Жанр: Биография
Биография
Дмитрий Биленкин
Рассказы:адский модерн.
бремя человеческое.
Весенние лужи.
Вечный свет.
Видящий нас.
Во всех вселенных.
Время сменяющихся лиц.
Время тукина.
все образы мира.
Гениальный дом.
Гол в свои ворота.
Голубой янтарь.
город и волк.
Гость из времени.
Грозная звезда.
Давать и брать.
Давление жизни.
Двое и знак.
Демоны тевтобургского замка.
Догнать орла.
долгое ожидание.
Дыра в стене.
если знать.
Загадка века.
Зажги свет в доме своем.
Запрет.
Зачем.
Звездный аквариум.
Здесь водятся проволоки.
земные приманки.
Исключение из правил.
Ледниковая драма.
Не будьте мистиком!
Создан, чтобы летать.
Дмитрий Биленкин
Адский модерн
Степан Порфирьевич Демин - мужчина лет пятидесяти с тусклым взглядом
и мышиной сединой в волосах - был изрядной сволочью. Неудивительно, что в
один прекрасный день к нему явился дьявол.
Адский чиновник был в отличном немнущемся костюме из синтетики, белой
нейлоновой рубашке с серебристым галстуком-плетенкой. В когтистых лапах он
держал элегантный портфель "атташе", а в клыках у него дымилась
заграничная сигарета "Кэмел".
- Вами совершено ровно тридцать три подлости, - любезно сообщил он
Демину. - Ввиду этого мы уполномочены забрать вашу душу.
- Позвольте? - возмутился Демин. - Насколько мне известно, лимит
подлости...
- Совершенно верно. Но не далее как месяц назад адское управление
срезало лимит ровно вдвое.
- Но это же беззаконие! Произвол!
- И снова вы совершенно правы: беззаконие. Во многих частях света
беззаконие нынче в моде. Фашистские перевороты, попрание конституции,
всякие там хунты... Да что говорить! Ад старается идти в ногу с прогрессом
вообще и со злодейством в частности.
- Могли бы предупредить...
- Ну что вы! Тогда это уже не было бы чистым произволом. Понимаете?
Дьявол ласково улыбнулся и сел, поигрывая хвостом. Демин удрученно
кивнул, но внезапно его осенила какая-то мысль.
- Ваш документик, пожалуйста.
Дьявол небрежно швырнул на стол свое удостоверение личности.
Демин надел очки, пощупал корочки, сверил дьявольское рыло с
изображением на фотографии, колупнул ногтем адскую печать и со вздохом
вернул удостоверение.
- Теперь я хотел бы ознакомиться с правилами изъятия души, - сказал
он, тяжело глядя сквозь очки.
- Не беспокойтесь, они несложны. Во-первых...
- Не надо. У вас должна быть инструкция.
Дьявол кисло сморщился.
- Проклятая бюрократия! - пробормотал он. - Ведь наукой доказано,
что...
- Наука наукой, а бумага бумагой, - назидательно проговорил Демин. -
Почему я должен верить вам на слово? Не в моих это правилах. Надеюсь, и не
в адских тоже.
Дьявол смиренно наклонил голову и извлек из портфеля увесистый том,
на переплете которого пылало огненное слово: "Инструкция".
Степан Порфирьевич углубился в изучение. Посапывая от удовольствия,
он время от времени вопросительно вскидывал брови, благоговейно шевелил
губами и тщательнейшим образом вникал в текст. Его обычно тусклые глаза
сверкали, будто спрыснутые живой водой.
Скучающему дьяволу все это надоело, и он, бесцеремонно развалившись в
кресле, включил телевизор, где транслировался хоккей с шайбой. Хоккей его
так увлек, что он закурил две сигареты "Кэмел" сразу и увеличил звук до
предела.
- Вы мне мешаете, - скрипуче заметил Демин.
- И великолепно, - не поворачивая головы, отозвался дьявол. -
Трудности создаются затем, чтобы их преодолевать. Вы согласны?
Демин покосился на азартно подрагивающий хвост дьявола испепеляющим
взглядом, но снова погрузился в чтение.
- Да-а, - сказал он наконец, - толково составлено. А я-то думал, что
договор надо писать кровью.
- Устаревшее, крайне негигиеничное правило! - фыркнул дьявол. - Вот
вам бланк, заполняйте, и дело с концом.
Он даже не потрудился оторваться от телевизора - там истекали
последние минуты матча, а исход был все еще сомнителен. Нужный бланк сам
выпорхнул из портфеля и лег перед Деминым. Тот осторожно взял его
кончиками пальцев, придвинул чернильницу и неразборчивым канцелярским
почерком заполнил графы. Едва он поставил число и подпись, как из портфеля
выскользнула большая круглая печать и с грохотом прихлопнула документ.
Запахло чем-то адским.
- Мне как, уже собираться? - осведомился Демин.
- Помолчите! - рявкнул дьявол, бурно аплодируя решающей шайбе.
Выключив телевизор, он с просветлевшим рылом обернулся к своей
жертве.
- Ну что, заполнили? Великолепно. Так, так, все по форме... Люблю
иметь дело с образованными грешниками. - Острием ногтя он размашисто
поставил визу. - Сейчас мигом слетаю в ад, зарегистрирую договор и... Да
вы не расстраивайтесь, старина! Все вы потерянное поколение, как сказал
Хемингуэй. Всем вам жариться на сковородке... простите, в инфракрасной
духовке. Се ля ви!
Он помахал договором, захлопнув портфель и со словами: "Не
беспокойтесь, муки у нас организованы по последнему слову психоанализа!" -
испарился.
Минуту спустя он возник снова.
- Вот что, старина, - сказал он небрежно. - Договорчик придется
переписать.
- Это еще почему? - встрепенулся Демин.
- Вы заполнили бланк чернилами. Нельзя чернилами, да к тому же еще
фиолетовыми. Только шариковой ручкой, а еще лучше - фломастером. Наш ад,
повторяю, неукоснительно следует прогрессу вообще и прогрессу канцелярской
техники в частности. Перепишите.
- Не буду, - твердо сказал Демин.
- То есть как это не будете?
- А вот так. Не Хэмингуэем надо было увлекаться или там еще другим
каким модерном, а следить за правильным ходом делопроизводства.
- Но, но, - неуверенно проговорил дьявол. - Лимит вашей подлости
исчерпан, и потому...
- И потому, молодой человек, договор, однажды завизированный
уполномоченным преисподней, в случае установления впоследствии
несоответствия его с утвержденным образцом, чему причиной было коварство
душеотдатчика, подлежит пересоставлению лишь с согласия последнего. Если
же такового согласия не будет, то душеотдатчик вступает с адом в новые
взаимоотношения, регламентированные параграфом "Вельзевул-117", из
которого следует, что данный душеотдатчик проходит уже не по разряду
"сволочей", а по разряду "гнусных гадин", которому соответствует удвоенный лимит подлогнусностей. Такова адская инструкция, с которой вам не мешало
бы ознакомиться получше.
Рога и копыта дьявола побледнели.
- Но это же формалистика... - прошептал он.
- За несоблюдение которой вы получите выговор. Так что сгиньте с моих
глаз немедленно. Инструкцией заклинаю... Раз...
- Послушайте! - завопил дьявол, скверно воняя серой. - Ваша подлость
взяла, но на будущее... Откуда, откуда вы взяли чернила?! Их же теперь не
сыщешь даже за бессмертие души...
- А я, молодой человек, некоторым образом - хе-хе! - консерватор.
Так-то оно, знаете ли, надежней.
Дмитрий Биленкин.
Бремя человеческое
Авт.сб. "Сила сильных". М., "Детская литература", 1986.
OCR spellcheck by HarryFan, 19 October 2000
"Надо же! - спеша за Телегиным по склону, удивился Рябцев. - Попал,
некоторым образом, в сказку, иду к говорящему волку, а в мыслях жара,
чушь, усталость и прочий бытовизм..."
Уж очень обыкновенным все было вокруг, таким, как всегда, как и сто, и
тысячу лет назад, и, верно, задолго до человека. В мглистом небе теплело
размытое солнце, под ногами вязко проседал рыжеватый, в хвое, песок;
лапчатые сосенки вынуждали лавировать в застойном воздухе косогора,
который испариной прохватывал тело. Удерживая дыхание, Рябцев стремился не
отстать от Телегина, чьи и в старости проворные ноги каким-то образом даже
не проминали песок, будто и не человек шел - лесной дух.
Наконец оба вскарабкались на гребень и по знаку Телегина присели под
корявой сосной. Здесь тянуло ветерком, мягким, но и в этой мягкости уже
прохладным, точно где-то в дороге он успел лизнуть стылый ледок. Рябцев
поспешил запахнуть куртку.
Открытая взгляду ширь темнела хвойными увалами, перемежаясь
желто-красными сполохами берез и осин, казалось, зряче дремала под неярким
небом. В светло сереющей дали мерцало одинокое, в мохнатой опушке, озерко.
С низовым накатом ветра в смолистую сушь воздуха струей врывался запах
грибной прели, и тело, совсем как в детстве, блаженно ловило все тайные
токи природы. Ни звука нигде, кроме шелеста ветвей, ни движения до самого
горизонта, будто двадцать первый век только приснился людям. С близкой
березы, кружась, слетал желтый лист.
- Где же хозяин? - рассеянно обводя взглядом дали, спросил Рябцев.
- А во-он, - неохотным движением руки Телегин показал на глухой
распадок. - Там его логово. Нас он, верно, уже заприметил. Подождем.
Заблудившийся муравей целился взбежать на колено. Рябцев смахнул его
небрежным щелчком, украдкой покосился на Телегина. Тот сидел не
шелохнувшись, будто врос, недвижно смотрел в пространство. Казалось, он
забыл о журналисте, целиком ушел в себя, точно первое в истории интервью
зверя было самым обычным или пустым делом. Отрешенный ветер ерошит седое
полукружье волос над круто выпуклым лбом, к голубым, уже чуть блеклым
глазам стянулись морщинки - и не ученый вовсе, сидит под сереньким небом
старичок, тот самый, из легенд, благостный пустынник, к руке которого
сходятся звери, слетаются небесные птицы...
"Вот так все возвращается на круги своя, - мельком подумал Рябцев. -
Это ты брось, - осадил он себя. - Выдумки твой пустынник. Просто время
такое, что легенды и сказки сбываются. Они и должны сбываться, мечта и
фантазия как-никак завязь дела, чему удивляться? Деды до ковра-самолета,
сиречь до реактивного лайнера, дожили, а я вот сейчас с волком пообщаюсь,
напишу об этом, и мир тихо ахнет... Нет, не ахнет, в том-то и дело, что не
ахнет. Обрадуется, поудивляется, но в общем примет за должное, ибо с
осуществлением фантазий все уже давно свыклись. Вот если бы они перестали
осуществляться, тогда поразились бы. Нарушение закона, все равно что масса
вдруг перестала бы переходить в энергию! А так... Ну ясно же, что животные
вроде волка как-то думают, об этом еще в девятнадцатом веке Энгельс писал.
Значит, можно улавливать электромагнитную динамику биотоков, декодировать
эту сложную (очень сложную, кто спорит!) путаницу, искать непонятным
символам соответствие, переводить их в звуки нормальной речи. "И молвил
волк человеческим голосом..." - через транслятор. Ну, наконец-то, скажет
человечество, наконец наука осилила речевой контакт с животными;
интересно, послушаем, что там у серого за душой...
И все-таки! Вот именно: все-таки..."
- Не посвистеть ли? - спросил Рябцев с улыбкой. - Что-то наш друг не
торопится.
- Зато мы торопимся. - Телегин резко выпрямился, колюче взглянул на
журналиста. - Он вам не песик! Верно, кругами ходит, присматривается, что
за гость.
- Каков хозяин, таков и гость, - с ходу отпарировал озадаченный
переменой тона Рябцев.
И тут же пожалел, что привычка не теряться перед словом взяла в нем
верх.
Но и Телегина, казалось, смутила внезапная суровость собственных слов.
- Серый - мужик серьезный, - сказал он, словно оправдываясь.
