Жанр: Биография
Биография
...Хорошо, я трус. Но ты! Ты еще хуже, ты губишь Кроху и Пэт. Они
умрут, и кто будет в этом виноват? А откуда ты знаешь, что все должно быть
именно так? Может быть, мир призраков - шаг вперед, следующая ступень
цивилизации! Откуда ты...
Прохор зашел в дом и тщательно запер входную дверь на засов.
На секунду лицо Марта появилось из ближайшей стены, исказилось
гримасой то ли боли, то ли гнева и пропало.
Проходя мимо комнаты Торгаша, Прохор подумал, что и с ним что-то
нечисто. Кто знает, может, Торгаш уже переметнулся к призракам, как,
например, Март? Да нет, пожалуй, нет. Если в том мире каждый может
получить все, что пожелает, что там делать Торгашу?
Пэт смазывала Кроху подсолнечным маслом. Он сидел на табурете
совершенно голый, и хорошо было видно, что все его тело расцвечено
какими-то странными разводами. Во многих местах кожа полопалась и отстала,
повисая сухими лоскутками. Пэт смазывала эти места очень осторожно,
поминутно поглаживая Кроху по голове и все время приговаривая что-нибудь
ласковое. Когда Прохор вошел, она даже постаралась улыбнуться, но это у
нее получилось настолько жалко и неестественно, что Прохор аж скрипнул
зубами.
Пока Пэт одевала Кроху, он вынул из кармана пять яиц, найденных на
берегу озера призраков и соорудил яичницу. И тут Пэт улыбнулась
по-настоящему. Но все равно потом, когда они поели, она тихо-тихо,
тоненьким-тоненьким голоском попросила:
- Прохор, ну, Прохор, может еще денек?.. Может, все еще повернется,
чего не бывает? А? Прохор, ведь страшно же, давай еще подождем, а? Один
день, один маленький денечек? Если лучше не станет, тогда... А, Прохор?
Прохор, который рассказывал Крохе, как весело стулья, шкафы, кушетки
и прочая мебель прыгали в озеро призраков, сразу помрачнел, задумался, а
потом сказал:
- Нет, Пэт. Нет, и не проси. А если будет поздно? Вдруг не успеем?
Сама знаешь, как при чернавке, - скрутит и даже до озера донести не
успеем. Нет, уже тянуть нельзя.
Пэт больше ничего не сказала, а стала готовиться ко сну. Они легли
молча, словно чужие.
А Кроха уснул безмятежно и тихо, он еще не научился думать о
завтрашнем дне, который казался такой невообразимой далью, что о ней и
загадывать-то не стоило.
Прохор еще долго ворочался, но все же уснул.
Он проснулся, потому что понял: Пэт не спит. Провел рукой по ее щеке,
ощутив нежный пушок и влажную полоску, начинавшуюся от глаза и сбегавшую
ко рту. Задыхаясь от нежности и любви, он прижал ее к себе. Пэт заплакала,
не таясь, и ему пришлось долго, бесконечно долго ее успокаивать и шептать
нежные слова.
Оно только так называлось - озером. На самом деле это был пруд метров
тридцати в диаметре.
Зеленый туман закрывал всю его середину. Словно гигантские летучие
змеи, парили птеродактили, лишь иногда начиная суматошно бить по воздуху
крыльями, чтобы набрать потерянную высоту.
По берегу ходили кучки призраков. Прохору показалось, что невдалеке
мелькнул Март, но это уже не имело значения.
Кроха сидел на руках Пэт и с любопытством таращил свои круглые
глазенки. Лоскуток кожи у него на щеке оторвался окончательно и теперь на
этом месте чернел квадрат.
Увидев их, призраки оживились и стали протискиваться поближе. Один
оценивающе оглядел Пэт и сказал, что девочка ничего, он бы с удовольствием
с ней познакомился, а остальные - идиоты - заржали.
Прохору захотелось врезать нахалу, но он стиснул зубы и прошел мимо.
На душе было пакостно.
