Жанр: Детская
Жанры 1. Детская книга
... Здоров-ско! А я из шестьдесят седьмого, тыща
девятьсот. Тоже провалился в эту, как ты ее назвал?
- Хронодыра.
Нет, я не сошел с ума, понял тут Ластик, - мне просто повезло, ужасно, просто
невероятно повезло! Недаром я у профессора экзамен на везучесть выдержал.
- Как же ты в нее вляпался? - спросил он, глядя на раскрасневшееся лицо товарища по
несчастью. - Случайно, что ли?
- Да не совсем. - Отрепьев сконфуженно почесал затылок. - У нас в Киеве Лавра есть,
там музей исторический, знаменитый, слыхал наверно?
Ластик кивнул. Хотел сказать, что в Киевской Лавре теперь не музей, а монастырь, как в
старые времена, но не стал перебивать.
- Там пещеры есть, ближние и дальние. Черепушки всякие, трупаки - ужас.
Иноков-чернецов там ране погребали, - соскочил Юрка на старорусский и сам не заметил. -
Ну вот. Я с Виталькой, это кореш мой, поспорил, что спрячусь там и всю ночь просижу, не
сдрейфлю. Пошли мы в музей перед самым закрытием, я в уголке заховался, а Виталька ушел.
Договорились, что назавтра, как музей откроется, он первым придет, ну я и вылезу. Я свой
фонарь китайский на кон поставил, а он ножик перочинный, с четырьмя лезвиями, отверткой и
штопором. - Царевич вздохнул - видно было, что ему и сейчас жалко того ножика. -
Остался я один. Когда свет погасили - включил фонарик. Вроде ничего, не страшно,
привидений никаких нет. Скучно только. Стал слоняться по лабиринту. Туда залезу, сюда.
Потом батарейка села. Полез доставать новую, да возьми и вырони. Она закатилась куда-то, в
глубину склепа. Полез я за ней. Шарил-шарил, ползал-ползал, ну и провалился в какую-то яму
пылъну да смердячу, - снова выскочило выражение явно не из 1967 года. - Там пылища,
кости какие-то, жуть. Я, конечно, здорово перетрухал. Заорал. Кое-как вылез. Иду по стенке,
наощупь. Чую, запах чудной, какого раньше не было. Это ладаном пахло, я тогда еще не знал.
Вдруг навстречу огонек. Свечка. И видно кого-то черного, в колпаке. Ну всё, думаю, прав
Виталька, есть привидения! А оно, привидение-то, тоже меня увидел, да как завопит: "Изыди,
наваждение сатанинское!" Это отец Савватий был, келарь монастырский. Мировой старик, мы
с ним после подружились.
Юрка расхохотался, вспоминая свой давний испуг.
- Господи Исусе, лафа-то какая - поговорить по-человечески, - блаженно улыбнулся
он, хлопнув Ластика по плечу. - Попал я в лето семь тыщ сотое и не сразу сообразил, что за
год такой - это я уж потом узнал, что у поляков он считается 1592-ой. Тринадцать лет назад
это было... Выходит, я в хронодыру провалился? А я думал, это как у Марка Твена, "Янки при
дворе короля Артура". Не читал? Там одного мужика, американца правда, по кумполу
стукнули, он очухался - бац, а сам в средневековье. То ли на самом деле, то ли это у него
шарики за ролики заехали, непонятно. Классная книжка-Ладно. Попадаю, значит,
елки-моталки, в 1592 год. Деваться мне некуда, ни фига не знаю, не понимаю. Короче, остался у
монахов. Я в бога, само собой не верю, но постриг принял, наречен иноком Григорьем. Без
этого в монастыре нельзя. Пожил в Лавре пару годков, надоело. Захотелось мир посмотреть.
Пошел бродить по свету. В Москве жил, в Чудовом монастыре. Не понравилось мне там -
несоюзно, душесушно, братия друг на дружку поклепничает. Короче, полная хреновина.
Свалил назад в Литву, в смысле не в Литовскую ССР, а это тут Украину так называют -
"Литва".
Слушать рассказ было ужасно интересно, да и в самом деле здорово - после долгого
перерыва говорить "по-человечески", прав Юрка.