- Вы о нем - как о человеке...
Телегин снова нахмурился.
- Ну, если вы так поняли мои слова - забудьте. Не стоит раскачивать
древний маятник мысли.
- Маятник?
- Именно. Животных мы то уподобляли себе, то, наоборот, отвергали
всякое с ними душевное сходство. В этой плоскости мысль маятником и
ходила. А мир-то многомерен, значит, явление и истина о нем многомерны
тоже.
"Теперь он со мной, как с маленьким, - раздосадованно подумал Рябцев. -
Вот тебе и благостный старичок! Пороховой кремень".
Они знали друг друга едва ли час, потому что, встретив Рябцева у
границы заповедника, Телегин повел его прямо сюда и по дороге больше
отмалчивался. Теперешнее обострение разговора было на руку журналисту, ибо
ничто так не раскрывает собеседника, как противоречие его словам.
- То-то философ Энгельс, - сказал Рябцев не без ехидства, - оказался
куда проницательней сонма специалистов, которые и столетие спустя
отказывали животным во всяком умении мыслить!
Телегин слегка кивнул.
- "Ученые так близко подошли к храму науки, что не видят храма и ничего
не видят, кроме кирпича, к которому пришелся их нос". Знаете, чьи это
слова?
- Нет...
- Сказано Герценом. Метко сказано! Уперты носом... А что поделаешь! Я
вот говорю с вами, а мысли о волке. Почему не объявляется? Ведь что бы я
вам там ни говорил, а уверенность моя тает. Странно! Как всякий зверь, он
существо любопытное, к тому же вчера я не ответил на пару его вопросиков.
Подзадорил: мол, завтра придет знаток, вы... то есть, уж он-то все
объяснит.
- Ничего себе! - Рябцев фыркнул. - Не журналист, значит, интервьюирует
волка, а волк - журналиста! Край света... А если я не смогу ответить?
Вопросы-то хоть какие?
- Да простенькие, какие еще могут быть у волка? - Телегин усмехнулся. -
Когда и чем люди дерутся за самку...
- Что-о?!
- Вы разве не слышали о "брачных боях", "позе покорности"?
- Слышал, знаю...
- Тогда что же вас удивляет? Для волка это весьма существенный момент
жизни, вот его и интересует, как это бывает у людей.
- О господи!
- То-то, - удовлетворенно сказал Телегин. - А вы, похоже, думали, что
беседа с волком - так, забава, игра в одни ворота?
- Сдаюсь! - Рябцев рассмеялся. - М-да, все становится
сверхинтересным...
- Если бы только интересным... Себя мы всегда видели в своих зеркалах,
в чужом - ни разу. Я не из упрямства так долго отказывался оповещать всех
о наших работах. Сначала надо было кое в чем убедиться.
- Например?
- А если бы из глубин конкретной индивидуальности на нас глянула
родовая ненависть? Ведь сколько и как мы их истребляли!
- Ненависть заслуженная, мы бы ее пережили. Во имя истины, будущей
дружбы...
- Может быть, еще и братской любви? Во имя мечты, так сказать... -
Телегин вздохнул. - Мы опять скатились на плоскость. Любовь - ненависть...
Да уляжется волк подле ягненка... Оставим это. А что, если бы на нас
глянуло презрение?
- Презрение?!
- А, уже больней! Да, презрение. Презрение слабого к сильному, который
после всего былого ищет еще и дружбы.
- Вы шутите! Было столько примеров дружбы человека с...
- Конкретное науку интересует только как подход к общему. Впрочем,
успокойтесь. Все сказанное лишь дань необходимому скептицизму. У природы
свои законы: кто сильнее, тот и одолел, все естественно, никаких претензий
быть не может. А кто не вредит, тот либо безразличен, либо хорош... часто
в качестве пищи. И никаких вам гамлетовских терзаний и прочей достоевщины.
Так что можете спокойно глядеть волку в глаза.
- Не премину.
- Только, пожалуйста, не в упор. Животные этого не любят, а я как-то не
горю желанием возиться с оказанием первой помощи.
- Ах, даже так! Что ж, спасибо за своевременное предупреждение.
- Вот уже и пошутить нельзя... Кстати, мы, люди, тоже почему-то не
любим, когда нас разглядывают в упор. И в вас я этой манеры не заметил, а
то бы уже давно предупредил. Впрочем, волк все же мой друг.
- А, все-таки друг!
- Да, как у Экзюпери: мы в ответе за всех, кого приручили. Даже если
эта серая скотина подводит тебя перед лицом прессы. К сожалению, ждать
больше бесполезно. Идемте.
- Жаль, жаль...
- Не расстраивайтесь. Не появился сегодня, придет завтра. А чтобы
времени не терять, разыщем Машку. Лосиха, мысли у нее коровьи, но тоже,
знаете, любопытно.
Рябцев хотел сказать, что если он и огорчен, то не своей, а его,
Телегина, неудачей. Но промолчал, ибо таких, как Телегин, сочувствие могло
скорее обидеть.
- Что ж, пообщаюсь с парнокопытными! - сказал он весело. - А то все
"му!" да "му!" - ничего не пойму. Еще хорошо бы с гусями...
- Почему именно с гусями?
- Они же настойчиво беседуют с нами! "Га-гага!" - и тут же голову
набочок, глянет, словно ответа ждет, и опять что-то начинает тебе
втолковывать. Разве не так?
- Гм! Мы ведем опыты только с дикими.
Разговор затих сам собой. Они спустились с косогора, вышли на
травянистую дорогу, и березы закружили над ними легкую золотистую метель.
Под ногами мягко шуршал палый, нетленный лист. Светло было даже под
сумрачным пологом приступавших к дороге елей, торжественно и гулко
распахивался чуть слышно гудящий бор, где у подножия сосен земля прыскала
тугими маслятами. И горьковатым был воздух, и спокойствие обнимало
идущего, и вслед ему летело спадающее убранство леса. Глубоким дыханием
Рябцев пил щемящий настой осени, над ним и лесом расстилалось кроткое
небо, и суматоха дел, вся обширная круговерть погони за новостями земли и
космоса мельчала в его душе, подергивалась забвением, словно ее и не было
никогда, а всегда были только эти минуты, эта бесконечность движения,
красок, запахов, звуков жизни, это слияние с ней. С легким порывом ветра в
лицо порхнул багряный лист, влажно скользнул по щеке. "Вот оно, счастье, -
мелькнуло в мыслях. - И часов таких будет много, - додумалось тут же. -
Долгих часов разговора с теми, кто в этом живет, как мы жили когда-то".
В самом конце дороги открылась поляна, на ней бревенчатый домик, каких
Рябцев не видывал давно. Смолистые стены, казалось, источали свет, весело
смотрели умытые, явно из стекла, окна в переплете старинных рам, к
крылечку сбегались тропинки. Сразу за домом начиналась березовая опушка, а
слева и справа в небо мощно устремлялись сосны. И то, что некогда было
обычной чертой деревни, а затем стало музейной редкостью - такой вот домик
среди берез, - здесь выглядело необходимостью, созвучной и окружающему, и
делу, которое здесь делалось, и его хозяину. Всякое современное строение
смотрелось бы тут оскорблением вкуса, хотя, конечно, легко было
представить, каких затрат потребовала эта избушка, некогда едва ли не
бедняцкая, теперь же, когда никакой дворец не проблема, - роскошная, ибо
только в реставрационных мастерских еще поддерживались секреты древнего
плотницкого мастерства. И, глядя сейчас на дом, Рябцев преисполнился
уважением к своему веку, в котором экономика смогла дать вкусу главенство.
В сени он вошел, как в детство, хотя не только он сам, но и его прадеды
в избах не жили. Все равно, будто с пробуждением родовой памяти его
охватило чувство причастности к этим дышащим смолистым теплом стенам,
чувство домашнего покоя и уюта. Он даже поискал взглядом скамью с ведрами
и бадейкой, крюки с лошадиной сбруей, домотканый у двери половичок, но тут
же остановил себя: все это, разумеется, были заемные, из фильмов
почерпнутые, исторически, возможно, неточные образы. Они тут же
развеялись, едва Рябцев, следуя за Телегиным, переступил порог, ибо в
комнате ничего деревенского, конечно же, не было, а была обстановка самой
обычной лаборатории. Над вскрытым пультом колдовала девушка с дымящимся
паяльником в руках; при виде Телегина она порывисто вскочила.
- Что-то случилось, отец?
- С чего ты это взяла? - буркнул тот. - Знакомься: Рябцев.
- Ох, извините, не сразу заметила! - Она смешалась, и от Рябцева не
укрылась ни тревога ее первых слов, ни угрюмая досада телегинского ответа.
- Лада. Здравствуйте, рада вас видеть...
- Живым и невредимым? - испытующе пошутил Рябцев. Протянутая рука
девушки, как он и ожидал, оказалась крепкой. - Боялись, что меня съест
Серый Волк?
- Боялась, только наоборот. Это мой отец мог заморить вас до
волкоедства. И заморил, не так ли?
- Ну и надымила ты, дочка! - Телегин распахнул окно. - И зачем тебе эта
рухлядь - паяльник, когда есть молекулярный соединитель...
- От него в ушах звенит!
- Мутантка ты...
- От кого родилась, в того и уродилась.
- Тебе бы ручками, как язычком, работать... Хоть починила?
- Пока нет.
- Вот, а еще дерзишь.
- А как вам поговорилось с волком?
- Не удостоились аудиенции...
- А-а! Что я тебе говорила вчера?
- Брысь, ведьмачка! И чтобы обед был мигом. А после - ты слышишь? -
сгоняешь за Машкой. Сама, без всякой этой телепатии.
- Может, не надо?
- Надо.
- Хорошо, батя. Слушаю и повинуюсь.
Лада аккуратно сложила инструменты и вышла - стройный чертенок в
прожженном комбинезончике.
Телегин хмуро посмотрел ей вслед.
- Да, интуиции у девчонки - позавидуешь, - ответил он на невысказанный
Рябцевым вопрос. - Ведь предупреждала: не занимай сегодня гостя, вас то
есть, делами, прока не будет. Ну, а я, упрямый скептик, не послушался. И
вот, пожалуйста: волк не пришел, "голос бога" сломался.
- Голос...
- Радио, обычное радио! Просто дальняя связь. Но звери не любят, когда
из транслятора у них под ухом вдруг раздается наш голос, а человека нет.
Для них это противоестественно, как... Словом, вы понимаете. Но именно
сейчас "голос" был бы кстати.
- Ну, - улыбнулся Рябцев. - "Визит-эффект" - он и есть "визит-эффект".
Какую табуретку прикажете переставить? Ничего, как только я уберусь, все
придет в норму.
- Накладки - тоже норма, - без улыбки ответил Телегин. - Норма науки. И
жизни. Идемте обедать.
- Думаете, ваша дочь успела?
- Конечно.
Помыв руки, они прошли в смежную комнату, где на столе действительно
уже дымились щи, и, вдохнув этот запах, Рябцев сразу почувствовал зверский
голод. Едва они взялись за ложки, как снаружи проглянуло солнце. Неяркое,
оно просквозило березовую опушку, и свет рощицы заполнил столовую
золотистым сиянием, мягко пал на лицо Лады, которая успела переодеться в
льняное с вышивкой платье и сейчас менее всего напоминала сорванцалаборанта.
Она держалась оживленно, но в душе ее, казалось, таились задумчивость и грусть, что делало ее неуловимо похожей на васнецовскую
Аленушку. Возможно, тому причиной был свет осени, ибо грусть проступала,
когда взгляд девушки обращался к окну, за которым плавно кружилась и
падала желтая листва. Впрочем, это ей не мешало подшучивать над своими кулинарными талантами, что вызывало искренний протест Рябцева, и живо расспрашивать его о космосе, где она, как выяснилось, никогда не бывала.
- И я вас понимаю, - теплея от домашнего уюта, от красоты девушки и
красоты осени, возбужденно говорил Рябцев. - Что может быть лучше этого? -
он махнул в сторону окна.
- Ненастье. - Девушка усмехнулась и бросила взгляд на отца, который ел
с таким видом, будто коротал досадную задержку.
