Жанр: Биография
Биография
... то, о чем они говорили,
уже не касалось ее. Горин слушал, не зная, как быть. Никакой Кант не
задавал ему столь сложной задачи. То есть объяснение, конечно, было, даже
не одно, но что толку! Понятно, родители знали девочку лучше, очевидно,
они были правы во всем, нельзя же верить в очевидную дичь, и если бы не
его, Горина, проклятая привычка к всеохватности и всепроверке...
- Ладно, - он откашлялся, чтобы выждать время и наконец решиться. - Вот
пакость! Кстати, кто, кроме вас, сюда еще заглядывает?
- Никто, - сказала она чуть удивленно. - Ребят я предупредила, а
взрослые сюда и так не ходят, зачем!
Действительно, зачем! Праздный вопрос! Мы сами избегаем тех мест, где
вот так похозяйничали. Только дети снуют повсюду, только они везде находят
что-то привлекательное и создают свой, отдельный от взрослых, мир.
- Так! Где же этих "проволок" больше всего?
- Ой! - она снова уцепилась за его руку. - Не надо...
"Не надо", потому что она боялась за него? Или опасалась проверки своих
фантазий? Горин заколебался. Гипотез, которые могли объяснить ее рассказ,
было три, и все, кроме одной, не лезли ни в какие ворота. А
правдоподобную, ту же самую, что избрали родители, подтверждать не
хотелось. Особенно когда на тебя смотрит гордая и упрямая малышка, которая
только что доверила тебе свой мир. Тот странный, для взрослого
труднопостижимый мир, в котором осколок стекла становится звездой, у
тряпичной куклы взаправду болит животик, все превращается во все, глухая
тень бурьяна оказывается преддверием сказочного леса, а проволока...
Но даже если тут не все фантазия, попробуй-ка, отличи! Неважно, что
девочка говорит искренне, что для нее все правда. "Разве в моем детстве, -
спросил себя Горин, - не было времени, когда я не сомневался, что коряга в
саду - живая, а небо - медное? А почему медное, этого мне вся мудрость
науки не смогла объяснить".
- Надо разобраться, - осторожно сказал он. - Ведь что-то сюда может
забрести! Такой же, как я, новичок... А тебя не окажется рядом.
Кажется, довод подействовал. Пальцы отпустили руку. Девочка глядела
вопросительно, словно ждала чего-то, может быть, еще каких-то слов. Кивнув
ей, он скорым уверенным шагом поднялся на бугор. Как бы там ни было,
проверить не мешает.
Всюду рос цепкий бурьян, гуще в ямах, пореже на склонах, и там, где он
не прикрывал глинистые оплывы, почва уже дышала сухим печным зноем. Нигде
не было ничего особенного. Глаз уколол звездчатый блеск двух-трех осколков
спектролита, в дальней яме истлевал распотрошенный блок полихордового
движителя, матово синели пятна когда-то пролитого тиопсина. Носком ботинка
Горин поддел какую-то ржавую железяку. Скукой веяло от этого места, и было
тихо тишиной запустения.
Внезапно к отброшенной им тени бесшумно подкатилась другая, тоненькая.
Горин обернулся в досаде.
- Ты здесь зачем? Я, кажется...
- Во-первых, вы ни словечком не запретили, - ее глаза смотрели
обиженно, с вызовом, даже зло. - Во-вторых, вы так ходите...
Угадав его намерение, она отпрянула.
- Не словите! Думаете, я ничегошеньки не понимаю?
Мысленно Горин обругай себя. Строго-настрого не запретив ей следовать
за собой, ом тем самым дал ей понять, что не верит в опасность. И шел он в
самом деле небрежно. И конечно, по мнению девочки, смотрел поверхностно.
Как папа. Она, несомненно, тотчас представила, как чужой дядя, которому
она доверилась, вынуждена была довериться, ничего не сыскав, станет
утешительно гладить ее по головке и противным голосом убеждать, что
фантазии все-таки надо отличать от реальности. Ее воображение живо
проиграло эту пытку. Что тут страх перед "проволоками"!
Теперь ее прогнать было нельзя, невозможно.
- Ты права, - Горин вздохнул. - Конечно, с тобой куда легче найти эту
дрянь. Но, понимаешь...
Он выразительно посмотрел на ее голые ноги.
- Ага! - сказала она, сразу все поняв и просияв. - Я думала, но это
ничего, я тихонечко, следом, и на меня не напрыгнут.
Однако не так уж и силен ее страх...