Хотелось сначала посидеть на берегу озера и попрощаться, но
дураки-призраки все испортили. А Пэт вертела головой из стороны в сторону,
как будто кого-то искала, и Прохор догадался, что она ищет Марта. Он,
конечно, трус и слабак, но когда-то был свой, все не в чужие руки
отдавать. Март не показывался, и Пэт попробовала объяснить кому-то из
призраков, что ребенка надо кормить, одевать и вовремя укладывать спать.
Тот, конечно, развеселился, а Пэт заплакала, и Прохор понял, что надо
действовать как можно быстрее, пока не поздно.
- Ладно, давай, - раздраженно сказал он, хорошо понимая, что все
следовало бы сделать по-другому. Но остановиться уже не мог.
Пэт поставила Кроху на песок, стала его гладить и целовать, никак не
хотела отпускать.
В голове у Прохора был туман. Он видел только регочущие физиономии
призраков и, окончательно теряя над собой контроль, вырвал Кроху из рук
Пэт. Легонько подталкивая в сторону воды, сказал:
- Вот, сынок, дорогой, ты иди, искупайся. И все у тебя пройдет,
ничего болеть не будет, а мы тебя здесь подождем. Ты ведь у нас большой,
сам можешь купаться. Иди! Ну, иди же!
И Кроха пошел, неуклюже перебирая толстенькими ножками. Он быстро
погрузился в воду по шею, но дальше не захотел. Обернувшись, крикнул:
"Мама!" - и Пэт, которая плакала, привалившись к плечу Прохора, вдруг
рванулась и бросилась вслед за ним.
- Куда? - крикнул Прохор. - Стой! Куда! С ума сошла! Дура, вернись!
Но было поздно. Пэт схватила Кроху, обернулась к берегу... И всего-то
сделала шаг в сторону, но этого оказалось достаточно. Очевидно, там была
яма, потому что Пэт неожиданно исчезла под водой и больше не появлялась.
Наверное, надо было броситься за ними, но он непонятно почему
остался. И только некоторое время спустя, когда бродил вокруг озера,
понял, что осталось за ним одно дело, которое он должен - кровь из носу -
сделать.
Через четыре часа из озера появились два новых призрака. Прохор
зачем-то преградил им дорогу, на секунду окунувшись в прохладную темноту,
когда они молча прошли сквозь него, направляясь к ближайшей группе
призраков. Там их ждали, и какой-то тип вдруг обнял Пэт, и она не
возмутилась, а томно привалилась к его плечу. Призрак что-то сказал, и все
засмеялись. А Кроха шмыгнул в кучку таких же, как он, детей-призраков, и
тогда Прохор понял, что надо уходить.
Он ушел. И до самого города брел, как пьяный, только иногда ощупывая
лицо, словно снимая с него невидимую паутину.
В городе он немного успокоился и теперь уже вполне осмысленно пошел
домой, чтобы сделать то дело, из-за которого остался.
Серая тень стояла на деревянной трибуне и что-то говорила, сильно
размахивая руками. Ее слушали три десятка оборванных людей.
- И там вам будет хорошо! Подумайте - там вы будете воистину свободны
от всего! Свобода и неограниченные возможности. А еще - бессмертие!
Вдумайтесь - бессмертие! Неплохая штука, правда! Придите к нам и получите
все! Счастье перед вами, стоит сделать только шаг...
Люди слушали, как зачарованные. И, может быть, кто-то уже решился.
Прохор понял это, сжал кулаки и вдруг увидел, что рядом лежит
искусственная нога. Некоторое время он ее рассматривал, даже тронул
ботинком, а затеи, быстро подхватив, кинул в оратора. Нога с грохотом
ударилась о трибуну.
Толпа всколыхнулась, но оратор даже ухом не повел, продолжал обещать
золотые горы, кисельные берега и молочные реки, а также райскую жизнь...
Теперь Прохор заспешил. Он знал, что каждая минута может унести еще
одного человека, а потом еще и еще.