- Нет, нет и нет! Луна, Марс - это вечная неизменность однообразного
ритма, а тут всякое мгновение иное, и даже увядание - это жизнь, а не
смерть. В космосе и краски другие, все... Кругом абсолютная физикохимия,
чувствуешь себя моллюском, загнанным в скорлупу техники. Странно устроен
человек! К чему мы стремимся, как не к гармонии жизни, свободы, красоты и
покоя? Но вот же она, здесь, гармония-то... Даже с хищниками вы
устанавливаете лад. А мы все куда-то рвемся, что-то меняем, сами вносим в
мир беспокойство... Нет, нет, теперь, когда космос открыл нам свои
ресурсы, мертвое - мертвому, технике - техниково, пусть работает за
небесами. А дом есть дом. Близкое будущее цивилизации, уверен, здесь, в
диалектике осмысленного, на новом витке спирали, возвращения к земному,
извечному...
- Например, к чаепитию за фотонным самоваром, - вдруг подал голос
Телегин.
Лада прыснула:
- Ой, это идея! Надо сшить силиконовый кокошник!
- Помолчи, дочь. - Телегин обернулся к Рябцеву. - Пожалуйста, не
обижайтесь: наш заповедник на многих так действует. Вполне объяснимая
ностальгия. Тоска по родине, только утраченной уже не в пространстве, как
бывало, а во времени, чего не бывало никогда.
- Но это необходимая тоска! - В Рябцеве проснулся не только
профессионал, ценящий спор как рабочий инструмент. - Быть может,
спасительная! Ведь мы живем на стройке. На стройке! С двадцатого,
считайте, века. Ломка, стены падают, сегодня одно, завтра другое, пыль,
грохот, лязг. Необходимо, согласен. Но неуютно. И сколько можно?
Казалось, вопрос повис в воздухе.
- Я пыталась поговорить о прогрессе с волком, - наконец задумчиво
проговорила Лада. - Да, да, не смейтесь, сама знаю, что глупо... Конечно,
он ничего не понял. Ни-че-го-шеньки! Все равно он славный и умница.
Знаете, о чем я мечтаю? Прокатиться на сером. Как в сказке...
- Шалишь, красна девица, - отрезал Телегин. - Исследователь!
Допрыгаешься.
- Ну и пусть...
- Не дам. Запру и выпорю. Согласно домострою.
- Что так? - удивился Рябцев.
- Она знает.
Лада кивнула:
- Отец прав. Но чему быть, того не миновать.
- Не понимаю...
- Да что там... - Девушка коротко вздохнула. - Обычный принцип
дополнительности Бора. Я слишком влияю на объект исследования, потому что
их всех люблю. Ушастых, серых, копытных - всех. А этого нельзя.
- Любить нельзя? Да как же без этого?
- Все не так. - Телегин поморщился. - Не так просто. Без любви и травку
не вырастишь, и камень не уложишь - верно. А только камень надо
обтесывать, траву подстригать, волка... с ним-то как раз ничего этого не
надо. Но не получается любить не любя. Не выходит.
Он замолчал. Молчала и Лада, теперь совсем похожая на васнецовскую
девушку. Рябцев отвел взгляд. Репортерская профессия с ее поспешностью
сбора информации не способствует тонкому чувствованию, но сейчас до
Рябцева дошло, что его появление и расспросы, а возможно, не только это
всколыхнули в отце и дочери какую-то давнюю тревогу, которую оба прятали
от самих себя, как прячут мысль об ожидаемом впереди несчастье.
"Ничего не понимаю, - растерянно подумал он. - Мир, здоровье, успешная
работа - чего еще им надо для счастья?!"
Он посмотрел в окно, где сквозь березы все так же струился косой
золотистый свет и все так же бесшумно летел и кружился осенний лист.
- Пора звать Машку, - отрывисто сказал Телегин.
Девушка встала, но задержалась у окна, на мгновение как будто слилась с
сиянием вечера, со всем, что было красотой и покоем осени, ее усталой
нежностью.
- Не надо звать Машку, - сказала она внезапно. - Сама идет.
- Где? - сорвался с места Телегин, а за ним Рябцев, но среди оголяемых
ветром берез оба не увидели ничего, кроме прозрачной зыби теней и света.
- Она там, - тихо сказала девушка. - Ей еще надо дойти.
Губы добавили еще что-то неразличимое. И хотя, как прежде, вдали не
было ничего, Рябцеву показалось, что он слышит тяжелую поступь. Телегин
толчком распахнул окно. С шепотом берез ворвался ветер, прошелся по телу
холодком, но ничего этого Рябцев не ощутил: рядом было побледневшее лицо
девушки. Юное и тревожное, оно звало спрятать, укрыть, защитить - навсегда
и от любой напасти. Мучительным усилием Рябцев смял в себе этот порыв. Его
живший сейчас независимо от всего другого слух стал слухом девушки, и в
нем было то, что делало порыв нежности и необходимым, и невозможным, даже
если бы они были одни.
Неслышная поступь близилась.
Теперь увидел и глаз. Меж дальним белоствольем берез в теплоту света
вдвинулось темное, как бы на ходулях приподнятое тело, пропало в тени и
возникло опять - ближе. Очертания укрупнились. Животное брело тяжелым,
будто надломленным шагом, и полосы света скользили по мохнатой спине, тут
же скатываясь с крутого и мощного крупа. В такт шагам мерно подрагивала
склоненная голова.
Животное шло прямо к окнам, но глаза лосихи не глядели на людей, словно
их не было вовсе, и тем мрачней казалось это неотвратимое, отталкивающее
свет движение огромного темного тела, над которым легко и зыбко реяли
желтые листья. Один из них спланировал прямо на надетый, как ошейник,
транслятор и повис на нем бесцельным украшением осени.
Люди не говорили ни слова. Той же поступью лосиха приблизилась
вплотную, вытянула шею, точно намереваясь положить морду на подоконник, но
не сделала этого, замерла на своих мосластых ногах-ходулях. И тут Рябцев
вздрогнул - из недр транслятора грянул лишенный обычных интонаций голос:
- Человек, убей волка!
Плечо девушки прижалось к плечу Рябцева, и он почувствовал, как оно
дрожит.
- Машка... - едва слышно проговорил Телегин. - Маша, ты что?
- Человек, убей волка!
- Маша, родная, почему?
- Волк убил моего лосенка. Человек, убей волка!
Транслятор рубил слова: "...убил... моего... лосенка..." И этот
бесстрастный голос звучал в тишине вечера, как требование самой природы,
которая вдруг обрела дар слова. "Убей... убей... человек, убей..."
- Маша, послушай...
- Ты говорил: человек - друг. Волк убил лосенка. Человек, убей волка!
Она наконец подняла голову, и на людей глянули влажные, черные от тоски
глаза матери.
Лада бесшумно метнулась прочь, где-то гулко хлопнула дверь.
А голос не умолкал.
- Человек... друг... убей!..
Рябцев отступил на шаг, боком ударился о что-то.
- Хорошо, хорошо... - тяжело дыша, бормотал Телегин. - Ты подожди...
Неловко, будто заслоняясь, он запахнул окно. Все: и гаснущий в золоте
вечер, и лосиха-мать, и заговорившая ее голосом природа, - оказалось
отрезанным стеклянной преградой.
Телегин слепо нашарил стул, сел и лишь тогда повернул голову к Рябцеву.
- Получили свое? - спросил он без выражения. - Теперь разнесете по
свету? Не препятствую, разносите.
- Но как же так? - осторожно, словно у постели больного, спросил
Рябцев. - Что, что вы ей ответите?
- А что ей можно ответить? Что в природе для нас все равны, что и волк
нам друг, а если бы и не был другом, так что бы это меняло? Ничего.
В охвативших комнату сумерках Рябцев плохо видел выражение лица
Телегина, но, обостренное, оно сейчас показалось ему вырезанным из
твердого сухого корневища - так бесстрастно прозвучало последнее слово.
- Ничего? - переспросил он растерянно.
- Ничего, - последовал ответ. - Природа ни жестока, ни благостна, она
закономерна, и волки закономерно режут самых достижимых, то есть самых
слабых, и тем оздоравливают тот же лосиный род. Но что Машке лекция? Ее
детеныш был хилым, болезненным, заранее обреченным, но ей и этого не
объяснишь, ничего не поймет. Ни-че-го. Никогда. И не надо: она - мать.
- Так вы с самого начала ждали... Все это время...
- Естественно. Только человеку дано познать закон рода, многое
предвидеть в судьбе, это наша сила или, если хотите, бремя. Бедная Лада! -
Телегин покачал головой. - Лосенок был ее любимцем.
- Но она же могла...
- Защитить и сберечь? Могла! - Телегин вскочил, слова прорвались в нем
лавой. - Мы многое можем, даже замахнуться на закон природы можем! А долг
исследователя? Идет эксперимент. С дикими, не домашними существами. Чтобы
нас самих не смололи жернова еще неведомых нам законов природы, надо быть
холодно зоркими, бесстрашными, как... как сама природа.
- И жестокими.
- Бросьте, - устало отмахнулся Телегин. - Вы или не понимаете, или не
хотите понять, что еще хуже. Во что вы лезете со своим гуманизмом? Одной
жертвой больше, одной меньше, волны отбора перекатывают песчинки жизни,
кто их считает... Машка все скоро забудет, на то она и лосиха, мы же
сегодня узнали кое-что новое.
- Нет, это вы меня не поняли или не хотите понять. Опыт жесток к вам!
Экспериментатор влияет на объект, ха!.. А наоборот, не больше ли?
Лосиха-то, может, завтра забудет, а Лада... Мы в ответе за всех, кого
приручили, не так ли?
Телегин ничего не ответил. В темноте было слышно, как он шарит по
ящикам стола. Щелкнула зажигалка, язычок пламени, осветив лицо, коснулся
кончика сигареты.
- Мерзость и яд, - пыхнув дымом, проговорил Телегин. - Но в иные минуты
эта дрянная привычка человечества...
- Зря, - тихо сказал Рябцев. - Это не поможет.
- Верно. - Телегин поспешно затушил окурок. - А знаете что? Волк-то...
Теперь понятно, почему он не пришел.
- Думаете, совесть?
- Какая там совесть... А впрочем, не все же началось с человека...
Рябцев вышел.
В проклюнувшемся звездами сумраке он не сразу различил двоих. Но
смутное пятно, которое он сначала принял за белеющий ствол березы, слабо
шевельнулось, и он понял, что это Лада. Она то ли обнимала лосиху, то ли
взгляд просто не мог разделить их слитную тень, только обе стояли молча,
и, может быть, это молчание было полнее любого разговора.
Дмитрий Биленкин.
Весенние лужи
Журнал "Знание - сила", 1987, N 11.
OCR spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
Жизнь - это ожидание. Ждут все, всегда и всего, начиная с первых капель
материнского молока и кончая последней надеждой на исцеление. А меж этим
такое обилие всякого, что давно сосчитаны звезды нашей Галактики - и до
сих пор нет ответа, сколькими желаниями обременены наши души.
Чудо на этой ярмарке ожиданий - товар особый и неприметный. Кто
упомянет о нем наряду с любовью, успехом и даже удовольствием от
бифштекса? Но если вглядеться, то вера в чудо, желание чуда постоянны в
нас: вдруг, ну а вдруг... Правда, с возрастом копится разочарование. Где
они, эти всеозаряющие, невероятные, с неба падающие подарки судьбы? Не
считать же чудом шальной выигрыш в какой-нибудь лотерее! Вообще, оглядев
историю нашего рода, сможет ли кто-нибудь назвать пусть одно, самое
крохотное, зато несомненное чудо?
Странно все-таки устроен мир... В нас теплится неизбывная жажда чуда,
законы природы оставляют им место (вплоть до разрешения холодной воде
самопроизвольно вскипеть в обычном графине), а подлинные, беспримесные
чудеса, судя по всему, не случаются, ибо та же вода еще ни разу не
воспользовалась своим правом беспричинно взбурлить на глазах изумленной
публики, да и по канонам теории вероятностей столь нечаянная игра ее
молекул возможна лишь во временных пределах существования Вселенной, то
есть практически нигде и никогда, хотя, с другой стороны,
среднестатистически воде дозволено сбрендить таким образом в любой миг и в
любом месте. Хоть в этом графине!
