. Такой у них сложился ритуал,
повторявшийся изо дня в день.
Дождавшись чмока, мамки глаза открыли - стыдная (то есть интимная) часть была
позади.
Соломка махнула им рукой, и дрессированные бабы залепили уши воском - к этому они
тоже привыкли. Были они редкостные дуры, княжна нарочно таких подбирала, но все же
лишнего им слышать было ни к чему.
- Ну что вчера-то? - нетерпеливо спросила Соломка. - Куда ходили-ездили?
- Вчера вообще такое было, ты себе не представляешь!
После столь интригующего начала Ластик нарочно сделал паузу, чтоб потомить
слушательницу. Будто случайно выглянул в окошко, да словно бы и засмотрелся на улицу.
По правде говоря, ничего интересного там не было, улица как улица.
Посередине грязь и лужи, по краям дощатые мостки - вроде тротуаров. Там стоят люди,
разинув рты, смотрят на боярский поезд. Женщины все в платках, мужики в шапках -
простоволосыми из дому выходить срамно. Будь хоть в рванье, в драных лаптишках, а голову
прикрой.
С одной стороны улицы, которая в будущем станет называться Солянским проездом,
зеленел пустырь, на котором паслись козы; с другой торчал кривой забор - вот и весь
городской пейзаж.
- Да рассказывай ты! - пихнула локтем Соломка. - Кем вчера вырядились? Опять
каликами перехожими!
- Нет. Государь дьячком, я монашком, а Басманов - он с нами был - бродячим попом.
За реку ходили, по кабакам. Слушали, что в народе про новый указ говорят.
Новый указ Дмитрия Первого объявлял войну застарелой российской напасти -
взяточничеству. Царь повелел удвоить жалованье всем служилым людям, чтоб не
мздоимствовали по необходимости, от нужды, а кто все равно будет хапать, того приказано
карать стыдом: водить по улицам, повесив на шею взятку - кошель с деньгами, связку меха
или что им там сунут. Юрка считал, что позор - наказание поэффектней тюрьмы или порки. И,
по обыкновению, отправился слушать, как откликнутся на новшество простые люди (он это
называл "изучить общественное мнение").
В дотелевизионную эпоху правителю в этом смысле было легче. В лицо царя мало кто
знал, уж особенно из посадских (горожан). Да кому бы пришло в голову, что царь и великий
князь может вот так запросто, в латаном армячишке или рваной рясе бродить среди черни.
- Дьячком? Царь-государь? - осуждающе покачала головой Соломка. - Срам-то какой!
Ну, чего смолк? Дальше сказывай.
- Тогда не перебивай, - огрызнулся Ластик. И рассказал про вчерашнее.
Сели они за Крымским бродом в кружале (питейном заведении) - большой
прокопченной избе с низким потолком, где тесно стояли столы и густо пахло кислятиной. По
соседству десяток посадских пили олуй (пиво), закусывая солеными баранками и моченым
горохом. Компания была шумная, говорливая - именно то, что надо.
При Годунове тоже пили, но молча, потому что повсюду шныряли шпионы, и человека,
сказавшего неосторожное слово, сразу волокли в тайный приказ. Хорошо если просто кнутом
выдерут, а то и язык за болтовню вырвут или вовсе голову с плеч.
Нынешний же государь, все знали, доносы запретил, а кто с поклепом или ябедой в
казенное место придет, того велел гнать в шею. Жалобы дозволил подавать только открыто,
причем принимал их сам, для чего дважды в неделю, по средам и субботам, в государев терем
мог прийти всякий. Это новшество, правда, оказалось не из удачных. Обычные люди идти к
самому государю со своими невеликими обидами не осмеливались, приходили все больше
сумасшедшие либо завзятые кляузники.
Но зато в кабаках теперь разговаривали бесстрашно, о чем хочешь.
К примеру, у красномордого дядьки, что сидел подле окошка, царев указ одобрения не
вызвал.
- Возьмите меня, - говорил он, чавкая. - Вот я земской ярыжка (это вроде
милиционера из патрульно-постовой службы). Платили мне жалованье копейку и две деньги в
день. На это разве проживешь? А ничего, не жаловался. Потому что мне за мою доброту кто
яичком поклонится, кто на престольный праздник сукнеца поднесет или так бражкой угостит.
Вот я и сыт, и пьян, и одет. А теперь что? Ну, кинули мне от государя три копейки в день. Это
разве деньги? На пропитание-то довольно, а женке платок купить? А чадам леденца медового?