В коридоре ему попался Профессор, который остановил Прохора и стал
объяснять, что уже не является человеком, утром прошел сквозь озеро, в
экспериментальных целях, понятно. Но работу свою не бросит, вот только
немного поживет в свое удовольствие. Куда спешить, ведь впереди вечность?
Прохор молча прошел мимо и не обернулся даже тогда, когда Профессор
бросил ему вслед:
- Сам дурак!
Ввалившись в комнату, Прохор злобно пнул "буржуйку", да так, что в
воздух взлетело целое облако золы, и, открыв скрипучую дверцу буфета, стал
шарить на самой верхней полке. Он вынул небольшой газетный сверток и
бережно опустил его в карман пальто.
На берегу он уселся на камень, вытащил сверток и разорвал бумагу.
Тускло блеснула граната "апельсинка". Ласково погладив рубчатую
поверхность, Прохор ввинтил запал, взял гранату в правую руку и выдернул
кольцо. Теперь все, стоит только отпустить чеку...
- Ну что? - спросил Прохор у озера. - Счас я тебя. Один эксперимент
сделаю, тот самый, что некий придурок собирался сделать, да не смог, кишка
тонка... Ишь, наплодило ублюдков. Баста, больше этого не будет.
- А ты хорошо подумал? - спросило озеро.
- А чего думать-то? Еще немного - и вообще некому будет в городе
жить. Одни призраки останутся. А кто же город восстанавливать будет? Чтобы
в нем могли жить люди, забыв, что когда-то было холодно, голодно и вообще
- страшно. Ты превращаешь людей в призраков, которые только знают что
едят, спят и развлекаются! Нет уж, не будет этого.
- А ты-то сам не хочешь лопать белый хлеб и развлекаться?
- Хочу, ох как хочу. Но только больше хочу остаться человеком.
- А еще, наверное, ты хочешь, чтобы вернулись Пэт и Кроха? А,
признайся?
- Да, хочу, - сказал Прохор и только руку сжал сильнее, чтобы
ненароком не выпустить чеку, а другой отер со лба пот.
- Вот видишь - хочешь! А что, если в результате твоего эксперимента
мир призраков исчезнет совсем? И Пэт, и Кроха? Да тебе потом жить-то
захочется! Подумай хорошенько, подумай. А также и о других...
Озеро молчало, и по нему пробежала ленивая рябь. Из самых глубин
поднялись красные пузыри и стали лопаться. Толпа призраков захохотала, а
сверху падали зеленые птеродактили, разевая в беззвучном смехе усеянные
зубами пасти... А потом наступила тишина, и медленно таяли призраки, а
птеродактили растекались по песку мутными ручейками и высыхали. Тучи
закрыли солнце.
В полутьме из озера вынырнуло полупрозрачное щупальце и
медленно-медленно потянулось к нему. Ближайшие деревья вытягивали из земли
грязные корни и, сближаясь, старались раздвинуть ветки так, чтобы между
ними не смогла пролететь граната. А из-за тихих холмов на него уже глядели
чьи-то зеленые, внимательные глаза. И от этого у Прохора аж мороз по коже
пробежал.
"Боится, старается выиграть время и обезвредить", - понял он.
И только когда ветки уже почти сомкнулись, а щупальце, проскользнув
между стволами, было совсем близко, он вскочил и, резко выдохнув, кинул
гранату. Черный шар пролетел через последний просвет в ветвях, который
вот-вот должен был затянуться, и канул в зеленом тумане.
Прохор упал на землю и закрыл голову руками. Грохнул взрыв, и его
мягко подбросило вверх так, что показалось, будто он лишился тела и словно
комета проносится сквозь сотни миров, на краткий миг превращаясь то в
кентавра, то в странного человека по имени Аристарх, то еще в кого-то по
имени Клоб, и еще, и еще... И только когда эти бесчисленные миры
кончились, он увидел, что его ожидает дальше. А там были пустота и
безвременье...
Наверное, прошли века, пока он понял, что лежит все-таки на земле и
нужно только открыть глаза, а потом встать.