Смешней и обидней всего, если при этом в комнате никого не окажется...
А если и окажется?
Наша история вам, конечно, известна, о ней упоминается даже в
учебниках. Но я расскажу о том, что не попало в научные публикации. И не
только потому, что здесь много личного и эмоционального, а то и другое
изгоняется из научных сообщений с тем же рвением, с каким в старину
изгоняли нечистую силу. Нет, дело не только в этом...
Задание у нас тогда было самое обычное: возле звезды, имеющей в силу
своей незначительности лишь порядковый номер, надлежало смонтировать
очередную вакуум-станцию. И заодно обследовать одну тамошнюю планетку, что
могло скрасить рутину и даже возвести нас на пьедестал первопроходцев,
если бы не два обстоятельства: во-первых, планета более всего походила на
обледенелый булыжник, а во-вторых, ее, хотя и бегло, уже обследовали.
Впрочем, мы и не гнались за лаврами. Изречение "Чудес не бывает!" давно
стало ходовым в нашей компании, а приучил к нему Василенко, у которого
бутерброд всегда падал маслом вниз, что побуждало его, качая головой и
подергивая вислый чумацкий ус, бранить "закон мировой подлости". Так и
привилось. Чудес не бывает! Мы поминали это заклинание, разыскивая всякие
куда-то подевавшиеся мелочи, которые "вот только что, не успел
отвернуться, были на месте", употребляли его, когда что-то не должное
ломаться ломалось и еще во множестве других случаев, то есть почти
каждодневно. Что за жизнь, если вдуматься: у меня десятки раз отлетали
пуговицы и, заметьте, всегда некстати, и хоть бы одна пришилась сама
собой! Нет, наш мир устроен настолько бездарно, что само собой
осуществляется лишь плохое, поэтому жить здесь трудно, а созидать - тем
более.
Хотя тем больше чести. Не с богами сражаешься - с поломками борешься,
пыль изгоняешь, второму началу термодинамики противостоишь. Лишь
творческое созидание удерживает жизнь от растекания болотом, где хорошо
одним только подонкам, и то лишь до тех пор, пока им есть на ком
паразитировать, пока они всех творящих не передушили. Правда, столь
известный философ, как Ирма Бреннер, утверждает - и многие женщины с ней
согласны, - что труднее всего просто жить, и как раз по этой причине
мужчины рвутся прочь от семейного очага ко всяким там звездам и поют
дифирамбы творчеству. Не знаю, не знаю, в молодости я, конечно же, счел
это мнение отрыжкой консерватизма, теперь я не столь категоричен...
Простите! Я заболтался, это, должно быть, старческое уже. Все-все,
перехожу к делу.
Пока мы возились с главным предприятием, то есть с вакуум-станцией,
работа шла как надо, без срывов и неожиданностей. Техника она техника и
есть: что автомобили клепать, что наши межзвездные станции ладить - были
бы опыт и мастерство, остальное приложится. Все поначалу и далее шло
гладко, хотя и несколько однообразно, ибо планета, повторяю, более всего
напоминала обледенелый булыжник, неизвестно зачем кружащийся в пустоте и
космическом мраке. Самое удручающее, что на этой оледенелости некогда
плескались океаны и, судя по палеонтологическим находкам, бурлила жизнь.
Но это было примерно миллиард лет назад, а ныне глаз видел лишь камень да
лед, лед да камень. Чаще всего спокойное, уныло прозрачное, словно
простерилизованное небо, морозы, хуже чем антарктические, ощущения
безотрадности - я понимаю первооткрывателей, которые даже не потрудились
как-нибудь назвать эту планету.
Верно, однако, замечено, что во всякой ночи есть свет и в любой пустыне
найдется оазис. Вечная, вот уже миллиард лет длящаяся на этой планете зима
раз в год сменялась близ экватора робким подобием весны, и мы это время
застали. Пригревало, в скалах стучала капель, их карнизы обрастали
хрустально звенящими сосульками. Весна, так похожая на земную! Трудно было
смотреть на нее равнодушно. Время пробуждения, время надежд, но каких? На
этой планете ничто не могло сбыться, весна здесь никогда не могла перейти
в лето, даже ручьи не успевали окрепнуть, ибо за мартом тут был неизбежен
декабрь; что печальней такой обреченной, ни для кого, ни для чего весны?
Даже Бхопал, наш капитан, чувствовал это несоответствие, хотя там, где он
родился и жил, всегда стояло лето. И невольно припоминалось, что если наша
планета хоть раз оденется в снежный саван, то этот покров уже никогда не
сойдет и на Земле станет так же мертвенно, как здесь...
И все-таки в этой обреченной весне была своя щемящая прелесть. Стояли
погожие дни, слабенькое чужое солнце светило и пригревало, как наше
мартовское, такое, знаете, задумчивое, легкой дымкой неба подернутое. И
так же звенела капель. И ярок белый повсюду снег. И дремотно голубели
прозрачные лужи. Иные разливались широко и покойно. Стоишь на берегу
такого озерца - ни ветерка, ни морщинки на водной глади, и черт знает что
переворачивается в душе!
Весна...
Время нас, как всегда, ограничивало, ритм был жесткий, иначе в работе,
тем более на краю света, нельзя. И все же мы поддались обаянию этой
грустной весны. Только так можно объяснить, что в тот день мы с Василенко
задержались на берегу обширнейшей лужи и, как последние рамапитеки,
просто-напросто созерцали природу окрест, то есть немножечко изменяли
своему долгу. Ученый-созерцатель! Похлеще разве что "монтажниксозерцатель",
а мы, пожалуй, в большей степени были инженерами и рабочими,
чем учеными, ибо, напомню, главным нашим заданием считалось не
дообследование никому в общем-то не нужной планетки, а установка вакуумстанции.
И все же в тот раз мы надолго впали в праздность, чего, правда,
лишь с роботами не бывает... Забыв о времени, мы топтались на берегу протаявшего озерца, млели среди спокойствия и безмятежности, стояли, будто завороженные чуть колышущимся отражением солнца в воде, платиновым оттуда светом и нечаянным, скупым, как ласка, припеком лучей чужого светила.
Говорят, вот с этого, то есть созерцания, вся наука и начиналась
когда-то. Но, честное слово, ничего натурфилософского в наших головах
тогда не было, мы просто стояли, щурясь на водную гладь, и наслаждались
чужой скоротечной весной.
И вдруг увидели это...
Непотревоженную гладь лужи прочертила слабенькая, углом расходящаяся
волна.
Всего-навсего! Каждый из нас сотни раз видел такие волны, ведь их
оставляет все движущееся по поверхности, будь то жук-плавунец или катер.
Но здесь нечему было двигаться, вот в чем штука...
Уже исчез всякий след волны, а наше пригревом и светом умиротворенное
сознание оставалось невозмутимым. Глаз видел, а до ума еще не дошло! Зато
потом...
То, что мы видели, было чудом или ошибкой восприятия, но ошибку наше
подсознание почему-то враз отмело. Не было никакой ошибки! Было чудо.
Такое огромное, беспримесное, восхитительное, что я пережил ни с чем не
сравнимый восторг ликующего потрясения, благодарности неизвестно кому или
чему.
Увы, это блаженное состояние длилось недолго. Само собой разумеется, мы
развили кипучую деятельность. По самой строгой, естественно, научной
методе, которую не описываю, поскольку уже не первое столетие она, можно
сказать, у нас в крови. Замечу, однако, что не будь ее, все так бы и
осталось непознанным, ужасно загадочным и чудесным, как это бывало гораздо
раньше и намного позже средневековья.
Впрочем, действовали мы столь же азартно, сколь и методично. Охота на
неведомое - самая увлекательная из охот! Все дети мира, столь любящие
дрызгаться в лужах, могли позавидовать нам. Мы по уши залезали в лужи,
вдоль и поперек тралили их глубины, осушали самые подозрительные - в
нетерпении, веря и не веря в успех, ведь как-никак мы ловили самое
настоящее чудо, ибо ничего самодвижущегося в этих лужах быть не могло.
Немыслимо! Конечно, не потому немыслимо, что вода ледяная, - для многих, в
том числе земных организмов, это самая благодать. Но кто мог резвиться в
столь недолговечной воде? Тем более на планете, где после естественной, а
может быть, технологической катастрофы (поди, через миллиард лет
разберись!) вода, воздух, почва и лед - все стало стерильным! Да и какой
организм мог существовать в одиночестве, вне и помимо себе подобных?!
Но углом расходящийся след на воде не померещился нам, вскоре мы его
снова увидели...
Наконец и сам виновник переполоха был схвачен! Им оказался треугольный,
совершенно плоский, размером с ноготь мизинца зеленоватый жучок, при
других обстоятельствах способный вызвать восторг лишь завзятого
энтомолога. Но тут! Обретя это чудо-юдо, мы почувствовали себя в сказочном
Зазеркалье, где березы летают, а жабы играют в футбол.
То ли, однако, нас ждало впереди! Вы когда-нибудь держали в руках чудо,
исследовали, препарировали его? При всей заманчивости это занятие, уверяю
вас, выявляет врожденную недотепистость человеческого ума, который,
приглядываясь к Вселенной (или к себе самому), различает, как правило,
одни лишь банальности, отчего столкновение с глубокими свойствами мира
опять же, как правило, повергает нас в шок. Первые же лабораторные анализы
существа оглушили нас известием, что наш якобы жучок исправно осуществляет
фотосинтез, то есть является эдаким самодвижущимся, целеустремленно
гребущим лапками травяным листиком!
Вдобавок он существовал в единственном числе. Не как одиночная особь,
понятно, - в лужах удалось найти и поймать еще несколько "жуколистиков",
но более в талых водах не было ничего - даже вирусов и бактерий. Своей
персоной наше чудо-юдо представляло всю биосферу, да оно и было ею!
Буквально, так как в организме "жуколиста" отыскались свои, домашние
микроорганизмы...
Существо - биосфера, вы представляете! Одно-единственное на планете!
Своеобразный "ноев ковчег", крохотный и недолговечный, тем не менее
уцелевший и странствующий добрый миллиард лет! К черту летели какие-то
биологические закономерности, а то и законы, ну и ладушки! Что нам законы,
без них чудесней...
Чудо пьянит, уж поверьте. Лишь Василенко тяжело переживал это попрание
основ, ведь он единственный среди нас был медико-биологом, и надлежащие
научные представления прочно въелись в его душу. Мы же экзаменов по
биологии не держали, тяжким трудом эти знания не оплачивали и, натурально,
чувствовали себя, как дорвавшиеся до праздничной свободы мальчишки, ведь в
глубине души - чего скрывать! - не очень-то мы любим законы природы,
поскольку видим в них ограничение собственной воли. Опять же не нас
тяготила ответственность; не нам, профанам, предстояло расхлебывать эту
кашу, не нам!
Зато и не наши имена будут высечены на скрижалях науки, ибо, согласно
правилам и традициям, наш друг мог назвать чудо-юдо своим именем, так,
чтобы отныне в веках торжественной латынью звучало какое-нибудь там
"насекоморастение Василенко". Тут призадумаешься. Как же так? Сидит
напротив твой старый приятель, теребит пышный ус, и знаешь ты его как
облупленного. Ну, славный малый, но звезд с неба никогда не хватал, пороха
не выдумает, и даже у той лужи задержался скорей я, чем он... А теперь!
Теперь за ним эпохальное открытие, он светило науки, и все благодаря
случаю, чуду, можно сказать... Да-а! Оно, конечно, "случай находит
подготовленного", но так же, как Василенко, и даже лучше, подготовлены
тысячи людей. Это что же, лотерея, выходит?
Впрочем, кто сказал, что объективно, вне человека существует какой-то
"закон справедливости"? Нет такого закона в природе, только мы поставили
перед собой эту цель; оттого, быть может, так тяжела к ней дорога.