- А как тебя угораздило в царевичи попасть? В шатер заглянул какой-то дядька в
ливрее,наверно слуга. Увидел, что государь сидит на земле, обняв за плечо мальчишку в драном
кафтане, и обомлел.
- Сгинь, собака! - рявкнул на него Отрепьев. Слугу как ветром сдуло.
- С ними по-другому нельзя, - виновато объяснил Юрка. - Если по-вежливому -
слушаться не будут. Как я в царевичи попал? - Он засмеялся. - Это вобще атас. Рубрика
"Нарочно не придумаешь". Кино "Фанфан-Тюльпан". Был я в городке Брачине, два года назад.
Ну и заболел, сильно. Воспаление легких. Температура, всё плывет. Лежу без памяти, монахи за
меня молятся, компрессы на лоб ставят. И один из них, когда рубаху мне менял, углядел на
моей груди родинку, красную, она у меня всегда была. А около носа у меня (вон, видишь?)
тоже фиговина, с рождения. Плюс к тому бредил я, словеса какие-то, монахам непонятные
говорил - наверно, из 20 века. А чернец, который мне рубаху менял, слыхал когда-то, что у
царевича Дмитрия, которого в Угличе то ли убили, то ли не убили, такие же приметы. Побежал
к отцу игумену: так, мол, и так, уж не царевич ли это, который от убийц спасся? И знаки на
теле, и говорит чудно. Игумен пошел к магнату - ну, это главный феодал - князю
Вишневецкому. А тому лестно: у него во владениях беглый московский принц. Ну и
пошло-поехало. Я сначала-то отпирался, а потом сообразил: ёлки, это ж фортуна сама в руки
идет. Мне, Эраська, к тому времени здешняя отсталость вот где встала. А чего, думаю? Стану
русским царем. Как говорится, возьму власть в свои руки. И наведу в ихнем средневековье
порядок. Как у братьев Стругацких в "Трудно быть богом" - вот это книжка! Не читал? А еще
шестиклассник. У нас в пятом "Б", и то все прочли. Там про одного благородного рыцаря,
который только прикидывается, будто он такой же, как все, а на самом деле он типа пришелец
из космоса, - с увлеченим принялся пересказывать содержание книги Отрепьев, и Ластик был
вынужден его перебить.
- Юр, ты лучше про себя рассказывай. Царевич из 5 "Б" махнул рукой.
- Да чего там. Дальше быстро пошло. Польский король меня принял, как родного. У
Жиг-монта свой интерес, хочет русской земли оттяпать. Римский папа тоже рад стараться. Я
ему обещал Русь в католическую веру обратить.
- И ты согласился? - ахнул Ластик.
- Да какая на фиг разница? - удивился Юрка. - Что одни попы, что другие. Бога-то все
равно нету. Ну а насчет русской земли, - тут он понизил голос и оглянулся на полог, - это
Жигмонту шиш с маслом.
- Так ведь он тебе войско дал.
- Как же, даст он. Такой лис хитрющий, яко Сатана прелукавый. Это сандомирский
воевода Мнишек набрал мне тысячу шляхтичей и всякой шпаны. Не задарма, конечно. Мнишку
я обещал Новгород отдать, Псков, городков разных, и золота много. Золота дам, а без городов
как-нибудь перетопчется.
- И ты пошел с одной тысячей солдат Москву завоевывать? - поразился Ластик.
- Ну да, - беспечно пожал плечами Юрка. - Казаки с Запорожья подгребли, они с
Москвой всегда на ножах - войско побольше стало. И потом, знаешь, как Суворов говорил:
"не числом, а умением". У нас во Дворце пионеров кружок "Юный техник". Я там много чему
научился.
На войне пригодилось. Например, когда острог Монастыревский осадным сидением брал.
Стены там деревянные, но крепкие и высокие, мои герои побоялись на штурм идти. А сушь
быстъ велика, жарынь. Я двумя большими зеркалами солнечные лучи поймал, зажег верхушку
башни. Стрельцы и сдались, с перепугу. Или под Рыльском-городом, когда на меня тот козел
бородатый, князь Мстиславский с пятьюдесятью тыщами войска попер. Думал, затопчут к
чертовой матери. Так я знаешь что придумал? - Юрка улыбнулся во все зубы. - Смастерил
большой планер на резиномоторе, только вместо резинки жил бычачьих накрутил. Прикрепил к
хвосту дымовую шашку, поджег и пустил лететь на царское войско. Ну, они и драпанули.