Озера призраков больше не существовало. Был самый обыкновенный пруд с
самой обыкновенной водой. На берегу стояли люди, много людей. Прохор
некоторых из них узнал. Это были бывшие призраки.
Ничего не осталось от тех самодовольных болванов, просто - напуганные
и удивленные люди. Они оглядывались по сторонам и явно не могли
сообразить, что же им теперь делать. Они пробовали пройти друг сквозь
друга и сталкивались, приобретая синяки и шишки. Несколько человек гладили
ближайшие деревья, с непривычки обдирая руки и с любопытством разглядывая
ссадины.
"Так просто? - разочарованно подумал Прохор. - И все, призраков
больше не существует? Так, может, их никогда и не было? Может, и ракета
никогда не падала на город?".
Но времени на раздумья не имелось. Еще немного - и люди очнутся от
шока. Им нужно объяснить, что произошло и что теперь делать. Да, именно
объяснить. А кто как не он?.. А еще Прохор хотел увидеть Пэт и Кроху,
которые должны были быть в этой толпе.
ВЫИГРЫШ
Мать и сын идут мимо кинотеатра. Сын читает афишу:
- Пароль "Голубой лотос". Мама, а что такое лотос?
- Стиральный порошок, сынок...
Начиналось все просто - он уснул в трамвае. И снился ему один из
самых любимых снов, что не мешало Клобу воспринимать его как реальность...
Белое пятно на черном фоне постепенно увеличивалось, превращаясь в
окно.
Да, он стоял возле широкого окна, свет из которого резал глаза, мешая
разглядеть - что же дальше. Само по себе это было достойно удивления.
Однако существовало.
Потом что-то дрогнуло, картина изменилась, став более реальной.
Наверно, Клоб просыпался...
Теперь окно лилось сквозь свет и Клоба, это было гораздо приятнее,
соответствовало действительности и обнадеживало, что не все потеряно, что
- с кем не бывает, что - все войдет в норму.
И в это можно было поверить, потому что изменения продолжались. Клоб
провалился сквозь окно и свет, о чем-то сожалея и чего-то пугаясь в
ожидании неизбежного конца.
Однако на этот раз все стало слишком уж реально. Сон кончился.
Гомонили пассажиры, временами сквозь шум прорывался крик кондуктора.
Пахло огуречным лосьоном и "беломором", рублями и трешками, а еще
керосином. Потом запахло чем-то трудноопределимым. Этот непонятный запах
вскоре заглушил все остальные.
И тут же Клобу наступили на ногу. Он вскрикнул. Открыв глаза, увидел,
что это гнусное действие произвела огромная старуха в синем трикотажном
костюме, и дернул ногой, пытаясь освободиться. Лицо старухи дрогнуло, но
чудовищная галоша не сдвинулась ни на миллиметр.
- Слушайте! - крикнул Клоб. - Отпустите мне ногу! Ну я прошу вас! Ну
что вам стоит! Я же вам ничего плохого не сделал!
Однако старуха стояла непоколебимо. И длилось это целую вечность, за
которую Клоб успел с сожалением подумать, что когда-то она была красивой
девушкой. И конечно же, ее кто-то любил, ночей не спал... И черт возьми,
до чего же ей трудно поверить сейчас, что все это когда-то было. И конечно
же, катастрофа - ощущать, как стройное, нежное тело, постепенно, но
неотвратимо изменяется. Выпадают зубы, волосы, нет уже гладкой-гладкой
кожи. И мужчины не провожают взглядами. И тогда начинаешь понимать, что
это старость.
Да, ей можно посочувствовать. Но я-то почему должен страдать? Ой, как
больно!
Трамвай остановился. Клоб дернулся, попытался опереться спиной о
стенку и столкнуть нахальную старуху свободной ногой, но не тут-то было.
Больше ничего придумать он не успел. В трамвай хлынула толпа. Клоба
стиснули. С одной стороны небритый дядька в помятой мушкетерской шляпе и
зеленом фраке, с сеткой пустых бутылок в руках, которую сразу же попытался
поставить на голову Клобу, но промахнулся и водрузил на спинку сиденья.
