Жанр: Биография
Биография
...жал Гитаевич.
- Много со шрамами было, товарищ Гитаевич. Я и сам со шрамом, -
продолжал Сергей. - Мне динамит нужен. Взрывсельпром не дает. Говорит,
Москву запрашивать надо. А если вы напишете, то даст. Ваш дом отдыха - наш
шеф. Вы отдыхаете, значит, вы тоже шеф.
- Какой динамит? Какие шефы? - с раздражением и беспокойством
переспросил Гитаевич. - И откуда ты на мою голову свалился? Я выкупался,
иду, читаю стихи, а он вдруг: дело... динамит... шефы... Ну, что у тебя
такое? Наверное, какая-нибудь ерунда?
- Дело ерундовое, - согласился Сергей и рассказал все, что ему было
нужно.
Окончилось тем, что Гитаевич поморщился, взял протянутую ему бумагу,
карандаш, что-то написал и передал Сергею.
- Возьми, - грубовато сказал он. - От тебя не отстанешь.
- Ваша школа, товарищ Гитаевич, - ответил Сергей и, спрятав бумагу,
добавил: - Знавал я на Украине одного комиссара дивизии, которого однажды
командующий на гауптвахту посадил. Иначе, говорит, этот не отстанет.
Прищурив под дымчатыми стеклами узкие строгие глаза, Гитаевич взглянул
искоса и насмешливо, как бы подбадривая Сергея: ну, дескать, продолжай,
продолжай. Но Сергей теперь и сам неспроста посматривал на Гитаевича и молча
доставал из портсигара папиросу.
- Так посадил, говоришь? - неожиданно веселым, но все тем же каркающим
голосом спросил Гитаевич, и, взяв Сергея за руку, он дружески хлопнул его по
плечу. - Давно это было, Сергей, - уже тише добавил он.
- Давно, товарищ Гитаевич.
- Так ты теперь не в армии?
- Инженер. Командир запаса.
- Почему же, Сережа, ты инженер? Я что-то не припоминаю, чтобы у тебя
какие-нибудь инженерские задатки были... Постой, куда же ты? - спросил
Гитаевич, увидав, что Сергей поднимается и застегивает полевую сумку. - Да,
у тебя динамит. Ну, когда выберешь свободное время, заходи. Только заходи
без всякого дела. Пойдем к морю, выкупаемся, поговорим. Ты один? - глядя в
лицо Сергея и почему-то тише и ласковей, спросил Гитаевич.
- Один. То есть нас двое - я и Алька, - ответил Сергей. - Двое, я и
сын, - повторил он и замолчал.
- Ну, до свиданья, - сказал Гитаевич, который, по-видимому, что-то
хотел сказать или о чем-то спросить, но раздумал - не сказал и не спросил, а
только крепче, чем обыкновенно, пожал протянутую ему руку.
Чтобы сократить путь к озеру, Сергей взял наперерез через тропку, но,
еще не доезжая до перевала, он вспомнил, что позабыл заехать в лагерь и
заказать машину на Севастополь.
Досадуя на свою оплошность и опасаясь, как бы машину не угнали в другое
место, он остановил усталого коня.
Тропинка была глухая, заросшая травою и засыпанная мелкими камнями.
Неподалеку торчали остатки маленькой старинной крепости с развалившейся
башенкой, на обломках которой густо разросся низкорослый кудрявый кустарник.
Конь насторожил уши - на тропку из-за кустов выскочили два мальчугана. Один
из них держал палку, к концу которой была привязана обыкновенная стеариновая
свеча, а другой тащил большой клубок тонкой бечевки.
Столкнувшись с незнакомым человеком, оба они смутились.
- Из лагеря? - спросил Сергей. - А ну-ка, подите сюда!
- Из лагеря, - хмуро и неохотно ответил тот, который был повыше,
стараясь спрятать за спину палку со свечой. - Мы гуляли.
- Вот что, - сказал Сергей. - Вы потом погуляете, а сейчас я вам дам
записку. Тащите ее во весь дух к начальнику лагеря и скажите: пусть через
час приготовит мне машину на Севастополь.
Пока он писал, оба мальчугана переглянулись, и старший успокоенно
кивнул младшему.