Тележка у меня вон старая, четвертый год езжу, обода на колесах прохудились. Надо новую
покупать, али как? Теперь допустим, поймали меня на малом подношении - скажем, у тебя,
Архипка, две щуки взял, за мое над тобой попечительство. Стоит оно двух щук?
- Стоит, кормилец. Еще и плотвичку прибавлю, только не забидь, - охотно поддержал
его один из собутыльников, очевидно, торговец рыбой.
- То-то. А мне твоих щук с плотвичкой на шею повесят и зачнут по рынку водить, всяко
позоря. Кто после такого срама меня, ярыжку, страшиться будет? Мальчишки засмеют!
- Да-а-а, оно конечно, - повздыхали остальные. Юрка в своей надвинутой на глаза
скуфье слушал внимательно, уткнувшись носом в деревянный жбан. Ластик нервно
оглядывался по сторонам - ему в этом темном, зловонном кабаке было неуютно. Один лишь
воевода Басманов ел и пил за троих. Удивительный это был человек - просто бездонная бочка.
Перед выходом в город как следует поужинали. Басманов сожрал пол-гуся, здоровенный кус
баранины, десяток пирогов и выпил кувшинище венгерского, а тут потребовал щей, каши,
жареных потрохов и уписывал за обе щеки. Широкие рукава рясы закатал до локтей, ворот
распахнул и трескал - только хруст стоял.
Не нравилось Ластику, что Юрка так носится с этим боровом. Поставил его главным надо
всем войском, слушает его, на охоту вместе ездят.
Говорит, что, хоть у Басманова извилин немного, зато он настоящий мужик - крепкий и
верный, такой не продаст. Он и под Кромами за Годуновых до последнего стоял. Уж все
стрельцы взбунтовались, перекинулись на сторону Дмитрия, а воевода присягу нарушать
отказался. Навалились на него кучей, насилу одолели и привезли к царевичу связанного - на
казнь. Басманов и тогда пощады не запросил, только зубы щерил да ругался. Когда же после
разговора с глазу на глаз поклялся служить Дмитрию, то сделал это не от страха за свою жизнь,
а потому что царевич ему полюбился.
В кабак вошли еще человек десять, сели на лавке у стены. Парни всё крепкие, молодые.
По виду боярские слуги или, может, охранники из купеческого каравана - у каждого на поясе
нож или кинжал.
Зашумели, загалдели, потребовали штофы с вином, и сразу заглушили всех остальных.
Один из пришедших, правда, не орал, не пил. Надвинул на лицо шапку, привалился к
стенке да захрапел - видно, ребята не в первое кружало зашли, успели подогреться.
Юрка недовольно оглянулся на крикунов, потому что мешали слушать.
Один из них заметил и нагло так, с вызовом, сказал:
- Чего кривишься, голомордый? Али не нравимся?
Ластик так и сжался, зная вспыльчивый и бесстрашный нрав государя. Но Юрка ответил
довольно миролюбиво - не хотел связываться с пьяным дураком:
- Я не голомордый, я бороду брею. И тебе не мешало бы, а то вшам раздолье.
Это у него такая теория была: что половина эпидемий на Руси происходит от грязных,
нечесаных бород, рассадников вшей, блох и прочей пакости. Потому царь и брился, чтоб новую
моду ввести. И кое-кто из бояр уже собезьянничал - стали на польский манер носить одни усы
или маленькую бородку клинышком.
- Сам ты вша! - заорал парень, да как вскочит, да как бросится на Юрку, и не с
кулаками - с ножом.
Басманов, смачно высасывавший мозговую кость из щей, не прерывая этого
увлекательного занятия, выпростал из-под стола ножищу и ловко подсек буяна под щиколотку
- тот растянулся на полу, среди объедков.
Тут враз поднялись остальные гуляки, и тоже кто за нож взялся, кто вытянул из рукава
кистень - железный шар с шипами, прикрепленный цепью к палке.
Лишь один из них, который спал, так и не проснулся.
Земской ярыжка, кому полагалось бы вмешаться, шапку подхватил и опрометью за дверь.
Прочие посетители, давясь, тоже кинулись к выходу - свара затевалась нешуточная.
Целовальник (кабатчик) закричал: "Куда? Куда? А деньги?" - но было поздно.
Юрка проворно впрыгнул на стол, где легче было защищаться, выхватил из сапога узкий и
длинный нож толедской стали. Он всегда брал этот стилет с собой, на случай непредвиденных
обстоятельств вроде нынешнего, но до сих пор если и случалась какая потасовка, то всухую, без
оружия.