С другой стороны к Клобу прижался двухметровый кузнечик, в черных
очках и с японским зонтиком.
- Люди! - взвыл Клоб. - Погибаю! Спасите!
Но было поздно. Трамвай тронулся. В окне мелькнуло покосившееся
здание театра отпора и берета, потом голубые башенки дворца
звукосочетания, увенчанный треуголкой усатый солдат с вилами наперевес.
Замелькали полосатые столбики. Трамвай мчался и мчался...
Клоб понял, что погиб окончательно, и закричал:
- Люди! Рятуйте! Матка боска! На помощь! Спасите ветерана двух
картофелеуборочных кампаний!
Трамвай резко остановился. Все, кто стоял в проходе, в том числе и
чудовищная старуха, рухнули друг на друга и покатились к передним дверям.
Клоб ощутил, что свободен, и резво сорвался с места. Выскочив на
улицу он врезался в толпу, окружавшую водителя, который осматривал правую
переднюю трамвайную ногу.
Вдоволь на нее наглядевшись, он закурил сигарету и пробормотал:
- Так я и знал. Опять заноза.
По толпе пробежал шепоток. А кто-то довольно громко и негодующе
сказал: "Ну, это надолго".
Клоб плюнул и, прихрамывая, пошел домой. Свернув, для того чтобы
сократить путь, в проходной двор, он чуть не налетел на какое-то громадное
существо. В руке оно сжимало граненый стакан, наполненный на одну треть
беловатой жидкостью.
- Лазают тут всякие, - проворчало существо. - Не дают людям проходить
курс лечения. Ишь, шляпу напялил, шары твои бесстыжие.
Клоб трусливо прошмыгнул мимо и побежал, слыша за спиной какие-то
малопонятные ругательства. Пробегая через арку, он задел ногой аккуратную
горку стеклопосуды, и она отозвалась веселым звоном.
Выскочив на улицу и припустив со всех ног, он едва не затоптал
процессию полосатых, покрытых длинным мехом гусениц, во главе которой шел
чрезвычайно важный дятел. Поневоле сбавив ход, Клоб стал оглядываться,
выискивая знакомые ориентиры.
Так, все верно. Вот шарманщик с побитой шарманкой. Несомненно -
хорошо знакомый. И шарманка у него та же, как и жалостная песня:
"Жили-были три бандита".
Потом книжный киоск, все полки которого заставлены "Справочником по
ремонту швейных машин". В киоске сидела толстая неопрятная продавщица,
отгородившись от всего окружающего "Современным бушменским детективом".
Потом - спортзал, на одной из колонн которого белел листок с
объявлением: "Открыт набор девушек в секцию борьбы за жизнь, по системе
"Принимаю окружающий мир таким как есть, не забывая, что он такой до тех
пор, пока является таковым в моем сознании, значительно расширенном именно
такими методами, которые приводят к таким же результатам".
Тут Клоб нырнул во второй проходной двор, промчался сквозь него,
ворвался в арку и, благополучно ее миновав, очутился на следующей улице,
где, наконец, и увидел свой дом.
Осторожно проскользнув в темноту подъезда, Клоб стал крадучись
пробираться по лестнице, нащупывая в кармане ключ...
Да так и замер.
Площадкой выше разговаривали двое.
И тут же Клоб почувствовал, что какая-то опасность прячется в темноте
подъезда. И может быть, не сама опасность, а так, некий намек на нее.
Хулиганы?
Тут Клоб себя пожалел. Хотя и понимал, что жалеть, в общем-то,
нечего. Кто он? Маленький человечек, ничем не отличимый от тех сотен
муравьев, исчезающих каждый день, не оставив после себя даже воспоминаний,
а лишь ощущение, что здесь, на этом месте, что-то было. Вроде бы живое. Но
вот оно исчезло и невозможно вспомнить - что.
Правда, сам он отличался от других умением делать слова.