Догадавшись, что встретившийся человек ни в чем плохом их не
подозревает, они охотно приняли записку и поспешно скрылись в кустарнике.
В горах на месте катастрофы вода разлилась широко. Над низовым
кустарником, пронзительно чирикая, носились встревоженные пичужки. Сухие
травы, стебли, рыжая пухлая пена - все это плавало и кружилось на
поверхности мутной воды.
- Много вынули? - спросил Сергей у бригадира Шалимова, который ругался
по-татарски с маленьким сухощавым землекопом.
- А не мерил еще, - медленно выговаривая русские слова, ответил
Шалимов. - Кубометров десять, должно быть, вынули.
- Мало, - сказал Сергей. - Плохо работаешь, Шалимов.
- Грунт тяжелый, - равнодушно ответил Шалимов, - не земля, а камень.
- Ну, камень! До камня еще далеко. Смотри, Шалимов, беда будет. Зальет
второй участок, и оставим мы ребят без воды.
- Как можно без воды? - согласился Шалимов. - Пить нету, обед варить
нету, ванну делать нету, цветы поливать нету. Как можно без воды? - разведя
руками, закончил он и невозмутимо сел на камень, собираясь вступить в
длинный и благодушный разговор.
- Плохо, Сергей Алексеевич! - крикнул запыхавшийся десятник Дягилев. -
Вы посмотрите на выемку - так и рвет со дна, так и рвет! И откуда такая
силища? Это не ключ, а сама подземная речка.
- Видел, - ответил Сергей. - До утра продержимся.
- Ой ли продержимся, Сергей Алексеевич?
- Надо продержаться.
Сергей приказал: как только обнажится каменная гряда, поставить бурить
скважины, а землекопов перебросить рыть канаву к другой небольшой впадине,
которая могла оттянуть воду и задержать перелив еще на три-четыре часа.
- Дягилев, - сказал он напоследок, - я вернусь ночью, к рассвету. Ты
отвечаешь. Да не ругайтесь вы с Шалимовым, а работайте. Как ни приду, или
Шалимов на тебя жалуется, или ты на Шалимова. С рабочими за прошлую
десятидневку рассчитались?
- Давно уже, Сергей Алексеевич. Это еще по старой ведомости, до вашего
приезда, прежним техником подписана была.
- Вы потом покажите мне все эти ведомости, - сказал Сергей. - Я поехал.
Возле Ялты хлынул грозовой ливень. Это задержало машину на два часа:
шофер был вынужден уменьшить скорость, потому что на крутых поворотах
скользкой дороги машину сильно заносило. В Севастополь они прибыли только в
восемь вечера. Понадобились долгие телефонные звонки, понадобилось
вмешательство секретаря райкома и даже коменданта города для того, чтобы
получить пропуск и открыть уже запечатанные склады Взрывсельпрома.
И, когда небольшой, но тяжелый ящик был осторожно погружен на машину,
стрелка часов уже подходила к половине одиннадцатого.
Луна сквозь сплошные черные тучи не обозначалась даже слабым просветом.
Скрылись очертания горных вершин. Растворились в темноте рощи, сады, поля,
виноградники, и только полоса широкого ровного шоссе, как бы расплавленного
ослепительным светом автомобильных фар, сверкала влажной желтоватой
белизной.
- Ну, давай! - подбадривающе сказал Сергей, усаживаясь рядом с шофером.
- Ночь темная, а дорога длинная.
Только теперь, сидя на кожаных подушках вздрагивающего автомобиля,
Сергей почувствовал, что он сильно устал. Запахнув плащ и крепче надвинув
фуражку, он закрыл глаза. И так в полусне, только по собачьему лаю да по
кудахтанью распуганных кур угадывая проносящиеся мимо поселки и деревушки,
сидел он долго и молча.
Ра-а! Ра-а-а!.. - звонко и тревожно гудел сигнал, и машину плавно
покачивало на бесчисленных крутых поворотах.
Дорога забирала в горы.
И эта непроницаемая, беззвездная тьма, и этот свежий и влажный ветер,
приглушенный собачий лай, запах сена и спелого винограда напомнили Сергею
что-то радостное, но очень молодое и очень далекое.