- Про это я слышал, - кивнул Ластик, вспомнив рассказ боярина Мстиславского про
огненную птицу.
- Темные они тут, - вздохнул Отрепьев. - Дикие совсем. И поляки-то как скоты живут,
про наших же и вовсе говорить нечего. А что лютуют друг над другом, что кровопивствуют!
Аки аспиды зло-жалъные! И всё ведь от нищеты, от невежества, от того, что злоба кругом.
Они, дураки, знать не знают, что можно жить по-другому. Так этих уродов жалко - мочи нет.
Ты, Эраська, пойми, я же тимуровским отрядом командовал, у нас девиз был: "Слабому
помогай, товарища выручай".
- Чем ты командовал? - не понял Ластик.
- Тимуровским отрядом. Ну как у Гайдара, "Тимур и его команда". Там, инвалидам
помогать, бабулям одиноким и всё такое... У вас что, тимуровцев нет? - ужасно удивился он и
вдруг спохватился. - Да что всё я, да я, и про неинтересное. Ты мне про 21 век расскажи. Как
оно там у вас? Коммунистическое общество должны были к 80-му году построить. Здорово,
поди, живется при коммунизме? - Голубые глаза царевича завис-тливо блеснули. -
Монорельсовые дороги, дома в сто этажей, в магазинах всего навалом и всё бесплатно, да?
Катайся по всему миру, хоть в Африку, хоть в Океанию - куда хочешь. Счастливый ты.
- Монорельсовые дороги есть, только мало, - стал отчитываться Ластик. - В магазинах
всего навалом, но не бесплатно. По миру кататься тоже без проблем - если, конечно, деньги
есть.
- Так деньги не отменили? - расстроился Юрка. - Жалко. Ну а на Луну мы слетали?
- Да, давно еще. Американцы.
- Как американцы? Эх, черт! Хотя там, в Америке, наверно уже не капитализм?
- Капитализм. И у нас тоже капитализм.
Ластик, как умел, рассказал царевичу Дмитрию про конец двадцатого века и начало
двадцать первого.
Тот слушал и мрачнел. А потом как стукнет кулаком по земле:
- Эх, меня не было! Если б я тогда сдуру в склеп не полез и остался в своем времени, я
бы нипочем такого не допустил.
Он встал, сел к столу, уронил голову на скрещенные руки - в общем, жутко
распережи-вался.
Ластик подошел, не зная, чем его утешить.
Но утешать бывшего пионера не пришлось - через пару минут он распрямился, махнул
рукой.
- Ладно, чего теперь. Мы с тобой тут, а не там. Знаешь, чего я придумал? - Юрка
оживился.-Я вот скоро царем стану - фактически уже стал, так?
- Ну.
- Самодержавие это по-своему тоже неплохо. Если самодержец правильный. Делай, что
считаешь справедливым, и никто тебе слово поперек не скажет. Я на Руси такое общество хочу
построить - ого-го. Коммунизм, конечно, не получится, материально-техническая база слабая.
А вот социализм можно попробовать. Кто не работает, тот не ест. Крепостных крестьян
освободить - это первое. Мироедов всяких к ногтю. Построили же отдельные народы Африки
социализм прямо из феодализма, как только освободились от колонизаторов. Чем мы хуже? -
Здесь Юрка сбился, наморщил лоб и с тревогой посмотрел на Ластика. - Слушай, ты знаешь,
как оно там вышло, с царем Дмитрием? Вы отечественную историю, семнадцатый век, еще не
проходили?
- Нет, это в седьмом классе, - развел руками Ластик.
- Я тоже не дошел, - вздохнул самодержец. - Только "Рассказы по истории". Там
мало, да и не помню я ни черта - я больше природоведением увлекался. Про Бориса Годунова
знал только, что ему юродивый в опере поет: "Мальчишки отняли копеечку, вели-ка их
зарезать, как зарезал ты маленького царевича". Значит, ты не в курсе?