Извините, я снова отвлекся...
Согласно методике, после кропотливого описания и исследования надлежало
сравнить морфологические и прочие признаки чуда-юда со свойствами всех
известных земных и неземных существ. Это важнейшее правило системного
анализа и вообще научного подхода к явлениям жизни, ведь без такой
операции даже самоочевидный как будто факт (солнце всходит и заходит, к
примеру) еще не факт, а воздушный шарик, ибо прав, трижды прав безымянный
остроумец двадцатого века, который провозгласил: "Дайте мне два факта, и я
проведу через них сколько угодно прямых!"
Стоит, однако, заметить, что в том добром старом двадцатом веке
упомянутая операция системного сопоставления могла, чего доброго, отнять у
человека полжизни. Теперь же Василенко всего-навсего требовалось ввести
признаки уникума в бортовой компьютер, где наряду с прочим хранились
данные не только о всех букашках и травках, слонах и тахоргах, но даже о
несуществующих гномах. А далее сравнение шло автоматом: сиди и попивай
кофеек!
Эх, что бы сказал Линней. И даже Николай Вавилов.
Василенко так не терпелось завершить дело, что он даже не вышел к
обеду, хотя дежурным поваром в тот день был сам капитан и, следовательно,
на второе ожидались его фирменные шкваронки.
Теперь вообразите. После трудов праведных и благозавершенных, чудес
восхитительных и волнующих вы мирно вкушаете отличнейший суп, капитан уже
вносит на огромном блюде ароматные шкваронки, и в эту чревоугодную минуту
вдруг распахивается дверь, к вам - усы дыбом! - врывается Василенко и
ошалело выпаливает:
- Щитень!!!
Нервы у нас тренированные, но привскочили все, а один бедняга даже чуть
супом не поперхнулся.
Первым, как и положено, пришел в себя капитан.
- Милай, - окоротил он его, - люди обедают, а ты их наукой
обкладываешь... Сам ты после этого щитень, вот что!
Внушение, однако, произвело не совсем то действие, на которое
рассчитывал капитан. Василенко вздрогнул, обмяк, но свой бред не оставил.
- Братцы, - жалобно проскулил он, - вы меня, конечно, простите, но это
же щитень, обычный, только, понятно, метаморфизированный щитень!.. Щитень,
и ничего более!!!
Тут мы испугались не на шутку. Потребовалось минут пять, чтобы
убедиться в здравии нашего друга, понять, что же такое щитень, с чем его
едят и почему он слегка попятил Василенко в рассудке.
Видите ли, до этой самой минуты о щитне знала в лучшем случае
сотня-другая специалистов, что, конечно, несправедливо, так как щитень в
некотором роде антипод человека и уже по этой причине достоин всяческого
внимания. Василенко прежде о нем тоже не слыхивал. Он приступил к работе в
полной убежденности, что никаких, даже отдаленных аналогов нашему чуду-юду
не сыщется. Еще бы! Уже миллиард лет в одиночку живущее на ледяной и
мертвой планете насекоморастение - какие, спрашивается, тут возможны
аналоги?! Тем большим стало потрясение Василенко, когда по важнейшему
экологическому параметру компьютер подобрал нашему чуду даже не аналог, а,
считай, двойника! И - земного.
Щитень был, есть и остается нашим эволюционным антагонистом, если
угодно, оппонентом в том споре, который природа ведет сама с собой уже
миллиарды лет. Начав как животное, человек всю Землю перелопатил и звезд
достиг! Скромный рачок щитень, напротив, раз и навсегда идеально
приспособился к крайне узкой и весьма своеобразной экологической нише:
живет исключительно в лужах, причем только весенних! В них протекает вся
его скоротечная жизнь, других пространств и времен нет для щитня, и самое
благодатное лето для него столь же мертвенно, как стужа полярной зимы. Он
подлинный дух изгнания, его экологическая ниша столь сурова и
необыкновенна, что более никто туда не пытался проникнуть, хотя время для
этого было - щитень появился задолго до того, как возникли нынешние
материки - Евразия, Америка, Африка...
Да, он древнее исчезнувших динозавров. Сегодня где-нибудь под Квебеком,
Москвой, Улан-Батором он таков же в весенних лужах, каким был под другим
звездным небом, задолго до первого крика млекопитающего и красок первого в
мире цветка. Что ему жалкие тысячелетия нашей истории! Динозавры, потопы,
оледенения, изничтожение древних горных хребтов и возвышение новых,
громоносные старты наших ракет и радиоактивный пепел Бикини - все было для
него сон и миг. Он пережил все, и пока существуют весенние лужи, так будет
и впредь. По крайней мере здесь, на этой планете, его двойник доказал это
наглядно... Животное или растение, то и другое вместе, ах, в этом ли дело?
Как хрупок мир человека и как незыблем мир щитня!
Грустным было наше прощание с планетой. Клонясь к закату, мутнело
дальнее солнце, лужи уже всюду подернулись корочкой льда, и неуютно,
холодно было у нас на душе. Да, и тут жизнь, всюду жизнь, но какая, к
чему, что доказующая?!
Торжество жизни, само собой. Но только ли это? Некогда человек
беспокоился лишь о себе и своих близких. С появлением народов в круг его
забот и волнений вошли тысячи и миллионы людей, а позже, на краю атомной
погибели, - все человечество. Тем и выжили: нет блага для человека, если
народ в беде, и нет безопасности для народа, если человечество под
угрозой.
Но недаром еще Аристотель говорил, что мышление есть страдание: оно не
останавливается на полпути. Достигнув звезд, мы сыскали там жизнь, но не
разум. Не означает ли это, что цивилизации скоротечны, что природа,
порождая разум, программирует его самоистребление и нас ждет общая участь?
Конечно, еще в конце двадцатого века нашелся другой, вполне
оптимистичный ответ. Если Вселенная пуста и нема, то это значит, что мы
самые первые, пока единственные, может быть, уникальные... Прекрасно и
даже логично, только все существует во множестве - галактики, звезды,
планеты, минералы, растения и животные. Обнаружил один образец, значит,
обязательно будет второй, третий, десятый...
Лишь человечество выпадало из этого правила.
И вот теперь отыскался аналог-антагонист - космический щитень! Тоже
единственный в своем мире и потому тоже выпадающий из общего правила.
Тягостным было наше возвращение на Землю, хотя внешне все выглядело
триумфом. Как же, еще одно открытие, еще одна победа науки...
Но какая! Искали братьев по разуму, а нашли собрата по одиночеству.
Все-таки в прошлых веках жилось полегче, не надо было беспокоиться о
человечестве, тем более - о Вселенной. Однако вывод "чем далее, тем
грустнее" неверен. Во-первых, тот, кто впервые сказал, что во многознании
много печали, а мышление есть страдание, умолчал, что оно же еще и
удовольствие. Иначе кто и каким кнутом того же Аристотеля заставил бы
мыслить! А во-вторых, мы слишком привыкли к компьютерной, все от того же
Аристотеля идущей логике с ее неизменным "да - нет", "ноль-единица", "или
- или, а третьего не дано".
Еще как дано! И как странно, нелепо, дико порой дано!
Вот я и подошел к тому, что не попало в анналы.
Вскоре после возвращения на Землю, неизбежных докладов, встреч и
прочего шума мы трое - капитан, Василенко и я - вырвались порыбачить, о
чем давно мечтали в полете. Наконец сбылось - берег скромного озера,
березы да ели вокруг, плотоядное чмоканье леща в камышах, молодой месяц в
вечернем небе, ясные огни звезд, проворные спутников и немигающие
геостационаров - все было для нас с Василенко родным и милым. Спали мы,
натурально, в палатке, и - я позже запрашивал обсерватории - в данную
ночь, на данном озере (как, впрочем, и на всей планете) не происходило
ничего особенного, в географическом отношении исключительно. Все было, как
всегда, как в добропорядочном мире и положено, все, кроме единственного.
Утром обнаружилось, что у каждого из нас часы отстали на тринадцать минут.
Сначала, услышав по радио сигнал времени и обнаружив упомянутый факт,
мы легкомысленно пожали плечами. Отстали часы, пусть даже
высокосовершенные, ну и что? С барахлящей техникой, которая считалась
надежной, мы, что ли, не сталкивались, совпадений не видывали?
Увы, долго пробыть в беспечном настроении нам не позволила та самая
наука, которую считают гонительницей чудес. Вероятность одинакового, ни с
того ни с сего, отставания стольких часов сразу было нетрудно прикинуть, и
едва мы это сделали, как нам стало нехорошо. Реализовалось-то нечто
близкое к пресловутому самозакипанию воды в графине! То, что
среднестатистически могло сбыться в объеме Вселенной хорошо, если раз в
миллиард лет!
А тут взяло, да и стряслось с нами. Это в какую же серию необычностей
мы угодили?!
Вид у нас был тогда ошарашенный и, надо думать, преглупый. Разумеется,
кому не лестно стать избранником необычайного и свидетелем доподлинного,
настоящего, несомненного чуда? С другой стороны, не слишком ли много
необыкновенного? И, главное, где это слыхано, чтобы чудо представало в
столь скучном виде? Скучном, невыразительном и потому предельно нелепом.
"Слышали? Чудо с ними, понимаете ли, случилось, часики у них поотстали...
И, заметьте, ровно на тринадцать минут, природа чертову дюжину соблюла и
уважила! Ну, юмористы, ну, шутники..."
А если бы нам и поверили, то какая, между прочим, всему цена? Выпало
редчайшее совпадение, подтвердилась теория вероятностей, так в ее
справедливости и раньше как-то не сомневались...
Не объяснять же всем встречным и поперечным, что психологически мы за
короткий срок повторно столкнулись с чудом, и это второе выглядело
карикатурой на первое!
Мы чувствовали себя так, будто неведомое то ли хихикнуло, то ли плюнуло
нам в лицо. Молча смотали удочки и поспешно, не встречаясь взглядами,
покинули озеро.
Вот, собственно, и вся история... Нелепая, как само чудо, конца не
имевшая. Я вижу на ваших лицах разочарование и вполне вас понимаю, ибо сам
не люблю рассказов, где все вяло обрывается на полуслове, хотя, должен
заметить, именно так чаще всего завершаются житейские истории, а
эффективные, в духе О'Генри, концовки, наоборот, редки в жизни, ибо она -
протяженность, а не завершенность.
Правда, чем больше я к старости задумываюсь над тогдашним... Видите ли,
мы уже который век прилежно изучаем физические, химические и тому подобные
свойства мира. А как насчет свойств поведенческих? Да, именно
поведенческих! Мироздание, конечно, не существо, оно нечто гораздо
большее, чем существо, и в активности с ним ничто не сравнится. Хотя
последнее время мы тоже развили кое-какую активность... И что же тогда
получается по закону обратной связи? Действуя все шире, напористей,
проникая все глубже, мы будим в мироздании гулкое, многоголосое, все
умножающееся эхо, вызываем ответ, подчас столь энергичный, что все
начинает колебаться между расцветом и гибелью, как ясно показал
экологический кризис, и не он один.
Так обстоят дела. А знаем ли мы, с чем, собственно, имеем дело, чью
лапу мы теребим еще так по-щенячьи? Ведет ли себя мироздание как машина
или вселенский канцелярист, для которого все - лишь регламент, мерное
кругодвижение и всеобщая неуклонность? Или, наоборот, перед нами генератор
случайных комбинаций, и мы взаимодействуем со слепым игроком в кости? С
эклектиком, который сочетает в себе черты канцеляриста и анархиста?
Но в абсолютной канцелярии сдох бы самый выносливый щитень. И в хаосе
случайностей он тоже не выжил бы. Не возник бы даже! Как и все остальное,
он мог возникнуть лишь в творящем мире. В творящем, а значит, творческом!