Парни же были настроены серьезно. Может, никакие они были не слуги и не охранники, а
самые настоящие разбойники с большой дороги - этой публики в окрестностях Москвы
хватало.
- Под стол! - крикнул Юрка князю Солянскому. - И не высовывайся!
Так Ластик и сделал, но спрятался не под тот стол, на котором занял оборону его
величество, а под соседний, чтобы лучше всё видеть и, если понадобится, придти на помощь.
То есть сначала-то столь отважная мысль ему в голову не пришла - очень уж
перепугался. Но приободрился, когда увидел, что, несмотря на численное превосходство, врагу
приходится несладко.
Его величество не отличался ростом или статью, но был гибок и увертлив. Ни мгновения
не задерживаясь на месте, он ловко перемещался по длинному, широкому столу: то скакнет в
один конец, смазав нападающего носком сапога по челюсти, то развернется, отобьет удар
кинжала и полоснет острием по перекошенной от ярости физиономии. Балетный танцовщик, да
и только.
Басманов, тот на стол не полез, тем более что доски вряд ли выдержали бы его
многопудовую тушу. Неохотно оторвавшись от миски, воевода выдернул из-под себя
трехметровую скамью и швырнул ее в противников, разом сбив с ног несколько человек. Потом
вытянул из-под рясы короткую широкую саблю и пошел отмахивать - да бил не как Юрка, не
самым кончиком, а со всего размаху, насмерть.
Битва получилась недолгая. Количество уступило качеству - ловкости государя и
медвежьей силе Басманова. Перед самым концом внес свой вклад в победу и Ластик. К нему
под стол рухнул один из врагов, получивший хороший удар рукояткой сабли по башке.
Несколько секунд приходил в себя, а потом вытащил из-за кушака пистоль, навел на Дмитрия и
уж приготовился щелкнуть колесным замком. Тут-то князь-ангел и проявил доблесть:
подхватил с пола упавший жбан с огуречным рассолом и плеснул остатками едкой жидкости
злодею в глаза. Выстрел грянул, но тяжелая пуля ударила в потолок, так что сверху посыпалась
деревянная труха.
А еще минуту спустя те из разбойников, кто еще мог держаться на ногах, обратились в
бегство. Последним за дверь выскользнул засоня, в драке участия не принимавший, но
пробудившийся-таки к самому концу баталии.
Вчерашнее приключение Ластик расписал слушательнице во всех подробностях, особенно
детально остановившись на эпизоде с огуречным рассолом, по версии рассказчика, самом
кульминационном моменте сражения.
Соломка внимала с открытым ртом. Охала, крестилась, восклицала "мамушки мои!" - в
общем, дай бог всякому такую благодарную аудиторию.
Дослушав же, сказала неожиданное:
- А не подосланные ли были те питухи (пьяницы) - царя извести? Уж не дознался ль
кто про ваши прогулки? Ох, боюсь я, Ерастушка. Больно государь Дмитрий Иванович
отчаянный. Как бы не сгубили его злые вороги. А вместе с ним и тебя.
Хотел он посмеяться над ее подозрительностью, но внутри ёкнуло - вспомнил, как
мягко, вовсе не сонно тот вчерашний человек из кабака улизнул. Ластику эта кошачья грация
еще тогда что-то напомнила.
- А где Ондрейка Шарафудин? - спросил Ерастий, нахмурившись. - Всё у батюшки
твоего служит?
- Нет. Я еще когда сказала, чтоб ноги его поганой у нас в тереме не было. Терпеть его не
могу, гада склизкого, ядовитого. Батюшка Ондрейку и прогнал - он меня теперь во всем
слушает, - похвасталась Соломка.
Почему князь Василий Иванович во всем слушается своей малолетней дочери, было
понятно: дружна с царевым братом, да и к самому государю вхожа.
А кортеж уже подъезжал к Кремлю. Миновали Пушечный двор, где под личным
присмотром царя в великой тайне строились некие штуки, о которых сегодня пойдет речь в
Сенате.
Перед крепостной стеной был широкий немощеный пустырь. Согласно указу, на 110
саженей, то есть на 200 с лишним метров от Кремля запрещалось возводить какие-либо
постройки, чтобы врагу, который вздумает напасть на государеву резиденцию, негде было
укрыться от пушечной и мушкетной пальбы. Лишь по знакомым раздвоенным зубцам да по
тортообразной церкви Тро-ицы-на-рву (так здесь именовали Храм Василия Блаженного) можно
было догадаться, что на этом самом месте в будущем раскинутся брусчатые просторы Красной
площади.
На каменном м
...Закладка в соц.сетях