- Нет, я больше 19 веком интересовался. Но Юрка не сильно расстроился:
- Наплевать. Я историю по-своему переделаю. "Мы не можем ждать милостей от
природы, взять их - вот наша задача". Мичурин. У нас в классе написано было. Не вешай нос,
Эраська, мы с тобой им тут покажем. Всё средневековье вверх дном перевернем, сделаем
СССР, в смысле Русь, самым передовым государством планеты. Это тебя говорю я, командир
тимуровского отряда, а также царь и великий князь, понял? Мы втроем таких делов наворотим!
- Почему втроем? - не понял Ластик.
- С Маринкой Мнишек, дочкой сандомирского воеводы. Это моя невеста, - чуть
покраснел царевич и быстро, словно оправдываясь, продолжил. - Классная девчонка, честное
пионерское. Я как первый раз ее увидел, сразу втрескался, по уши. Она... она такая! Ты не
обижайся, но ты еще маленький, тебе про это рано. Я за нее с князем Корецким на поединке
дрался. Сшиб его с коня и руку проколол, а он мне щеку саблей оцарапал, вот. - Юрка показал
маленький белый шрам возле уха. - Ты не представляешь, какие тут девки дуры. Ужас! А
Маринка нормальная. С ней можно про что хочешь разговаривать. Я, конечно, про двадцатый
век ей голову морочить не стал, но кое-какими идеями поделился. И она сказала, что тоже
хочет социализм строить - ну, по-здешнему это называется "царство Божье на земле". Две
головы хорошо, а три вообще здорово! Как же я рад, что тебя встретил! Будешь мне первым
помощником и советчиком. - Он крепко обнял современника. - Только - не обижайся -
придется тебя князем пожаловать, а то шушера придворная уважать не будет.
Только сейчас Ластик вспомнил о своем двусмысленном положении - не то падший
ангел, не то воскресший покойник, не то проходимец.
- Да как же ты это сделаешь? А Шуйский? Юрка засмеялся.
- Эраська, ну ты даешь. Я ведь тебе объяснял про самодержавие. Что захочу, то и
сделаю. А Шуйского твоего - бровью одной поведу, и конец ему.
- Медведю кинешь? - прошептал Ластик, вспомнив клетку с желтозубым хищником. -
Не надо, пускай живет.
- Какому медведю? - Юрка выкатил глаза. - А, которого я в лесу поймал? Матерый,
да? Сеть накинул, веревкой обмотал, - похвастался он. - Один, учти, никто почти не
помогал... Зачем я буду живого человека медведю кидать? Отправлю Шуйского этого в ссылку,
чтоб не сплетничал, пускай там на печи сидит.
- Только сначала пусть одну мою вещь отдаст. Он у меня книгу спер, - пожаловался
Ластик. - Это не просто книга. Я тебе после покажу, а то не поверишь.
- Отдаст, как миленький, - пообещал царевич. - Не бери в голову, Эраська. Я всё
устрою. Ты знаешь кто будешь? Ты будешь поповский сын, которого вместо меня в Угличе
зарезали. За то, что ты ради царского сына жизни лишился, Господь явил чудо - возвернул
тебя на землю мне в усладу и обережение. Тут публика знаешь какая? Что Земля вокруг
Солнца вертится - ни за что не поверят, а на всякую ерунду жутко доверчивы. Им чем
чудесней, тем лучше. Ну ладно, пойдем наружу. Хватит москвичам нервы трепать, а то еще
помрет кто-нибудь от страху. Вечером сядешь ко мне в карету, наболтаемся от души. А сейчас
айда ваньку валять. Объявлю, что признал в тебе своего спасителя-поповича. Помолимся,
всплакнем, как положено. А потом явлю свою государеву милость - пощажу бояр московских
твоего об них заступства ради. Ох, Эраська, как же здорово, что мы теперь вместе!
ИЗ "ЖИТИЯ БЛАЖЕННОМУДРОГО ЧУДОТВОРЦА ЕРАСТИЯ СОЛЯНСКОГО"
"Житие", датированное 7114 (1606) годом, как почти все письменные свидетельства той
смутной эпохи, впоследствии было уничтожено. Из рукописи, принадлежащей перу
неизвестного автора, чудом уцелел всего один столбец (свиток), который мы и приводим здесь
в переводе на современный русский язык. (Прим. ред.)