Как странно: говоря о природе, мы прилагаем к ней такие понятия, как
"движение" и "развитие". И лишь обращаясь к себе, мы добавляем слово
"творчество". А ведь мы лишь ее подражатели и пока еще неумелые
последователи! Мы сами существуем лишь потому, что кроме случайностей и
закономерностей, синтеза и распадов, всяких геометрий и физик мирозданию
присуще творческое поведение. Да-да, созидание нового, небывалого, столь
же краеугольного в природе, как температура и время, тяготение и
пространство, энергия и размерность. Иначе как бы из простенькой
первоплазмы Большого Взрыва возникло все необозримое великолепие мира -
звезды и алмазы, ветры и океаны, березы и ландыши, люди и щитни?
Мы не видим вокруг себя чудес, потому что мир полнится ими.
Кстати! Где машиноподобие и канцеляризм, там мерность и скука, а где
творчество, там, кроме серьеза, - озорство и игра. От творящего мироздания
можно и щелчок по носу получить, как мы его получили.
Важно не это. Будучи учениками и продолжателями творческих сил природы,
мы оказываемся на острие копья, которое пронизывает все миллиардолетия
Вселенной! И по этой причине будущее, я так полагаю, принадлежит все-таки
нам, а не щитню.
Хотя, с другой стороны, именно творящий мир многовариантен, и в нем
легко сделать ошибочный шаг.
Дмитрий Биленкин
ВЕЧНЫЙ СВЕТ
г=========================================================================¬
¦ Сб. Фантастика-81. - Москва, Молодая гвардия, 1981, 352 с. ¦
¦ OCR and spellcheck by Andy Kay, 01 October 2001 ¦
L=========================================================================-
Сначала возникла точка. Система корабельного зрения напряглась, как
человеческий взгляд при попытке разглядеть далекий и смутный предмет. В ту
же миллисекунду Киб зажег над пультом стандартный сигнал.
Но обсервационная была пуста. Киб это знал. Собственно, он существовал
еще и затем, чтобы людям не надо было круглосуточно следить за Пространством
и беспокоиться при появлении вдали обычных, достойных лишь автоматической
регистрации объектов. Похоже, сейчас был тот самый случай. Неизвестный
объект шел по касательной к курсу, расходился с ним и явно ничем не грозил
звездолету. В общем-то, Киб сразу понял, что это такое, и продолжал
вглядываться лишь потому, что человек наделил его острой любознательностью.
Текли минуты, каждая из которых перемещала корабль на миллионы километров
в Пространстве.
Все шло своим чередом.
Не совсем. Конкин, что с ним редко бывало, проснулся раньше времени.
Впрочем, не это его удивило, а ясное, четкое и недвусмысленное, как звонок,
ощущение, что он обязан проснуться.
Откуда оно взялось? С минуту Конкин неподвижно лежал с открытыми глазами.
В каюте было темно, тихо, уютно - Киб берег сон так же надежно, как и
корабль. Быть может, что-то скрывалось в сновидении? Снилась какая-то
авантюрная чепуха, будто он должен проникнуть в некий замок, что-то
разведать в нем, и все шло прекрасно, только уже при выходе из замка
охранник вдруг изумленно уставился на карманы его штанов.
Конкин тоже невольно опустил взгляд и удивился не менее: из его брючных
карманов нагло торчали столовые ложки!
- Что это у вас? - подозрительно вопросил крепколицый страж.
- А это, видите ли, хобби у меня такое... - ответствовал Конкин.
Столь нелепый ответ почему-то развеселил обоих. Тугое лицо охранника
расплылось в понимающей улыбке, а Конкин почувствовал себя беззаботным
зрителем приключенческой, с самим собой в главной роли, комедии. Он весело
шагнул к воротам, но вместо охранника там уже стоял худой, темнолицый и
грустный Дон Кихот в латах.
Это обычное во сне превращение лишь смутно удивило Конкина: однако ему
стало неловко за торчащие из кармана ложки. Но Дон Кихот смотрел дружелюбно,
печальный взгляд карих глаз идальго словно был освещен изнутри мягким
закатным светом, и у Конкина сразу потеплело в груди.
- Хорошо, что вы здесь, - сказал он удовлетворенно.
- Где мне еще быть, как не в памяти? - спокойно проговорил Дон Кихот, и
Конкина поразила понятная лишь в сновидении мудрость такого ответа.
И тут что-то заставило его проснуться. Что? Было время, когда человек
придавал снам слишком большое значение, ибо был уверен, что они полны
очевидного смысла; и было время, когда он вовсе перестал обращать на них
внимание, ибо решил, что в снах нет никакого смысла. Но Конкин, как и любой
человек двадцать первого века, знал, что не следует пренебрегать сигналами
подсознания. Ведь то, что наяву охватывает мысль, не более чем освещенная
поверхность бездонного океана психики.
Не составило труда сообразить, откуда в сновидении взялся Дон Кихот и в
чем смысл его ответа. То была всего лишь фантастическая проекция недавних
слов Зеленина, который любил парадоксы. "Знаешь, что странно? - сказал он
тогда Конкину. - В старину так много писали о "чудесах техники" и не
замечали куда больших "чудес искусства". - "Каких именно?" -
полюбопытствовал Конкин. - "Да самых обычных. Кого ты, например, лучше
знаешь - Гамлета или Шекспира, Дон Кихота или Сервантеса, Робинзона Крузо
или Дефо? Кого мы лучше представляем, кто для нас в этом смысле реальней -
образ или его создатель?" - "Не вижу в этом парадокса". - "А я вижу. Что мы
знаем о тысячах и тысячах современников того же Гамлета, которые
действительно жили, любили, страдали, боролись? Ничего! Будто их не было
вовсе. А вот Гамлет для нас существует. Есть в этом какая-то
несправедливость..."
Выходит, эти слова затронули что-то глубокое, раз они всплыли во сне. Но
при чем здесь четкий, нетерпеливый сигнал "проснись!"?
Разгадка, сколько Конкин ни думал, ускользала. Он знал, что в таких
случаях надо сделать. Забыть, переключиться! Тогда ответ будет искать само
подсознание и, возможно, найдет. Или не найдет, так тоже бывает: человек для
себя все еще самая большая загадка.
А начать следует с обычной разминки, сегодня она особенно кстати.
Сообразив, кто именно сейчас бодрствует, Конкин ткнул кнопку вызова.
- Приятного пробуждения, брат-моллюск! - тотчас плеснулся из динамика
веселый голос Зеленина.
- Старо, - ответил Конкин, одеваясь. - Было.
- Где? Когда? - встрепенулся голос, и Конкин живо представил, как над
изумленным глазом приятеля косо взметнулась бровь, как дрогнула рука с
неизменно зажатым в ней компьютером.
- Впервые образ корабля-скорлупы и, следовательно, людей-моллюсков возник
в одном фантастическом рассказе двадцатого века, - отчеканил Конкин. - Было, старо, лежит на поверхности, как всякая явная ассоциация.
- Эрудит несчастный... - сокрушенно вздохнул голос. - Ладно, твой ход.
- Слово "Конкин". Неявные ассоциации, пожалуйста.
- Двугорбый верблюд! - мгновенно выпалил голос.
- Кон-кин, - медленно повторил Конкин. - Пауза посередине, перегиб,
верблюд. Лежит на поверхности.
- Да, пожалуй, - нехотя согласился Зеленин. - Тогда - утюг!
- Как?
- А-а! Не видишь ассоциации?
- Нет...
- Конкин - конка... Улавливаешь?
- Не припомню такого слова...
- Значит, есть эрудиты получше тебя. Кроме Киба, само собой... Конка -
это такой древний, на лошадях, влекомый по рельсам транспорт. Нечто
архаичное, движимое мускульными усилиями, неповоротливое. Как утюг.
- Здорово! - восхитился Конкин. - Второе ассоциативное производное, это
не банально...
- Тем и живем, - с гордостью сказал Зеленин и отключился.
Конкин покачал головой. Подобная, вроде бы несерьезная гимнастика ума
была для него, как и для всех, развлечением и жесткой, привычной, как
дыхание, необходимостью, ибо давно прошли те времена, когда избавление
кораблей от ракушек почиталось проблемой, но мало кто задумывался, сколь
опасна в быстроизменчивом мире прогресса короста въевшихся стереотипов.
Однако тайная надежда, что эта зарядка, раскачав подсознание, заставит
всплыть причину внезапного пробуждения, не оправдалась.
"Забыть, забыть!" - напомнил себе Конкин.
Мысли Конкина, когда он переступил порог обсервационной, были - так ему,
во всяком случае, казалось - обращены исключительно на дело,
Сигнал о появлении в зоне видимости неизвестного тела он заметил тотчас.
Быстро вгляделся в роспись цифр на табло. Из-за колоссальной удаленности
объекта их точность оставляла желать лучшего, и все же сомневаться не
приходилось: обыкновенный метеорит! Правда, крупный и, очевидно, железный, -
так отражать радарные импульсы мог бы, предположим, чугунный утюг.
"Почему - утюг? - удивился шальному сравнению Конкин. - Ах, да!
Зеленинская ассоциация застряла...".
Он улыбнулся. В Пространстве можно было, чего доброго, наткнуться на
выход в иное измерение, на причинно-следственную флуктуацию, но только не на
утюг. Зато метеорит был в нем такой же банальностью, как змея в лесу. Конкин
слегка скосил взгляд. Ну конечно! Как ни далеко находилось тело от корабля,
как ни расходились их траектории, Киб держал его в прицеле аннигилятора. На
всякий случай... Такие вопросы безопасности Киб решал сам. И мигом занимал
оборонительную позицию.
"Как питекантроп при малейшем шорохе. Еще бы! Мы тоже находимся в
довольно враждебной среде..."
- Что за объект? - на всякий случай спросил Конкин.
- Метеорит класса z-2, достоверность определения 95%, - голос Киба, как
всегда, зазвучал так, словно невидимый собеседник находился рядом. -
Параметры...
- А вдруг это змея? - неожиданно для себя пошутил Конкин и тут же
отметил, что это, скорее всего, дань тому, утреннему...
- Со змеей объект не коррелируется ни по одному параметру, - прозвучал бесстрастный ответ.
Нет, юмором Киб не обладал. Зато он знал, что такое "змея". И что такое
"конка", он тоже наверняка знал. Чего только не знала, не могла, не умела
эта новая модель искусственного интеллекта! Пожалуй, ее способности не были
до конца ясны самим создателям, поскольку эта машина обладала чем-то вроде
подсознания.
Вздохнув, Конкин, вместо того чтобы забыть о метеорите и заняться текущей
работой, спросил:
- Через какое время ты потеряешь метеорит из вида?
- Через семнадцать минут сорок девять секунд, - ответил Киб.
- Ничего нового о нем, конечно, узнать не удастся...
- Только в случае изменения курса. Будет такой приказ?
Еще чего! Изменить курс звездолета ради какого-то метеорита - все равно
что остановить поезд из-за придорожного цветочка. А жаль. Как хорошо сейчас было бы прогуляться по шершавой, в матовых вздутьях, поверхности
космического странника, нарушив однообразие будней, покружиться над изломами темных скал, рукой в перчатке тронуть незнакомую твердь...
У Конкина даже ноги заныли от томительного и сладкого предвкушения
прогулки.
"Сведи к необходимости всю жизнь, И человек сравняется с животным", -
внезапно подумал он словами Шекспира. Что с ним такое сегодня?
- Зеленин...
- Да? - отозвался голос.
- Не хочешь ли ты прогуляться по утюгу? Он в пределах видимости.
- По утю... А, понял! Очередной метеорит, что ли?
- Размерами скорее даже астероид. Я вот что подумал: если можно изменить
место заложения очередного вакуум-полигона, то...
- Исключено, - голос друга сразу обрел жесткость. - Здесь мы не получим
нужных результатов.
- Нет так нет. Жаль.
- Мне тоже, - голос смягчился. - Вот если ты обнаружишь в Пространстве,
допустим, консервную банку...
Конкин с сожалением отключил связь. Железный метеорит. Железный график.
Железные люди. Все кругом из сплошного железа.
- Интересно, можно ли, хотя бы теоретически, натолкнуться в Пространстве
на консервную банку... - пробормотал Конкин, придвигая к себе груду листов с
незаконченными расчетами поведения фридмонов в магнитополяризованном вакууме.