И вот почему-то пылал костер. Тихо звеня уздечками, тут же рядом
ворочались разномастные кони.
Ра-а-а!.. - звонко гудела машина, взлетая в гору все круче и круче.
Темные кони, вороные и каурые, были невидимы, но один, белогривый,
маленький и смешной Пегашка, вскинув короткую морду, поднял длинные уши,
настороженно прислушиваясь к неразгаданному шуму.
- Это мой конь! - сказал Сергей, поднимаясь от костра и тренькая
звонкими шпорами.
- Да, - согласился начальник заставы, - эта худая, недобитая скотина -
твой конь. Но что это шумит впереди на дороге?
- Хорошо! Посмотрим! - гневно крикнул Сергей и вскочил на Пегашку,
который сразу же оказался самым лучшим конем в этой разбитой, но смелой
армии.
- Плохо! - крикнул ему вдогонку умный, осторожный начальник заставы. -
Это тревога, это белые.
И тотчас же погас костер, лязгнули расхваченные винтовки, а изменник
Каплаухов тайно разорвал партийный билет.
- Это беженцы! - крикнул возвратившийся Сергей. - Это не белые, а
просто беженцы. Их много, целый табор.
И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв
проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая
хлебом беженских мальчишек и девочек, которые смотрели на них огромными
доверчивыми глазами.
- Это мой конь! - гордо сказал Сергей, показывая ребятишкам на
маленького белогривого Пегашку. - Это очень хороший конь.
Но глупые ребятишки не понимали и молча жадно грызли черный хлеб.
- Это хороший конь! - гневно и нетерпеливо повторил Сергей и посмотрел
на глупых ребятишек недобрыми глазами.
- Хороший конь, - слегка картавя, звонко повторила по-русски худенькая,
стройная девчонка, вздрагивавшая под рваной и яркой шалью. - И конь хороший,
и сам ты хороший.
Ра-а-а!.. - заревела машина, и Сергей решил: "Стоп! Довольно. Теперь
пора просыпаться".
Но глаза не открывались.
"Довольно!" - с тревогой подумал он, потому что хороший сон уже круто и
упрямо сворачивал туда, где было темно, тревожно и опасно.
Но тут его крепко качнуло, машина остановилась, и шофер громко сказал:
- Есть! Закурим. Это Байдары.
- Байдары... - машинально повторил Сергей и открыл глаза.
Машина стояла на самой высокой точке перевала. Запутавшиеся в горах
тучи остались позади. Далеко под ногами в кипарисовой черноте спало все
южное побережье.
Кругом было тихо и спокойно. Сон прошел. Они закурили и быстро
помчались вперед, потому что было уже далеко за полночь.
Проснувшись, Натка увидела Альку.
Алька стоял, открыв коробку, и удивлялся тому, что она пуста.
- Это ты открыла или они сами повылазили? - спросил Алька, показывая на
коробку.
- Это я нечаянно, - созналась Натка. - Я открыла и даже испугалась.
- Они не кусаются, - успокоил ее Алька. - Они только прыгают. И ты
очень испугалась?
- Очень испугалась, - к великому удовольствию Альки, подтвердила Натка
и потащила его в умывальную комнату.
- Алька, - спросила Натка, когда, умывшись, вышли они на террасу, -
скажи мне, пожалуйста, что ты за человек?
- Человек? - удивленно переспросил Алька. - Ну, просто человек. Я да
папа. - И, серьезно поглядев на нее, он спросил: - А ты что за человек? Я
тебя узнаю. Это ты с нами в вагоне ехала.
- Алька, - спросила Натка, - почему это ты да папа? А почему ваша мама
не приехала?
- Мамы нет, - ответил Алька.
И Натка пожалела о том, что задала этот неосторожный вопрос.
- Мамы нет, - повторил Алька, и Натке показалось, что, подозревая ее в
чем-то, он посмотрел на нее недоверчиво и почти враждебно.
- Алька, - быстро сказала Натка, поднимая его на руки и показывая на
море, - посмотри, какой быстрый, большой корабль.