"...А в Светлый Четверг князюшка пробудился ото сна еще позднее обыкновенного.
Солнце в небе стояло уже высоко, но в тереме все ступали на цыпочках и говорили шепотом,
дабы не потревожить сон его милости. Накануне благородный Ерастий до глубокой ночи был
Наверху, у государя, а как возвернулся в свои хоромы, изволил еще часок-другой заморскую
птицу папагай словесной премудрости обучать, да и умаялся.
Лишь в полдень донесся из опочивальни звон серебряного колокольца - это
свет-князюшка открыл свои ясные оченьки и пожелал воды для утреннего омовения да мелу
толченого. Сказывают, будто есть у Ерастия в устах некий волшебный зуб белорудный, и ежели
тот зуб каждоутренне с особой молитвой не начищать, то вся чудесная сила из него уйдет.
Про князя-батюшку всей Москве ведомо - как он, будучи малым дитятей, жизнь за
государя царевича отдал и был годуновскими душегубами до смерти умерщвлен, и за тот
подвиг великий взят на Небо, в Божьи ангелы. Когда же законный государь объявился и пошел
отцовский престол добывать, поддержал Господь Дмитрия Иоанновича в его справедливом
деле и для того явил чудо великое - вернул душу государева спасителя в то самое тело, откуда
она была злодейски исторгнута.
И пожаловал царь своего верного товарища. Нарек меньшим братом и князем, повелел
отписать любую вотчину, какую только Ерастий пожелает. От воров-Годуновых много земель
осталось, самолучших, но ангел-князюшка по смирению и кротости своей испросил во
владение лишь малый надел на Москве, где ранее Соляной двор стоял, поставил себе там
хоромы бревенчатые и по прозванию того места стал именоваться князем Солянским. Ни
городков себе не истребовал, ни сел с деревнями, ни крестьян. А все оттого, что долгое время в
Раю пребывал и проникся там духом нестяжательным. Святости накопил столько, что и в
церковь на молитву редко ходил. По воскресеньям весь народ - и бояре, и простолюдины - с
рассвета на заутрене стоят, грехи отмаливают, а он знай почивает сном праведным. Что ему
гнева Божьего страшиться, когда он ангел?
Слух о нем распространился по всей Руси, что чудеса творит и мудр не по своим детским
летам, но сие последнее неудивительно, ибо всяк знает, что год, проведенный на Небесах, равен
земному веку.
А восстав ото сна в Светлый Четверг, Ерастий на завтрак откушал полнощный плод
апфелъцын из царскойранжереи, еще конфектов имбирных, еще пряников маковых да
яблочного взвару. После ж того пошел на двор, где с рассвета, как обычно, собралась толпа.
Кто за исцелением пришел, кто за благословением, а кто так, поглазеть.
Явил себя князюшка на красное крыльцо, то-то светел, то-то пригож: шапочка на нем
алобар-хатна, в малых жемчугах; жупанчик польский малинов со златыми разговорами; на
боку узорчатая сабелька, государев подарок.
Все ему в ножки поклонились, и он им тоже головку наклонил, потому что, хоть и князь, а
душа в нем любезная, истинно ангельская.
Воссел на серебряное креслице, на плечо посадил заморскую птицу папагай,
синь-хохолок, червлено перо. И сказала вещая птица человеческим голосом некое слово
неведомое, страшное, трескучее, а Ерастий засмеялся - так-то чисто, будто крусталъ
зазвенел.
И говорит черни: "Ну вставайте, вставайте. Которые калеки, да хворые - налево,
остальные давайте направо".
Люди, кто впервой пришел, напугались, ибо многие не ведали, куда это - "направо" и
"налево", но Князевы слуги помогли. Взяли непонятливых за ворот да по сторонам двора
растащили, но пинками не гнали и плетьми-шелепугами не лупили, Ерастий того не дозволял.
И обернулся князь ошую, где собрались больные: золотушные, расслабленные,
бесноватые, колчерукие-колченогие. Был там и ведомый всей Москве блаженный юрод
Филя-Навозник. Дрожал, сердешный, трясучая хворь у него была, блеял бессмысленно, и никто
от него вразумительного слова не слыхивал.