- Докладываю, - внезапно проговорил Киб. - Обнаруженное в Пространстве
тело может оказаться аналогом консервной банки...
- Что-о?!
- ...С вероятностью 0,03.
Спятил!!! Секунду-другую Конкин ошарашенно соображал, кто именно спятил -
он или Киб.
- Что?.. - переспросил он, наконец, слабым шепотом. - Откуда... откуда
такая вероятность?
- Значение реальной, выявленной гравилокатором массы меньше той, которую
при данном объеме мог бы иметь метеорит любого типа, что с вероятностью 0,03
в данный момент наблюдения и указывает на пустотелую природу объекта,
следовательно, на его сходство с любой металлической емкостью.
- Не вижу, - у Конкина пересохло горло, он быстро обежал взглядом хорошо
знакомый ряд цифр. - Не вижу расхождения!..
- Показываю.
Мелькнула серия преобразований; и теперь Конкин понял, в чем дело.
Расхождение масс, того значения, которое ей давал гравилокатор, и
вычисленной по объему тела, предполагаемой плотности его вещества, было
минимальным, на грани погрешности. В сущности, таким расхождением в столь
неопределенных условиях наблюдения можно было и пренебречь.
Киб этого не сделал. Почему?
Да потому что любознательность - тоже страсть, а она осталась
неудовлетворенной! Киб желал сближения с метеоритом не менее Конкина, вот и
все.
Но если объект действительно пустотелый, то...
Нет в Пространстве и быть не может огромной консервной банки. Зато в нем
может оказаться чужой корабль, тело, в физическом смысле весьма схожее с
жестянкой. Правда, нужен человеческий юмор, чтобы прибегнуть к такому
сравнению, а Киб юмором не обладал.
- Вероятность 0,03, - хмурясь от внезапной мысли, проговорил Конкин. - Ты
мог ею пренебречь...
- Мне был задан вопрос.
- Риторический!
- Сожалею, если ошибся. Параметры риторической интонации не всегда
отличимы от параметров прямого вопроса.
Верно, подумал Конкин. И все же странно. Какой-то разгул ассоциаций
сегодня, даже Киб заразился. Может, и ему передалось чужое настроение? Но
выяснять некогда. Надо решать, что делать, - объект вот-вот скроется...
- Какова целесообразность сближения с объектом при столь малой
вероятности, что он окажется инопланетным кораблем? - быстро спросил Конкин.
- Плюс-минус бесконечность, - бесстрастно ответил Киб.
Конкин кивнул. Все правильно. Известен убыток от срыва программы и
совершенно непредсказуема выгода от встречи с чужим звездолетом. Бесконечно
большим может оказаться и ущерб, коль скоро теория неверна и в Галактике
есть высокоразвитые, но агрессивные цивилизации. Никто же о них ничего не
знает, все догадки с большей или меньшей долей вероятности! Достоверен лишь
слабый намек на то, что метеорит способен оказаться искусственным телом.
Так стоит ли проверки ради менять курс и нарушать программу?
Строго говоря, задача не имела решения. То была лотерея, и лучший из
логиков, Киб, это только что подтвердил.
И все же подобные задачи решались испокон века. Благодаря интуиции. "А
что тебе, Киб, подсказывает твоя интуиция?" - едва не спросил Конкин, но
вовремя удержался. Киб не обладал интуицией, ею люди не могли его вооружить,
ибо сами еще как следует не разобрались в том, что же это такое. Хотя и
сумели немного развить в себе. Конкин стремительно нажал кнопку общего
вызова.
Точка росла, все более обретая на экране сходство с рогатой, старинной
подводной миной. Все уже было ясно, но еще никто не сказал ни слова, точно
восклицание могло повлиять на законы механики и выбросить тело из зоны
видимости. В рубке было так тихо, как будто люди перестали дышать, только
лица бледнели по мере того, как невозможное, невероятное - инопланетный
корабль - прорисовывался на экране. И Конкин не знал, чего в его душе больше
- облегчения, ликования, интереса или самого обыкновенного страха.
Его не могло не быть, ибо точно так же, как они держали на прицеле чужой
корабль, тот, в свою очередь, держал на прицеле их. И это упорное молчание!
Никакого ответа ни на один сигнал, никакого встречного поиска: столь
безучастно мог бы вести себя гроб. Или самая настоящая мина.
Машинально Конкин смахнул с лица пот и с недоумением взглянул на ладонь.
Он видел бледные лица друзей, понимал, что сам выглядит так же: тогда откуда
пот? Вроде бы человек бледнеет, когда сосуды сжимаются, а пот выступает,
когда они расширяются... Или не так?
"О чем вы думали в то историческое мгновение?" - быть может, спросят его
когда-нибудь. М-да...
- Пора, - почти беззвучно сказал Зеленин. Все облегченно задвигались, как
будто изменилось что-то. С едва ощутимым толчком от звездолета отделился
зонд. Мгновение спустя он возник на экране. Серебристая в звездном отблеске
капля раскрылась, словно бутон, обратилась в подобие какого-то треножника.
Лиловым трепетным шнуром вдоль оси "треножника" вытянулось пламя.
Уменьшаясь, зонд устремился к чужому кораблю,
Сейчас все должно было решиться. Ни один конструктор, будь он даже из
другой галактики, не мог допустить тесного сближения корабля с инородным
телом. Безмолвный экипаж или кибер, если корабль был беспилотным, обязаны
остановить зонд. Выстрелом? А может, еще и залпом по людям?
Конкин украдкой взглянул на стену рубки, такую прочную и такую тонкую,
слабую перед буйством аннигиляционного огня. Правда, расстояние было еще
велико. Будь на том корабле аннигилятор земного типа, залп ничем не грозил.
Но там, конечно, стоял неземной аннигилятор. Или вообще не аннигилятор...
Неизвестно, что там могло быть. Неизвестно, почему они молчат.
Неизвестно, о чем думают. Оставалось лишь положиться на теорию, которая
утверждала, что у воинственной цивилизации просто нет шанса выйти к звездам,
ибо прежде ее должны растерзать внутренние конфликты. Впрочем, с той минуты
когда люди разглядели чужой звездолет, выбора уже не существовало, - ведь
точно так же те разглядели их.
Лиловый выхлоп зонда обратился в точку. Эта искорка неуклонно
приближалась к миноподобному телу, но пока не встречала отпора. Конкин, как
и остальные, подался вперед, когда на зонде включился видеопередатчик.
Изображение сразу укрупнилось. Теперь бросалось в глаза, сколь огромен
корабль. Его сходство с колоссальной и будто сошедшей с кинолент прошлого
века подводной миной стало еще более разительным из-за каких-то темных, как
наплыв водорослей, вздутий на броне. Повинуясь команде, зонд огибал это
чудовище по параболе, тем уменьшая риск спровоцированного поспешным
сближением отпора.
Возникло обманчивое впечатление, будто чужой корабль поворачивается,
затмевая звезды. И когда, наконец, открылась невидимая прежде часть, тишину
рубки потряс общий возглас: в центре звездолета зияла пробоина!
Едва возглас смолк, как все вскочили, вытянулись в том же порыве
молчания, в каком люди всегда отдавали почесть погибшим.
Конкин оглянулся, прежде чем нырнуть в темный провал пробоины. С буев,
как солнца, светили прожекторы. Удивительно, как мог инопланетный корабль
всем показаться похожим на мину. Впрочем, человек на все смотрит сквозь
призму своих эмоций и стереотипов. Теперь как издали, так и вблизи мнимое
сходство корабля с давним оружием убийства уже не обманывало взгляд. Если
эта инопланетная конструкция на что-то и походила, то скорее на упражнение
неистового тополога - так непривычно были вывернуты все ее формы.
Теперь это особенно бросалось в глаза. В слепящем свете электрических
солнц корабль висел, как фантастическая планета, и на мгновение Конкин
почувствовал себя сказочным пигмеем. К реальности его вернуло нетерпеливое
движение Зеленина, которому он загородил путь.
Первые шаги внутрь вели через хаос рваного и оплавленного металла,
который в слабом поле тяжести застыл причудливыми оплывами, сосульками,
нитями. Беглый свет фонарей шевелил искореженные тени, сливая их в сумятицу
черно-белых фигур, взблесков, пятен, извивов. Невозможно было понять, какой
силы взрыв и почему искромсал все вокруг. В ушах мерно отдавалось
пощелкивание радиометра, перед глазами мельтешили потревоженные тени
мертвого корабля.
Переставляя коробочку детектора с одного излома на другой и вслушиваясь в
бормотание анализатора, Конкин сам уподобился тени - таким вынужденно
бесшумным и гибким было его скольжение через весь этот хаос. Половину
внимания забирало само движение, остальное поглощал голос материи, которая,
докладывая через детектор о своем составе, структуре до и после взрыва,
связывала Конкина с неведомыми строителями корабля, их давними замыслами,
знаниями, воплощенными в металле идеями. Загробный, если вдуматься,
разговор, и тем не менее самая обычная для человека вещь, ибо на Земле
археологи точно так же вступают в мысленную, хотя и одностороннюю, связь со
всеми исчезнувшими поколениями землян.
Наконец зона разрушений осталась позади. Вздохнув с облегчением, Конкин
выпрямил спину. Впереди простирался изогнутый коридор с какими-то овалами
(дверями?) по обеим сторонам. Нигде ни одной угловатой линии, словно
инопланетные строители жили в мире одних только плавных кривых.
- Совершенно не представляю, где у них что... - пробормотал Зеленин.
- Я тоже, - ответил Конкин. - Придется идти наобум. Археолога бы нам в
компанию! Они специалисты по таким ребусам.
- Ладно, подожди годик-другой, я тем временем слетаю за ними на Землю...
Пошли!
- Пошли...
Оба чувствовали себя неважно, и непочтительная легкость их разговора была
защитной реакцией. Мертвенность корабля угнетала. Собственно, то же самое
могло случиться и с людьми, как, увы, и случалось. Некоторые земные
звездолеты, верно, и сейчас вот так же несутся в пустоте и будут в ней
странствовать еще миллионы лет.
Вещество, которым был покрыт пол, лишь с виду казалось прочным. Едва
Конкин на него ступил, как оно взвилось облачком пыли, которая, понятно, и
не думала оседать. Обернувшись, Конкин с досадой посмотрел на ребристый след
своей подошвы. Вот уж действительно "на пыльных тропинках...". Теперь этот
след сохранится навечно. То есть, разумеется, не навечно, но пару миллионов
лет он вот так продержится.
- Не годится, - сказал Зеленин. - Все запылим.
- Естественно, - ответил Конкин и слегка оттолкнулся. Здесь была сила
тяжести, но такая ничтожная, что можно было парить, лишь иногда отталкиваясь
от стен. Регулируя полет, они подплыли к овальной двери (если это, конечно,
была дверь), но она не поддалась. Не поддались и другие.
- Успеем вскрыть, - сказал Зеленин. Конкин молча кивнул и поплыл дальше.
Все одно и то же: пустой, изогнутый, яйцевидный в сечении коридор и овалы по
сторонам. Так прошло пять минут, десять...
Внезапно коридор оборвался, В его торце тоже находился овал. Конкин
тронул его без всякой надежды, однако на этот раз дверь уступила нажиму.
Застывший в кресле скелет - вот первое, что они увидели внутри. Столь
необычный и чудовищный для взгляда, что люди в первый момент отшатнулись.
Зеленин молча водил съемочной камерой, и так же молча Конкин наблюдал за
ним. Ничто не теряется, думал он. То, что ложится сейчас на голограмму,
прорастет, как семя. По скелету легко восстановить индивидуальный облик, а в
облике отражен характер. Еще найдутся записи, много чего отыщется. А
поскольку все связано со всем так тесно, что капля многое может рассказать
об океане, корабль - о цивилизации, строчка дневника - об авторе, то,
перебрав информацию, установив системно-корреляционные связи, Киб
приближенно воссоздаст и структуру личности, возбудит оборванный смертью ход
мыслей и чувств. Давно не проблема вот так реконструировать человеческую
психику, наделить модель самостоятельной, вплоть до участия в разговоре,
жизнью. С инопланетянином, понятно, все будет гораздо, гораздо труднее. Но и
тут небезнадежно: чем выше цивилизация, тем совершеннее ее память, тем лучше
в ней сохраняется личность.