- Это сторожевое судно, - ответил Алька. - Я его видел еще вчера.
- Почему сторожевое? Может быть, обыкновенное?
- Это сторожевое. Ты не спорь. Так мне папа сказал, а он лучше тебя
знает.
В этот день готовились к первому лагерному костру, и Натка повела Альку
к октябрятам.
На лужайке босой пионер Василюк, забравшись на спину согнувшегося
Баранкина, учил легонькую и ловкую башкирку Эмине вспрыгивать на плечи с
развернутым красным флагом.
- Ты не так прыгаешь, Эмка, - терпеливо повторял Василюк. - Ты когда
прыгнешь, то стой спокойно, а не дрыгай ногами. Ты дрыгнешь - я колыхнусь, и
полетим мы с тобой прямо Баранкину на голову. Эх, ты! Ну, и как мне с тобой
сговориться? - огорчился он, увидав, что Эмине не понимает ни слова. - Ну
ладно, беги. Потом Юлай придет, он уж тебе по-вашему объяснит.
Эмине спрыгнула и, заметив Альку, остановилась и с любопытством
разглядывала этого маленького, незнакомого ей человека.
- Пионер? - смело спросила она, указывая на его красный галстук.
- Пионер, - ответил Алька и протянул ей цветную картинку с мчавшимся
всадником. - Это белый, - хитро прищуриваясь и указывая пальцем на всадника,
попробовал обмануть ее Алька. - Это белый. Это царь.
- Это красный, - еще хитрее улыбнувшись, ответила Эмине. - Это
Буденный.
- Это белый, - настойчиво повторил Алька, указывая на саблю. Вот сабля.
- Это красный, - твердо повторила Эмине, указывая на серую папаху. -
Вот звезда!
И, рассмеявшись, оба очень довольные, что хорошо поняли друг друга, они
вприпрыжку понеслись к кустам, откуда доносилось нестройное пение октябрят.
Проводив Альку к октябрятам, Натка повернула я сосновой роще и
натолкнулась на звеньевого третьего звена Иоську. В одной руке Иоська тащил
что-то длинное, свернутое в трубочку, а в другой - маленький, крепко
завязанный узелок.
- Ты откуда? Куда?
- В клуб бегал, - быстро и неохотно ответил Иоська, подпрыгивая и
увертливо пряча узелок за спину. - В клуб за плакатами. Мы сейчас рассказ
будем читать о танках.
- Иоська, - удивилась Натка, - почему же это о танках, когда у тебя
сегодня по плану не танки, а памятка пионеру-автодоровцу?
- Памятку потом. Мы сегодня с купанья шли - глядим, четыре танка
ползут. Интересно! Я скорей в библиотеку. Давай, думаю, сегодня, пока
интересно, будем читать о танках.
- Ну ладно, Иоська. Это хорошо. А что это ты в узелке за спиной
прячешь?
- Это? Это орехи, - с отчаянием заговорил Иоська, еще нетерпеливей
подпрыгивая и отскакивая от Натки. - Это я такую игру придумал. Мне
инструктор написал семь вопросов о танках. Ну вот, кто угадает, а кто не
угадает...
- Да ты хоть скажи, откуда орехи-то взял?
Но тут увертливый Иоська подпрыгнул так высоко, как будто бы камни
очень сильно прижгли ему голые пятки, и, замотав головой, не дожидаясь
расспросов, он юркнул в кусты.
...Из-за подготовки к костру перепутались и разорвались все звенья.
Певцы ушли в хоровой кружок, гимнасты - на спортивную площадку, танцоры - в
клуб. И, пользуясь этой веселой суматохой, никем не замеченные, двое ребят
скрылись потихоньку из лагеря.
Добравшись по глухой тропке до развалин маленькой крепости, они
вытащили клубок тонкой бечевы и огарок стеариновой свечки. Раздвигая заросли
густой душистой полыни, они пробрались к небольшой черной дыре у подножия
дряхлой башенки.
Ярко жгло полуденное солнце, и от этого пахнувшее сыростью отверстие
казалось еще более черным и загадочным.