- Ладно, ладно, показывай, куда смотреть и что делать?
Снова ему показалось, что вспомнить детство не так уж трудно. Всего
несколько подсказок, и вот уже изменилась походка, он, крадучись, припадал
к земле, трава стала вровень с лицом, он кожей ощущал накаты тепла и
прохладу сырости, смотрел не в даль, как привык, не вообще, а видел
ближнее, массу мелочей, которые, приобретя другой облик, уже не были
недостойным внимания мусором. Тот же осколок спектролита поражал, когда
дальний, в травяных дебрях просверк вдруг выдавал его сходство с укромным
лесным озерком; синяя от тиопсина проплешина виделась сквозь бурьян
клочком опаленной пустыни, над которой маревом дрожал химический ток
испарений; когда же в чащобной неясности проступали контуры каких-то
машинных штуковин, то своею странностью они надолго задерживали взгляд,
который прежде равнодушно скользнул бы мимо. И как много диковинного
открывал сам бурьян! И сколько было повсюду мелкой, снующей, копошащейся,
прыгающей живности!
Философ, ведомый ребенком. Горин едва не рассмеялся при этой мысли. Ему
давно не было так интересно, вернее забавно. Он даже забыл о цели поиска,
да и была ли она? Теперешний взгляд на мир рассеял сомнения. Оставалось
лишь найти те самое "проволоки", найти и понять, какое их свойство так
напугало детскую душу. Впрочем, и тут не было загадки. Вокруг хватало
останков эмбриотехники, а эмбриотехника - это квазижизнь, полужизнь,
самосохраняющие себя киберы, что-то здесь могло двигаться само по себе,
шевелиться, как оторванный хвост ящерки, бессмысленно и, может быть,
долго. О, с таким миром, где, кроме живого и неживого, есть нечто третье,
дети былых времен не сталкивались! Много ли тут надо воображению? Одна
лишь возможность грядущих роботов и киберов в свое время пугала вполне
взрослых и мыслящих людей. Каким парадоксом все это обернулось сейчас и
здесь!
- Там... - выдохнула девочка. - Там!..
Горин быстро перевел взгляд туда, куда указывала ее рука. Сначала он
ничего не увидел. Затем... Что-то тонкое, темное вильнуло в траве и
скрылось.
- Видели, видели?..
Еще бы! Горин привычно унял было взметнувшийся сумбур мыслей. Конечно,
ему не померещилось! И на эмбриотехнику непохоже. Даже саморефлекторные
соузлия киберов, чьи обрывки могли здесь оказаться, даже они не способны
вести себя так, тем более мутировать в змееподобное существо. Правда, их
взаимодействие с иной средой при каталитическом, вполне возможно, влиянии
пролитых тут реактивов, кто ж это изучал... Никто, понятно, не изучал.
Нет, нет, все равно это близкий к абсурду допуск!
И явное нарушение краеугольного в науке "правила Оккама": нельзя
принимать маловероятное допущение, когда есть простое.
Жестом велев девочке поостеречься, Горин сделал несколько крадущихся
шагов. Все, увы, очень просто и паскудно в этой своей простоте.
Испакощенные места, какое бы солнце ни светило над ними, неизбежно
становятся особой экологической нишей и райским прибежищем не одного лишь
бурьяна: сюда могли, даже обязаны были стечься какие-то редкие, потому,
очевидно, еще незамеченные и, не исключено, зловредные твари...
Вольно или невольно поступаясь достигнутым, на миллиметр снижая
культуру своей деятельности, мы сами скликаем их к своему порогу. И тем
настойчивей, чем колоссальней наша мощь. Техника все одинаково возводит в
степень - и хорошее и дурное, и достижение и просчет.
Как ни внимательно смотрел теперь Горин, он едва не прошел мимо
"проволоки". Она (быть может, "оно"?) едва различалась в тени густого
бурьяна. Лишь смутное ощущение чего-то живого в этом свернувшемся клубке,
ощущение скорей инстинктивное, чем рассудочное, оспаривало мысль, что глаз
видит лишь свив какого-нибудь псевдонерва, а то и вовсе моток тонкого
кабеля. В неясности этого сплетения воображение одинаково спешило
различить и неотчетливый узор змеиной шкуры, и столь же сомнительный знак
заводской маркировки.
Существо? Мутант? Проволока? Горин нагнулся, чтобы разглядеть.
- Нельзя так, лицо!..