Князь зевнул, прикрыв роток рученькой, но солнце все ж таки блеснуло на белорудном
зубе, и в толпе заволновались, а некоторые и вновь на землю пали.
Поднялся тогда Ерастий с креслица, махнул рученькой, потер чудесное Око Божие, что у
него всегда на груди висит, и как закричит своим крусталъным голоском заветные слова, какие
запомнить невозможно, а выговорить под силу лишь ангелу: всё "крлл, крлл", будто
воркование голубиное.
Что сила в сем заклинании великая, про то всем известно. Закачалась толпа, иные и вовсе
сомлели.
Средь увечных вой поднялся, крик, и многие, как то ежедневно случалось, исцелились.
"Зрю, православные, зрю!" - закричал один, доселе слепой.
"Братие, глите, хожу!" - поднялся с каталки расслабленный, кто прежде не мог и членом
пошевелить.
А Филя-Навозник, кого вся Москва знает, вдруг трястись перестал, поглядел вокруг с
изумлением, будто впервые Божий свет увидел. "Чего это вы тут?", - спрашивает. Похлопал
себя по бокам: "А я-то, я-то кто?" И пошел себе вон, удивленно моргая. А, как уже сказано,
никто от того юрода понятного слова не слыхал давным-давно, с тех пор, как его три года
назад на Илью-Пророка шарахнула небесная молонья.
Те же хворые, кто нагрешил много, остались неисцеленными и пошли прочь со двора,
плача и укрывая лица, ибо стыдно им было от людей.
Князюшка-ангел сызнова зевнуть изволил, потому что наскучило его милости по всякий
день чудеса творить.
И поворотился одесную, к правой сторо..."
Здесь столбец обрывается на полуслове. (Прим. ред.)
Тому, что некоторые из увечных, действительно, исцеляются, Ластик давно уже не
удивлялся. Мама всегда говорила, что половина болезней от нервов и самовнушения. Если
впечатлительного человека убедить, что он обязательно выздоровеет, начинают работать
скрытые резервы организма. Чем сильнее вера, тем большие чудеса она производит, а люди,
каждое утро собиравшиеся на Солянском подворье, верили искренне, истово.
Тут всё имело значение: и репутация чудотворца, и долгое ожидание, и блеск
хромкобаль-тового брэкета, и непроизносимое "заклинание". На роль магического заклятья
Ластик подобрал самую трудную из скороговорок:
"Карл-у-Клары-украл-кораллы-а-Клара-у-Карла-украла-кларнет".
Первый раз, когда выходил к народу на красное (то есть парадное) крыльцо, ужасно
боялся - не разорвали бы на куски за шарлатанство. Но всё прошло нормально. Хворые-убогие
исцелялись, как миленькие. Во-первых, те кто легко внушаем или болезнь сам себе придумал. А
во-вторых, конечно, хватало и жуликов. Например, сегодняшний слепой, что кричал "зрю,
православные". Месяца три назад этот тип уже был здесь, только тогда он вылечился от
хромоты. Такие громче всех кричат и восхищаются, а после по всему городу хвастают. Их за
это доверчивые москвичи и кормят, и вином поят, и денег дают. Жалостлив русский народ,
несчастных любит, а еще больше любит чудеса.
Но больные ладно, это самое простое. Протараторил им про Клару, и дело с концом.
Труднее было с правой половиной толпы.
Ластик специально выработанным, осветленным взором оглядел оставшихся. Поправил
пристяжное ожерелье - высокий, стоячий воротник, весь расшитый жемчугом. Потер
Райское Яблоко, которое висело на груди, прямо поверх кафтана. Отнять алмаз у государева
названного брата никто бы не посмел, так что в нынешнем Ластиковом положении самое
безопасное было никогда не расставаться с Камнем и всё время держать его на виду, потому что
отнять не отнимут, но спереть могут, причем собственные слуги - это тут запросто. Особенно
если периодически, этак раз в неделю, для острастки не сечь кого-нибудь батогами, а такого
варварства у себя князь Солянский не допускал.