- А что, если у нас бечевы не хватит, тогда как? - спросил Владик,
привязывая свечку к концу длинной палки. - А что, если вдруг под ногами
обрыв? Я, знаешь, Толька, где-то читал такое, что вот идешь... идешь
подземным ходом, вдруг - бац, и летишь ты в пропасть. А внизу, в этой
пропасти, разные гадюки... змеи...
- Какие еще змеи? - переспросил Толька, поглядывая на сырую черную
дыру. - И что ты, Владик, всегда какую-нибудь ерунду придумаешь? То тебе
порошком натереться, то тебе змеи. Ты лучше бы свечку покрепче привязал, а
то слетит свечка, вот тебе и будут змеи.
- А что, Толька, - обматывая свечку, задумчиво продолжал Владик, - а
что, если мы спустимся, вдруг обвалится башня и останемся мы с тобой
запертыми в подземных ходах? Я где-то тоже такое читал. Сначала они свечи
поели, потом башмаки, потом ремни, а потом, кажется, и друг друга сожрали.
Очень интересная книга.
- И что ты, Владик, всегда какую-то ерунду читаешь? - совсем уже унылым
голосом спросил Толька и опять покосился на черную дыру.
- Лезем! - оборвал его Владик. - Мало ли что я говорю! Это я тебя,
дурака, дразню.
Он зажег свечу и осторожно спустил ноги на покатый каменистый вход.
Толька, держа в руках клубок с разматывающейся бечевой, полез вслед за
ним.
Потихоньку ощупывая каждый камешек, они прошли метров пять. Здесь ход
круто сворачивал направо. Оглянувшись еще раз на просвет, они решительно
повернули вправо. Но, к своему разочарованию, они очутились в небольшом
затхлом подвальчике, заваленном мусором и щебнем. Никакого подземного хода
не было.
- Тоже крепость! - рассердился Толька. - А все, Владик, ты. Полезем да
полезем. Ну, вот тебе и полезли. Идем лучше назад, а то я ногой в какую-то
дрянь наступил.
Они выбрались из погреба и, цепляясь за уступы, залезли на поросшую
кустами башенку. Отсюда было видно море - огромное и пустынное.
Опустившись на траву, ребята притихли и, щурясь от солнца, лежали долго
и молча.
- Толька! - спросил вдруг Владик, и, как всегда, когда он придумывал
что-нибудь интересное, глаза его заблестели. - А что, Толька, если бы
налетели аэропланы, надвинулись танки, орудия, собрались бы белые со всего
света, и разбили бы они Красную Армию, и поставили бы они все по-старому? Мы
бы с тобой тогда как?
- Еще что! - равнодушно ответил Толька, который уже привык к странным
фантазиям своего товарища.
- И разбили бы они Красную Армию, - упрямо и дерзко продолжал Владик, -
перевешали бы коммунистов, перекидали бы в тюрьмы комсомольцев, разогнали бы
всех пионеров, тогда бы мы с тобой как?
- Еще что! - уже с раздражением повторил Толька, потому что даже он,
привыкший к выдумкам Владика, нашел эти слова очень уж оскорбительными и
невероятными. - Так бы наши им и поддались! Ты знаешь, какая у нас Красная
Армия? У нас советская... На весь мир. У нас у самих танки. Глупый ты,
дурак. И сам ты все знаешь, а сам нарочно спрашивает, спрашивает...
Толька покраснел и, презрительно фыркнув, отвернулся от Владика.
- Ну и пусть глупый! Пусть знаю, - спокойнее продолжал Владик. - Ну, а
если бы? Тогда бы мы с тобой как?
- Тогда бы и придумали, - вздохнул Толька.
- Что там придумывать? - быстро заговорил Владик. - Ушли бы мы с тобой
в горы, в леса. Собрали бы отряд, и всю жизнь, до самой смерти, нападали бы
мы на белых и не изменили, не сдались бы никогда. Никогда! - повторил он,
прищуривая блестящие серые глаза.
Это становилось интересным. Толька приподнялся на локтях и повернулся к
Владику.
- Так бы всю жизнь одни и прожили в лесах? - спросил он, подвигаясь
поближе.