И некоторое время, стоя на пыльной лестнице, он цеплялся за эту
мысль, хорошо понимая, что без нее не было бы даже надежды.
А наверху говорили и говорили, надежде стало скучно, и она ушла. Клоб
же понял, что искусство делать слова не такое уж большое достоинство.
Осознав все это и почувствовав, что стал пустым и безвольным, он
двинулся наверх, мечтая, чтобы все побыстрее кончилось. Но тут появилась
злость и напомнила, что в кармане у него что-то лежит.
Точно, там была металлическая расческа с длинной, тонкой и острой
ручкой. Он сжал ее и пошел дальше, но тут же задел носком ботинка пустую
бутылку, и та, со звонким шорохом прокатившись по бетонной ступеньке,
упала вниз и разбилась.
Клоб замер и прислушался.
Хулиганы разговаривали.
- А что это? - спросил сиплый, прокуренный голос.
- А так... Вот тут нажмешь, он и сработает. Как надо сделает. А? Как
надо... И план у нас сразу даже выше, чем думали, чем объявляли, на что
можно было надеяться. Словил? А? - радовался кто-то тонким голосом.
- "А-а", - передразнил прокуренный. - Тебе бы "а-а", а объект не
появляется. Вот скотина. И чего это он? Ведь всегда же приходил вовремя. А
сейчас, когда вдруг понадобился - нет его. Ведь время выходит. Где же он,
идиот?.. Ну ничего. Даже если он кое-что заподозрил, мы его достанем.
Теперь Клоб поднимался почти не таясь, думая о том, что предстоит...
Обычное дело. Рулетка. Пан или пропал? Они тебя или ты их?
Мешало только чувство сожаления. Вот ведь, была же самая обыкновенная
жизнь... Может, неяркая и событий было маловато, но зато не надо особенно
думать: все известно заранее. А теперь же он падал в неизвестность
стремительно и неудержимо.
Ступеньки кончились. Он повернулся и увидел площадку. Здесь имелось
окно, в которое проникал скудный свет, и это давало возможность разглядеть
серьезного мужчину с огромной мясорубкой в руках. А из-за спины выглядывал
кто-то, почти совершенно скрытый в полутьме. Виднелись только меховая
шапочка, круглые любопытные глаза и остренький носик.
- Ну, иди сюда, - сказал мужчина и взял мясорубку поухватистей. Тот,
кто прятался за его спиной, сдавленно захихикал.
Во рту у Клоба пересохло, он шагнул вперед.
Этажом выше открылась дверь. На лестницу хлынул свет. Нетрезвые
голоса затянули:
И тут она ему сказала:
- Ко мне, сердечный, не ходи!
Сквозь это пение прорывался чей-то бас: "А мы по-простому. Раз вы для
нас ничего делать не хотите, то и мы совершенно ничего..."
Человек с мясорубкой заметался, пытаясь запихнуть ее в клеенчатый
футляр. Женщина, теперь ее хорошо было видно, вдруг подпрыгнула, мгновенно
уменьшилась и исчезла в кармане его плаща.
А на лестнице уже топталось множество ног. Штиблеты и импортные
кроссовки, белые лодочки и чулки-сапоги на платформе надвигались на
владельца мясорубки.
Тот перепугался еще больше и, судорожно замотав свое снаряжение в
футляр, сиганул по лестнице вниз. Клоб еле успел посторониться.
А потом ему в лицо шибануло портвейном, "Шанелью", сивухой, тройным
одеколоном, шашлыками "по-карски", ливерной колбасой и ананасами.
Все эти запахи, к своему удивлению, Клоб уловил и разложил по
полочкам. Но зато те, что прошли мимо него, слились в какую-то пеструю,
кричащую, лопочущую, визжащую массу, которую невозможно было расчленить на
составляющие части. Она пронеслась, отшвырнув его к самой стене, и
ринулась вниз.