Все произошло в одно мгновение. Девочка вскрикнула, кинулась, чтобы
удержать, остеречь, и тут темное кольцо "проволоки" взвилось пружиной.
Горин отпрянул, хотел заслониться и заслонить, но было поздно: меж ним и
метнувшейся в лицо змейкой оказалась рука девочки.
Горин стремительно подхватил ее, падающую, побелевшую, не видя ничего,
кроме точечной ранки, ринулся к поселку, твердя, что это не яд, не может
быть ядом, а только шок, мчался к домам, словно вслед рушилось небо. Так,
в сущности, оно и было. "Да когда же, когда же кончится это!" - кричал в
нем ужас, и он сам не знал, к чему это относится - к кажущейся
бесконечности бега или и чему-то еще.
Дмитрий Биленкин
ЗЕМНЫЕ ПРИМАНКИ
Краткая хроника одного фантастического события
2.42 по западноевропейскому (поясному) времени
6.42 по московскому.
Обязанностью Симона было следить за небом, что этот затянутый в
форму сын почтенных родителей из Коммантри и делал.
Беззвучный, как взмах кошачьей лапы, фосфорический луч обходил
экран радара. Озарялось пустое пространство неба, вспыхивали уступы
далеких Альп, ярусы туч, которые сгустились над Роной, близкие вершины
Божоле и Юры. Затем изображение таяло, пока его снова не оживлял
фосфорический луч. Бодрствование и дремота сменялись на экране, не
уступая и не побеждая друг друга.
В любое время дня и ночи все пространство над Францией, над
Европой, над большей частью неспокойного мира вот так просматривалось
километр за километром. Спали Лондон и Нью-Йорк, просыпались Каир и
Хельсинки, бодрствовали Токио и Сидней, а радарные импульсы, то
расходясь, то скрещиваясь, пронизывали небо, и сотни людей,
разделенные океанами и континентами, одинаково, хотя и с разными
целями, вглядывались в экраны, которые их деды сочли бы
фантастическим, а прадеды - магическим зеркалом мира.
Смена Симона Эвре подходила к концу. Блаженно клонило в сон, и
Симон нацедил из термоса последние капли кофе. Потом закурил "Галуаз",
затянулся так, что запершило в горле. Будто протертое наждаком
сознание ожило, и на мгновение Симон увидел себя, как на картинке
модного журнала: подтянутый военный, сидя чуть небрежно, но со
стальным взором в глазах, одиноко и бессонно охраняет покой любимой
родины. А где-то в уютной спальне, разметавшись на простынях, спит его
черноволосая подруга.
Светящейся точкой по экрану прополз рейсовый Рим - Лондон. Симон
привычно зарегистрировал его появление, как он регистрировал появление
всех воздушных объектов, откуда и куда бы они ни шли. Рейсовый его не
интересовал. То, что возникло в пространстве по графику, его не должно
было волновать. Летают и пусть себе летают - дозволено.
Иногда Симон представлял пассажиров такого вот лайнера, которые
видят вокруг пустыни неба и даже не подозревают, сколько глаз
провожает их полет. Пожалуй, он был бы не прочь поменяться с ними
местами. Точно на глянцевом снимке перед ним возник авиасалон, ряды
кресел, он сам в одном из этих кресел, красивая стюардесса, которая с
интимной улыбкой протягивает ему запотевший бокал, а он, мужественный,
загорелый, широко улыбается ей в ответ.
Рейсовый ушел с экрана. Грозовые тучи медленно отступали к
Авиньону. Симон сладко потянулся, зевнул да так и застыл с
полураскрытым ртом.
Импульсы возникли внезапно, будто по экрану хлестнула пулеметная
очередь. Рука Симона дернулась к телефону. Но мозг остудил панику.
Догадки неслись вскачь, обгоняя друг друга. "Неисправность аппаратуры?
Ракеты? Электромагнитные возмущения?.."
Луч плавно совершил оборот. Всплески не исчезли с экрана, а только
сместились. "Это какая же у них скорость!.." - ошалело подумал Симон,
испытывая жгучее желание немедленно доложить начальству. Но опыт,
давний опыт солдата, подсказывающий, что если можно, то лучше с
начальством дела не иметь, удержал его и на этот раз.
Новый оборот луча высветил всплески куда слабей. Симон перевел
дыхание, как игрок после удачного блефа. Липкими пальцами расстегнул
клапан кармана и извлек оттуда новую сигарету. Сердце стучало, как
поршень гоночного автомобиля.