- Зачем одни? Иногда бы мы с тобой переодевались и пробирались
потихоньку в город за приказами. Потом к рабочим. Ведь всех рабочих они все
равно не перевешают. Кто же тогда работать будет - сами буржуи, что ли?
Потом во время восстания бросились бы все мы к городу, грохнули бы бомбами в
полицию, в белогвардейский штаб, в ворота тюрьмы, во дворцы к генералам, к
губернаторам. Смелее, товарищи! Пусть грохает.
- Что-то уж очень много грохает! - засомневался Толька. - Так, пожалуй,
и все дома закачаются.
- Пусть качаются, - ответил Владик. - Так им и надо.
- Тише, Владик! - зашипел вдруг Толька и стиснул локоть товарища. -
Смотри, Владик, кто это?
Из-за кустов вышел незнакомый чернобородый человек.
В руках он держал что-то продолговатое, завернутое в бумагу.
По-видимому, он очень торопился. Оглядываясь по сторонам, он постоял
некоторое время не двигаясь, потом уверенно раздвинул кустарники и исчез в
черной дыре, из которой еще только совсем недавно выбрались ребятишки.
Не позже чем через пять-шесть минут он вылез обратно и поспешно скрылся
в кустах.
Озадаченные ребята молча переглянулись, потихоньку соскользнули вниз и,
осторожно пригибаясь, выскочили на тропку.
Здесь-то и встретили они возвращавшегося от Гитаевича Сергея, который и
приказал им передать записку начальнику лагеря.
- Ты знаешь, где мой папа? - спросил Алька, перед тем как лечь спать. -
У него случилась какая-то беда. Он сел на коня и уехал в горы.
Алька подумал, повертелся под одеялом и неожиданно спросил:
- А у тебя, Натка, случалась когда-нибудь беда?
- Нет, не случалась, - не совсем уверенно ответила Натка. - А у тебя,
Алька?
- У меня? - Алька запнулся. - А у меня, Натка, очень, очень большая
случилась. Только я тебе про нее не сейчас расскажу.
"У него умерла мать", - почему-то подумала Натка, и, чтобы он не
вспоминал об этом, она села на край кровати и рассказала ему смешную историю
о толстой кошке, которую обманул хитрый заяц.
- Спи, Алька, - сказала Натка, закончив рассказ. - Уже поздно.
Но Альке что-то не спалось.
- Ну, расскажи мне сам что-нибудь, - попросила Натка. - Расскажи
какую-нибудь историю.
- Я не знаю истории, - подумав, ответил Алька. - Я знаю одну сказку.
Очень хорошая сказка. Только это не такая... не про кошек и не про зайцев.
Это военная, смелая сказка.
- Расскажи мне, Алька, смелую военную сказку, - попросила Натка, и,
потушив свет, она подсела к нему поближе.
Тогда, усевшись на подушку, Алька рассказал ей сказку про гордого
Мальчиша-Кибальчиша, про измену, про твердое слово и про неразгаданную
Военную Тайну.
Потом он уснул, но Натка долго еще ворочалась, обдумывая эту странную
Алькину сказку.
Было уже очень поздно, когда далекий, но сильный гул ворвался в
открытое настежь окно, как будто бы ударили в море залпом могучие, тяжелые
батареи.
Натка вздрогнула, но тут же вспомнила, что еще с вечера всех вожатых
предупредили, что если ночью в горах будут взрывы, то пусть не пугаются -
это так надо.
Она быстро прошла в палату.
Однако набегавшиеся за день ребята продолжали крепко спать, и только
трое или четверо подняли головы, испуганно прислушиваясь к непонятному
грохоту. Успокоив их, Натка пошла к себе. Распахнув дверь, она увидела, что,
ухватившись за спинку кровати, Алька стоит на подушке и смотрит широко
открытыми, но еще сонными глазами.
- Что это? - спросил он тревожным полушепотом.
- Спи, Алька, спи! - быстро ответила Натка, укладывая его в постель. -
Это ничего... Это твой папа поправляет беду.
- А, папа... - уже закрывая глаза, с улыбкой повторил Алька и почти
тотчас же заснул.
Ребята-октябрята были самым дружным народом в отряде. Держались они
всегда стайкой: петь так петь, играть так играть. Даже реву задавали они и
то не поодиночке, а сразу целым хором, как это было на днях, когда их не
взяли на экскурсию в горы.