Он долго думал, куда бы пристроить Камень. Для перстня слишком велик, для серьги
тяжел. Правда, некоторые дворяне носят в ухе преогромные лалы и яхонты, но это надо
железные мочки иметь, да и больно прокалывать. В конце концов заказал придворному
ювелиру тончайшую паутинку из золотых нитей и стал носить Яблоко на шее. На всякий
случай, распространил слух, что это Божье Око, благодаря которому "князь-ангел" обладает
даром ясновидения. Лучшая защита от воровства - суеверие.
Когда князь коснулся алмаза, в толпе охнули, кое-кто даже прикрыл ладонью глаза - это
на Камне заиграли солнечные лучи. Самое время для благословения.
Ластик громко сказал свое обычное:
- Благослови вас Господь, люди добрые. Ступайте себе с Богом. А кому милостыню или
еды - идите к ключнику.
И понадеялся: вдруг в самом деле все разбредутся. Пару раз случалась такая удача.
Толпа с поклонами потянулась к воротам, но несколько человек остались.
Ластик тяжело вздохнул. Увы. Начиналось самое муторное.
Ну-ка, кто тут у нас сегодня?
Мужик с бабой, старый дед и еще целая ватага: купчина, и с ним полдюжины молодцов.
Они стояли кучкой на том самом месте, где через четыреста лет будет расположен вход в
подземные склады - именно отсюда начались все Ластиковы злоключения.
Неслучайно он выпросил у Юрки именно этот участок. Дело тут было не в ностальгии по
родному дому. Ластик очень надеялся отыскать точку, откуда можно попасть в 5 июня 1914
года. Пока строились княжеские хоромы, он исходил шаг по шагу всё подворье, тыкался чуть
не в каждый сантиметр почвы, но ничего, похожего на хронодыру, не обнаружил - ни ямки, ни
трещины, ни даже мышиной норы. Видно, лаз образовался (то есть образуется) позже, когда
"Варваринское товарищество домовладельцев" затеет строить доходный дом с коммерческими
подвалами...
Попугай Штирлиц, которого первоначально звали Диктором, тронул Ластика
лакированным клювом за ухо - вернул к действительности.
Эту пеструю птицу князь Солянский приобрел у персидского купца, заплатив золотом
ровно столько, сколько весило пернатое создание. Торговец божился, что попугай умеет в
точности повторять сказанное - запоминает что угодно, причем вмиг, с первого раза. И
продемонстрировал: произнес что-то на своем наречии, хохластый послушал, наклонив голову,
и тут же воспроизвел этот набор звуков. Голос у птицы был точь-в-точь, как у диктора,
читающего новости по радио.
И пришла Ластику в голову идея - обучить попугая, чтобы заменял собой
радиоприемник. Очень уж истосковался пленник средневековья без средств массовой
информации.
Каждый вечер он вколачивал в Диктора разные фразы, которые обычно произносят
радиоведущие и которых Ластику теперь так недоставало. Попугай слушал, внимательно
наклонял голову, но упорно помалкивал.
А в Штирлица его пришлось переименовать, когда выяснилось, что молчит коварная
птица только при хозяине, зато челяди потом всё отличным образом пересказывает. Ластик был
свидетелем, как попугай гаркнул на слуг: "Добрррого вам утррра, дорррогие
рррадиослушатели!" - те, бедные, аж попятились.
И сегодня, перед исцелением, тоже отличился. В самый отвественный момент, перед
заклинанием, проорал "Дурррдом!". Это слово Ластик у Дмитрия Первого перенял и повторял
часто - вот Штирлиц и подцепил.
Первыми к крыльцу подошли мужик и баба. Она вся красная от волнения, он набыченный,
морда злобная, глядит в землю.
Поклонились оба низко, дотронувшись рукой до земли.
- Ну, что у вас?-настороженно спросил Ерастий. Ответила баба:
- Да вот, ангел-князюшка, наслышаны о твоей мудрости, пришли за наставлением.
Насилу его, аспида поганого, уговорила. - Она двинула мужика локтем в бок, он насупился
еще больше. - Муж это мой, Илюшка-иконописец.
- Если детей Бог не дал, это не ко мне, - сразу предупредил Ластик. - Благословить
благословлю, а только в немецкую слободу, к лекарю ступайте.
- Нет, кормилец, детей у нас восемь душ. М
...Закладка в соц.сетях