Минуту спустя всплески окончательно исчезли, "картинка" приняла
прежний вид.
"Духи" - электромагнитные возмущения - будь они трижды неладны!
Сколько раз они сбивали операторов с толку, сколько раз из-за них
поднималась ложная тревога! Хорош он был бы со своим паническим
докладом! Нет уж: если ты сам не бережешь свои нервы, то никто не
побережет их за тебя.
7.20 по московскому времени.
С потревоженного кустарника ссыпались капли ночного дождя. Коротко
прошуршав, окропили плащ, брызнули на стекла очков. Погребный сумрак
подлеска, земля с палым листом смазались и помутнели.
Не задерживая шага, Джегин сдернул очки. Мокрая завеса исчезла, но
мир не стал четче. Доставая платок и локтем отводя ветки, Джегин
продолжал идти туда, где неясный просвет обещал просеку.
Объемна и насыщенна всякая минута жизни. Джегин видел размытый
мир, неуверенно щурился, ибо, когда близорукий снимает очки, он видит
мир не так, как в очках, и не так, как без очков. Одновременно сапог,
запнувшись, рванул травяную петлю. Одновременно за шиворот скатилась
капля, а голову пришлось резко наклонить, чтобы уберечь лицо. В то же
время рука с заминкой продолжала тянуть сбившийся в глубине кармана
платок, плечо перекосилось и напряглось, чтобы удержать ремень
двустволки, и все это вызвало в Джегине мимолетное раздражение.
Думал же он о том, куда запропастился его напарник. И о том,
почему холодит пальцы левой ноги - уж не прохудился ли сапог? По
какой-то ассоциации мелькнула мысль о жене, которая не одобряла охоту
или, верней, то, что она понимала под этим словом. А грибной запах,
когда Джегин наклонился, вызвал беглое сожаление об упущенных маслятах
и белых. И над всем брало верх азартное ожидание охоты, чувство
свободы от обременительных забот повседневности. Но еще глубже
скрывалась едкая тоска стареющего человека, который замечает
медленный, из года в год, упадок сил, желаний, надежд и в душе готов
на шальной поступок, лишь бы тот вернул ощущение молодости. Такой была
последняя минута жизни Павла Игнатовича Джегина.
8.50 по московскому времени.
В высокие окна Центральной диспетчерской ЕЭС смотрело набрякшее
влагой небо. Дождь, не переставая, лил дождь, косые струи били в
стекла и светящийся огнями просторный зал с огромной, во всю стену
схемой энергохозяйства страны, пультом посередине казался похожим на
рубку исполинского, рассекающего океанское ненастье лайнера.
Загадочные для постороннего, как клинопись, значки на схеме были
знакомы дежурному диспетчеру не хуже, чем таблица умножения школьному
учителю арифметики. А нужный переключатель на пульте он мог найти с
завязанными глазами, спросонья, в бреду, когда угодно и мгновенно. Но
он не делал никаких резких движений. Наоборот, час за часом, смена за
сменой он сидел в кресле, иногда обменивался по телефону короткими
фразами с людьми на другом конце провода, только по делу,
исключительно по делу, и снова сидел. Сидел, выполнял положенную
работу скучновато, внешне спокойно - и ждал того, что, быть может,
никогда не случится, во всяком случае, не должно случиться. Чем бы
диспетчер ни занимался, он помнил о возможности непредвиденного
события, и это было частью его служебного долга - помнить. А также
ждать - всегда, постоянно, с готовностью пожарного, который отвечает
не за дом, не за квартал, даже не за город, а за все хозяйство сразу.
Каждое слово диспетчера записывалось на магнитофон.
Сидя здесь, он, как в волшебном зеркале, видел то, чего никто не
видел. Бессонными глазами он следил за движением утра. С Тихого океана
катился рассвет, и миллионы сибиряков, оглушенные звоном будильников,
вставали, потягивались, включали лампочки, кофеварки, электробритвы. И
все это отражалось здесь - едва уловимым шевелением стрелок, микронным
сдвигом на графике. Оживали лифты, спешили пригородные электрички,
ускорялся пульс городского транспорта, распахивались заводские ворота,
и тотчас электростанции принимали на себя возросшую нагрузку, ручейки
энергии поворачивали на восток, энергосистема, как люди, разминала
мускулы.
А рассвет тем временем переваливал за Урал, и в Европе повторялось
то же самое.