К полудню Натка увела их на поляну, к сосновой роще, потому что
звеньевой октябрят Роза Ковалева была в этот день помощником дежурного по
лагерю.
Едва только Натка опустилась на траву, как октябрята с криком бросились
занимать места поближе и быстро раскинулись вокруг нее веселой босоногой
звездочкой.
- Расскажи, Натка!
- Почитай, Натка!
- Покажи картинки!
- Спой, Натка! - на все голоса закричали октябрята, протягивая ей
книжки, картинки и даже неизвестно для чего подсовывая прорванный барабан и
сломанное чучело полинялой бесхвостой птицы.
- Расскажи, Натка, интересное, - попросил обиженно октябренок
Карасиков. - А то вчера Роза обещала рассказать интересное, а сама
рассказала, как мыть руки да чистить зубы. Разве же это интересное?
- Расскажи, Натка, сказку, - попросила синеглазая девчурка и виновато
улыбнулась.
- Сказку? - задумалась Натка. - Я что-то не знаю сказок. Или нет... я
расскажу вам Алькину сказку. Можно? - спросила она у насторожившегося Альки.
- Можно, - позволил Алька, горделиво посматривая на притихших октябрят.
- Я расскажу Алькину сказку своими словами. А если я что-нибудь
позабыла или скажу не так, то пусть он меня поправит. Ну вот, слушайте!
В те дальние-дальние годы, когда только что отгремела по всей стране
война, жил да был Мальчиш-Кибальчиш.
В ту пору далеко прогнала Красная Армия белые войска проклятых
буржуинов, и тихо стало на тех широких полях, на зеленых лугах, где рожь
росла, где гречиха цвела, где среди густых садов да вишневых кустов стоял
домишко, в котором жил Мальчиш, по прозванию Кибальчиш, да отец Мальчиша, да
старший брат Мальчиша, а матери у них не было.
Отец работает - сено косит. Брат работает - сено возит. Да и сам
Мальчиш то отцу, то брату помогает или просто с другими мальчишами прыгает
да балуется.
Гоп!.. Гоп!.. Хорошо! Не визжат пули, не грохают снаряды, не горят
деревни. Не надо от пуль на пол ложиться, не надо от снарядов в погреба
прятаться, не надо от пожаров в лес бежать. Нечего буржуинов бояться. Некому
в пояс кланяться. Живи да работай - хорошая жизнь!
Вот однажды - дело к вечеру - вышел Мальчиш-Кибальчиш на крыльцо.
Смотрит он - небо ясное, ветер теплый, солнце к ночи за Черные Горы садится.
И все бы хорошо, да что-то нехорошо. Слышится Мальчишу, будто то ли что-то
гремит, то ли что-то стучит. Чудится Мальчишу, будто пахнет ветер не цветами
с садов, не медом с лугов, а пахнет ветер то ли дымом с пожаров, то ли
порохом с разрывов. Сказал он отцу, а отец усталый пришел.
- Что ты? - говорит он Мальчишу. - Это дальние грозы гремят за Черными
Горами. Это пастухи дымят кострами за Синей Рекой, стада пасут да ужин
варят. Иди, Мальчиш, и спи спокойно.
Ушел Мальчиш. Лег спать. Но не спится ему - ну, никак не засыпается.
Вдруг слышит он на улице топот, у окон - стук. Глянул Мальчиш-Кибальчиш, и
видит он, стоит у окна всадник. Конь - вороной, сабля - светлая, папаха -
серая, а звезда - красная.
- Эй, вставайте! - крикнул всадник. - Пришла беда, откуда не ждали.
Напал на нас из-за Черных Гор проклятый буржуин. Опять уже свистят пули,
опять уже рвутся снаряды. Бьются с буржуинами наши отряды, и мчатся гонцы
звать на помощь далекую Красную Армию.
Так сказал эти тревожные слова краснозвездный всадник и умчался прочь.
А отец Мальчиша подошел к стене, снял винтовку, закинул сумку и надел
патронташ.
-
...Закладка в соц.сетях