Клоб успел заметить только ночной горшок на тоненьких ножках, из
горловины которого торчал стебелек ромашки. Горшок перепрыгивал через две
ступеньки, прилагая бешеные усилия для того, чтобы успеть за своим
хозяином.
Некоторое время топот удалялся, потом хлопнула дверь подъезда и
наступила тишина.
И только тогда, прижимаясь лопатками к надежной и холодной стене,
Клоб почувствовал, что рубашка у него на спине мокрая. Он расслабился,
сунул расческу в карман и на ватных ногах поднялся к своей квартире...
Закрыв дверь и привалившись к стене, Клоб стал вслушиваться. А не
скрывается ли и в квартире что-нибудь опасное?
Но нет, все вроде в порядке.
Повесив пальто в шкаф и мягко ступая по облезлому ковру, он прошел к
зеркалу. Терпеливо подождав, пока отражение закончит чистить ногти и
обратит на него внимание, махнул рукой.
Отражение вздохнуло и, сокрушенно покачав головой, передвинулось
ближе. Встав как положено, оно еще раз вздохнуло и стало принимать облик
Клоба. Секунд через десять контуры отражения определились, и оно даже
попыталось копировать движения Клоба, правда, довольно вяло.
Если верить отражению, он выглядел еще неплохо и даже мог кое-кому
понравиться. Особенно эти пышные, моржовые усы! Ах, бедные дамы, эти усы
вас погубят! Ах, ах... Ну ладно, хватит.
Он прошел на кухню и сделал несколько бутербродов. Потом кинул
домовому за батарею кусок сахара, а тот высунул голову и пожаловался на
соседа, который "увел у него мировую подругу", причем лишь благодаря
умению танцевать брейк.
Посочувствовав, Клоб посоветовал сейчас же приступить к освоению
этого престижного танца и, вынув из холодильника бутылку молока, сел
завтракать.
Дожевывая последний кусок, он немного погулял по потолку, размахивая
руками для улучшения пищеварения, потом, опустившись в продавленное
кресло, стал думать о том, какой сегодня был отвратительный день. Сначала
старуха, потом хулиганы... И что это за жизнь такая пошла?
Он думал об этом и думал, а потом закрыл глаза и тотчас же увидел
что-то похожее на... Нет, дождем это быть не могло. Разве может он литься
такими удивительными струйками, которые переплетаются, схлестываются в
узелки и поднимаются вверх?
А память уже подсказывала, что это не дождь, это все, что накопилось
за недавнее время. Чувства, мысли, образы - они были здесь. Ужас и
отчаяние, страх и надежда, злость и жалость к себе. Стоило только
протянуть руку, ухватить эти нити и сплести их в единое целое.
Он торопился, он очень торопился. Пальцы не слушались, нити легко
обрывались, но несмотря на это, через полчаса на столе лежало свежее,
абсолютно готовое слово. Затвердевая, оно слегка подрагивало, рассыпая по
сторонам веселые голубые искры.
Вот и все. Теперь осталось самое легкое - загадать желание. Он
положил слово на ладонь и в очередной раз удивился тому, что выделывал его
вес. Он постоянно менялся, и слово становилось то легким, как пушинка, то
тяжелым, как пудовая гиря.
Он еще успел усмехнуться, подумать, что таких мастеров, как он,
немного, и вдруг осознал, что слово удалось ему на славу и нужно загадать
действительно большое и трудное желание. Что он и сделал.
А потом оставалось только ждать. Слово мало-помалу таяло и наконец
исчезло совсем. Вот и все. Окружающий мир остался прежним, только
противоположная стена, неожиданно стала сжиматься, словно гармошка. С
кухни доносились равномерные шлепки, очевидно домовой разучивал брейк. И
Клоб уже хотел пойти и шугануть его, когда прозвенел звонок...
Почтальон смущенно переминался с копыта на копыто и вырезанные на
роговице магические слова "адидас" вспыхивали алмазной пылью.
- Мне? - спросил Клоб.
- Так, - почтальон порылся в объемистой сумке, задумчиво причесал
поросший кучеря
...Закладка в соц.сетях