Час "пик" для системы наступал позже, когда работала уже вся
страна. И то, как она работала - ритмично или нет, - тоже было видно
диспетчеру. Вечером же, не глядя в телевизор, он мог точно сказать,
интересными или скучными были вечерние передачи. Более того, он был
обязан предвидеть, какими они окажутся, чтобы лучше сманеврировать
мощностями, потоками, агрегатами. Всем служащим был памятен переполох,
когда весенним днем 1961 года, в разгар работы, и без того высокий пик
потребления внезапно и, казалось бы, беспричинно пошел вверх. Ибо в
космос поднялся первый человек, и повсюду моментально оказались
включенными все радиоприемники и телевизоры. Что стало бы в этот миг с
системой, если бы нагрузка исчерпала резерв?
Диспетчер встал еще в сумерках, среди сотен таких же служащих
долго трясся в автобусе, потом в метро. Дождь пропитал пальто сырым
запахом, резко бил в лицо, играл зонтиком, бросал под ноги жухлые
листья, и, еще подходя к зданию, диспетчер думал о коклюше у ребенка,
о том, что после работы предстоит профсоюзное собрание, о том, что не
худо бы починить складной зонтик, механизм которого то и дело
отказывает в самый неподходящий момент, и о том, как еще месяц назад
славно грело солнце в Крыму. Теперь ни этих забот, ни этих мыслей не
было и в помине; он привычно отрешился от них еще на пороге зала.
Вместе с напарником он отвечал за исправность шедевра технического
гения - грандиозную, изумительно сложную систему, которая пульсировала
миллионами незримых и послушных молний, перемещая их с одного края
Земли на другой.
Сегодня все было спокойно, как обычно, как надо. Кривая
потребления соответствовала расчетной, волжские гидроэлектростанции,
как утром положено, слали энергию на восток, водохранилища благодаря
дождям были переполнены, что облегчало любой непредусмотренный маневр.
Раскинувшаяся на треть Евразии система жила нормальной жизнью.
11.15 по московскому времени.
Сержант милиции молча курил. Врач разминал затекшую поясницу.
Единственный свидетель того, что было, - коротенький человек в
ватнике, зачем-то мял шапку, с тоской заглядывая в лицо сержанта и
суетливо топтался на месте. В листьях мокро шуршал ветер. Глухо гудели
уходящие вдаль провода высоковольтки.
Труп был прикрыт плащом. Из-под плаща высовывалась рука, в пальцах
которой до сих пор были зажаты очки. Поодаль лежала двустволка.
Все, что положено, было сделано. Осмотрено место, допрошен
свидетель, определена причина смерти. Однако все трое могли сказать
кое-что сверх того, что уже было сказано, но не решались сказать.
Врача мучили сомнения. Все указывало, что смерть наступила от
поражения током, но была одна непонятная деталь: на левой стороне лица
погибшего отпечаталось нечто вроде елочки. Подобные "оттиски" иногда
возникают на теле при ударе молнии. Но, насколько врач помнил, цвет их
никогда не был зеленым. Уверенность врача не была полной, поскольку он
никогда не сталкивался с таким видом смерти, а литература по этому
вопросу... Ну, это был слишком специальный вопрос, далекий от
повседневных забот поселкового врача.
В остальном картина была ясной. Так стоило ли говорить о
сомнениях, запутывать тех, кто полагался на его знания?
Для сержанта картина тоже была ясной, однако и его терзали
сомнения. Только они были куда более вескими, чем у врача. Осмотр,
показания свидетеля позволяли точно восстановить картину. Погибший
миновал кустарник, который отделял его от просеки, и сразу, с ходу,
даже не успев надеть очки, выпалил. Его приятель, который отстал в
этот момент метров на сто, слышал выстрел, а затем крик: "Бо-о-льно!"
Когда он подбежал к Джегину, все было уже кончено.
Ладно, промазал. От этого не умирают. Что же произошло мгновение
спустя? Молнии из этих низких, волглых облаков быть не могло. А если
бы даже она ударила, то свидетель-то не глухой... Нет, молния
исключена. Тогда утечка из высоковольтки? Допустим. Почему же
свидетеля, который минуту спустя оказался на том же месте, даже не
тряхнуло? Не могла же молния ни с того ни с сего полыхнуть с проводов!
Да и погибший стоял не под проводами, а далеко в стороне. Что же
прикажете писать?
"Интлиенция ржавых гвоздей!" - витиевато и непонятно выругался про
себя сержант. Надо же было отвести душу!
А свидетель, чувства которого были потрясены до основания, замирал
от страха. Он не сказал о том, что видел в момент, когда раздался
крик. Его бы сочли сумасшедшим! Кто же поверит, что он видел... или
ему показалось, что он видит... как в просвете ветвей мелькнула
распластанная в воздухе... черная шаль! Черная и одновременно
прозрачная. Такого просто не бывает, очевидно, ему померещилось.
Прилив крови к голове, испуг от крика... Да, да...
- Подхватывай, - скомандовал сержант.
Они взяли труп Джегина и понесли. Они несли его бережно, хотя
теперь это не имело никакого значения.
1.20 по калифорнийскому времени
12.20 по московскому.
Самолет РВ-91, выполняя задание, пересек береговую линию штата
Калифорния. Позади осталась темная гладь океана. Огоньки поселков,
отчетливо видимые сквозь толщу ночного воздуха, плыли теперь, сменяя
друг друга.
РВ-91 был битком набит электронной аппаратурой, куда более
дорогостоящей, чем содержимое иного банковского сейфа. С ней работали
два оператора. Один из них - Джон Воравка - был фаталистом и настолько
верил в предопределенность будущего, что никакое событие не могло его
удивить или вывести из равновесия. Маленький худой Вальтер Тухшерер
был человеком другого склада. Сейчас он думал о том, как славно он
выспится на базе и как славно потом проведет время - в баре, где
грохочет музыка, где тебя поминутно хлопают по плечу знакомые и где
после доброй порции выпивки сизый воздух становится опаловым, а лица
девушек прекрасными.
От мечтаний его оторвал сигнал с правого борта, который вскоре
переместился на нос, пересек курс самолета и стал пеленговаться с
левого борта. Вальтер Тухшерер привычно определил параметры сигнала:
частота 2995 мегагерц, длительность импульса - две микросекунды,
частота качания луча антенны на источник - четыре цикла в минуту,
поляризация поля вертикальная.
- Наземный локатор, а?
- Похоже, - отозвался Воравка.
- Чертовски быстро изменился пеленг на источник, ты не находишь?
- Что есть, то есть.
- Барахлит он, что ли? У этих гражданских встречается такое
старье, ой, ой!
- Бывает.
- Или это спецлокатор.
- Тоже возможно.
Оба умолкли, ибо тема была исчерпана. Они и заговорили только
потому, что уж больно усыпляюще гудели моторы.
Минуту спустя сигнал исчез, а еще через минуту оба и думать о нем
забыли. Самолет мерно продолжал пожирать пространство.
Командиру корабля Уолту Дикки не надо было бороться со сном. Он
принадлежал к той редкой породе людей, которую психологи называют
"совами". Ночью такие люди не испытывают потребность в сне, чего
нельзя сказать о дневных часах. Уолт, вероятно, поразился бы, узнав,
что это качество наследственное, что род его прямиком идет от ночных
сторожей обезьяньего стада. Ему это свойство доставляло одни
неприятности, так как наша цивилизация, в сущности, дневная
цивилизация, и к "совам" она немилостива. Все же Уолт стал тем, кем
хотел быть - летчиком. Частые ночные полеты, которые он, к
удовольствию товарищей, с готовностью брал на себя, оказались
нечаянным подарком судьбы.
Полетным заданием был предусмотрен разворот на восток в районе
городов Карсон-Сити и Рино, после чего предстояла работа по подавлению
помехами наземной локационной станции. До этого момента у командира
корабля, равно как и у второго пилота, никаких особых дел не было.
Непохожесть Уолта делала его восприимчивым к посторонним мыслям.
Иногда, вот как сейчас, он остро чувствовал свое одиночество. Звук его
самолета вкрадывается в ночной сон тысяч людей там, внизу. Он их
никогда не увидит, как и они его. Взаимно они друг для друга вроде
символов. Он может только догадываться, как они живут, работают,
любят, развлекаются, глотают наркотики или шепчут нежные слова. Он сам
по себе, они сами по себе, меж ними расстояние, как между звездами в
небе. Что же в таком случае значит великое и прекрасное понятие -
страна? Благодатная, огромная, еще недавно, казалось, богом избранная,
а сегодня неуверенная в себе, в своих идеалах, путях и целях? К
худшему это или к лучшему, что страна потеряла веру в свою
непогрешимость?
Уолт подумал об Экзюпери, книги которого знал наизусть. Часто Уолт
задавал себе вопрос, почему он не видит мир так же глубо
...Закладка в соц.сетях