"Ты, может быть, думал, что все уже кончено, - мысленно обратился Конкин
к черепу. - Не совсем...".
Он перевел взгляд на пульт перед креслом. Скорее всего это помещение было
чем-то вроде рубки или обсервационной. Но какие немыслимые устройства! Даже
кресло можно отождествить с креслом только потому, что его явно использовали
как сиденье, иначе вряд ли бы тут оказался скелет. И пульт можно было
назвать пультом только по аналогии: сплошной сюрреализм...
- Киб сообщает, что готов по снимкам реконструировать облик
инопланетянина, - сказал Зеленин. - Посмотрим?
- Да, да, конечно!
Зеленин, прижав ладонь для упора к груди, привычно отрегулировал наручный
видеофон. Зеркальце тут же осветилось, и рядом с настоящим креслом возник
его голографический двойник. Теперь в рубке было два внешне одинаковых
кресла, два неотличимых скелета, только призрачный чуть подрагивал вместе с
креслом в такт биению пульса замершей руки Зеленина.
"А пульс-то частит, - машинально отметил Конкин. - Ну, естественно..."
Мгновение спустя сходство изображения с оригиналом исчезло, поскольку Киб
начал реконструкцию. Никакой - от Кювье до Герасимова - основоположник
метода не успел бы понять, что к чему, - так быстро работал Киб.
- Да... - только и сказал Конкин.
Не то чтобы возникшее в кресле существо вовсе не напоминало человека:
выражение его глаз не было бессмысленным, как у стрекозы или ящерицы. Но
сами эти глаза походили на человеческие не больше, чем репей на оптическую
линзу. Также не соответствовало земным канонам и тело, странно вывернутое по
всем трем осям, винтообразное в конечностях.
- Его моторика ясна Кибу. - Зеленин повернул к Конкину напрягшееся лицо.
- Он может показать тело в движении...
- Не надо!
Это вырвалось непроизвольно, и Конкин не пожалел об этом, хотя для
дальнейших поисков отнюдь не мешало бы узнать, как движутся инопланетяне. Но
увидеть еще и ожившее тело...
- В другой раз, - поспешно добавил Конкин.
Зеленин понимающе кивнул. Он выключил передатчик, и в рубке снова
осталось лишь одно кресло, со скелетом, похожим на замысловатое корневище,
вернее, ни на что не похожим.
- Да, - обескураженно проговорил Конкин. - Теперь я сомневаюсь, поймем ли
мы их...
- Лишь бы хватило информации, - пробормотал Зеленин. Быстрым взглядом он
окинул пульт. - Попробую для начала помозговать над этой аппаратурой.
- Тогда я продолжу осмотр...
Вскоре, однако, выяснилось, что осматривать, в сущности, нечего. Всюду и
везде Конкина встречали запертые двери. Какие знания, какая необыкновенная
техника, скорее всего, скрывалась за ними! Взломать двери, конечно, было
нетрудно, но всему свое время; сначала надо было составить общее
представление о корабле, его создателях и о том, что здесь случилось.
Но пустые коридоры, не менее пустые переходы меж ярусами мало что могли
рассказать. Столь же мало говорили уму кое-где встречающиеся знаки и
надписи. Конкин аккуратно транслировал их изображения Кибу, и тот, конечно,
уже бился над загадкой чужого языка. Без малейшего, само собой, успеха,
поскольку данных не хватало.
Разрушения охватывали значительную часть корабля, но все еще было
непонятно, что послужило их причиной, - какой-нибудь взрыв внутри или
столкновение звездолета с чем-нибудь в Пространстве. Пока Конкин даже не мог
сообразить, где, собственно, находится ходовая часть звездолета и по какому
принципу он движется. Двигался... Велик был соблазн покопаться в разрушенных
помещениях, но Конкин не поддался искушению и потому, что это было
преждевременно, и потому, что в хаосе искореженного металла можно было
застрять, и потому, что там, если причиной взрыва была неполадка двигателя,
могла оказаться неведомая пакость, - неизвестно же, каким было горючее!
Все же Конкин сунул голову в одну из трещин, которая наискось рассекала
закругленную стену перехода неподалеку от тех мест, где все было смято и
искорежено. Ничего особенного Конкин не увидел. Пыль, мусор, опрокинутое
сиденье, похожее на кресло в той рубке. Нет, было еще кое-что! Близ стены,
под самой трещиной валялась игрушка.
То была небольшая, размером с ладонь, скульптура какого-то, судя по
всему, зверька. Почему он решил, что это игрушка?! С таким же успехом это
могло быть амулетом, сувениром, ночником, диковинным прибором, всем чем
угодно. И все-таки первой догадкой было - игрушка! Вид зверька был столь же
непривычным, как все остальное, но в нем чувствовалась свойственная игрушкам
обобщенность форм, мягкая ласковость, которая невольно вызывала желание
погладить диковинного зверя. Конечно, это был обман восприятия, ложная
подсказка земных образов. Откуда могла взяться на звездолете игрушка?
Впрочем... Впрочем, и у него на столике сидел подаренный кем-то пушистый
бельчонок.
Как бы там ни было, смотреть на инопланетного звереныша было приятно,
хотя его тело тоже было скручено и перекручено самым немыслимым образом. Но
чуждое всему человеческому искусство все же сделало его приемлемым для
взгляда. Может быть, по контрасту со всем остальным. Может быть.
"И все-таки контакт, пожалуй, не безнадежен, - подумал Конкин. - Есть
что-то вроде мостика..."
Он уже возвращался и более по обязанности пробовал оставшиеся двери,
понимая, что они не распахнутся, ибо в момент тревоги, когда воздух со
свистом улетучивался через пробоины, автоматика перекрыла и заблокировала
все, что могла. Исключением почему-то оказалась лишь рубка, хотя автоматика
в первую очередь должна была сберечь этот жизненно важный центр. Но всякое
бывает при аварии.
Вот именно: внезапно подалась еще одна дверь. Не ожидая этого, Конкин не
рассчитал усилия и влетел внутрь темного помещения, которое, однако, лишь
мгновение оставалось темным. Вспыхнувший свет был столь ярок, что Конкин
невольно зажмурился. Его рука инстинктивно сжала рукоятку дезинтегратора.
Нелепый жест - помещение было пустым, если не считать нескольких сидений
у стены справа. Не это поразило Конкина - свет! Мало того, что освещение
уцелело, мало того, что оно включилось автоматически, оно было солнечным!
Никакой ошибки... Все заливал яркий солнечный ("южный" - подсказало
ощущение) свет. Только рассеянный, ибо никакого солнца вверху, разумеется,
не было. А было вверху чистое, голубое, бездонное, совсем земное небо. И в
нем незримо присутствовало солнце.
Солярий совсем как на земном звездолете...
Собственный стук сердца оглушил Конкина. "Ничего не понимаю, - билась
одна и та же мысль. - Совсем ничего..."
Нет, то был отнюдь не солярий. Когда прошло первое ошеломление, Конкин
обратил внимание еще кое на что. На сиденья возле стены на прямоугольную
форму самого помещения. Почему только здесь?.. И эти вроде бы деревянные
кресла... Они были именно сиденьями, а не черт знает чем, как все прочие на
этом корабле. Человек вполне мог на них усесться, они имели вполне земной
вид; Конкин даже готов был поклясться, что когда-то видел подобные. Нет,
чепуха. Откуда здесь могли взяться земные сиденья?! Впрочем, таких на Земле
и нет. Все разные и необычные, грубовато примитивные, правда, изящные в этой
своей примитивности, но для сидения, похоже, неудобные.
Или это тоже обман восприятия? Поколебавшись, Конкин присел на одно из
кресел так осторожно, точно под ним была тикающая мина. Однако ничего не
произошло. Сиденье оказалось очень тесным и неудобным; неясно, на кого оно
было рассчитано, но уж во всяком случае не на человека в скафандре. И
материал, разумеется, не был деревом, детектор это определил однозначно;
какой-то имитирующий древесину пластик...
В подлокотники сидений были вмонтированы кнопки. А это еще зачем? Быть
может то, на чем он сидит, вовсе не кресло... а плита для поджаривания? Или
катапульта в иное измерение? Что-нибудь в этом роде. Нажмешь кнопку и...
Тогда понятно, почему это устройство так непохоже на кресло в рубке: совсем
иное назначение.
Конкин еще раз внимательно оглядел помещение. Огромный пустой зал, словно
инопланетяне понятия не имели об экономии места. Это на звездолете-то? Пол и
стены разлинованы на прямоугольники и квадраты; цвет линий - красный,
желтый, зеленый, синий. Последовательность спектра. Таков же цвет и порядок
кнопок на подлокотниках. Может быть, экипаж и вправду катапультировался
отсюда в какое-то иное измерение? Что нам известно об их технике?
Допустим, ничего, подумал Конкин. Зато нам кое-что известно об их
мышлении. Пусть у них все шиворот-навыворот, однако инстинкт самосохранения
им присущ, как и людям. Без этого они все давно погибли бы. Значит, надежнее
всего должны быть укрыты жизненно важные центры звездолета. Сами
инопланетяне или автоматика в момент аварии обязаны заблокировать все, что
возможно. Так и случилось, задраено все. Кроме этого помещения. Кроме рубки
или того, что мы считаем рубкой. Выходит, это как раз маловажные помещения,
какие-нибудь подсобки.
Логично, но нелепо. Слишком много аппаратуры в рубке. Слишком велик тот
зал и слишком необычен для звездолета. И в нем горит свет. Нигде не горит, а
здесь, можно сказать, пылает. Точно это самое важное, чтобы он здесь горел.
Вспыхнул при появлении живого существа. Озарил все до последней пылинки...
которых, кстати, здесь нет. Очевидно, пол их каким-то образом всасывает.
Расточительно в аварийной ситуации, дико, ненужно!
Значит, нужно, коли есть! Инстинкт самосохранения - это не все, далеко не
все, даже у лягушек не все. Разум всегда ставит перед собой какую-то высшую
цель. Вообразим себя на месте инопланетян. Итак, взрыв, катастрофа. Первое -
спасти жизненно важные центры, хоть как-то восстановить разрушенное,
уцелеть. Не вышло, не получилось, корабль обречен. Что тогда? Тогда надо
сберечь, сохранить для других все самое ценное. Записи, наблюдения,
информацию. Или груз.
Правильно! Только какое ко всему этому отношение имеют две
незаблокированные двери? Смысл таких дверей - впускать. Смысл включившегося
света - озарять. Смысл кресел (если это кресла) в том, чтобы на них сидеть.
Смысл кнопок в том чтобы их нажимать. Смысл земного, столь неуместного здесь
"неба"... Смысл пустых квадратов... Мудро выразился во сне Дон Кихот: где
мне еще быть, как не в памяти?
При чем здесь Дон Кихот?!
- Конкин, ты что, оглох?..
- Я?.. Извини, задумался. Тут странно...
- Не у тебя одного. Ты где находишься?
- Под земным небом.
- Я серьезно спрашиваю!
- Я серьезно отвечаю. Надо мной ясное земное небо. Его имитация.
- Ах, так! Еще любопытнее... Оставайся на месте. Опиши дорогу. Иду с
новостями. И какими!
Зеленин так стремительно возник на пороге, что свет блеснул на полировке
его скафандра, точно разряд скопившейся энергии. Мельком взглянув на "небо",
Зеленин быстро двинулся к Конкину.
- Я стал разбираться в аппаратуре. Все мертво! Кроме одной цепи...
- Я так и думал.
- Подожди! Возникла азбучная а своей простоте схема нашего участка
Галактики. И курс, понимаешь, там был прочерчен весь, до момента аварии,
курс!
- Откуда они шли?
- Важнее, куда они шли. На Землю!!!
- На Землю?! Быть этого не может. С Земли!
- Как... с Земли? Откуда ты взял? На Землю, они летели на Землю!
- Ты в этом уверен? Абсолютно уверен?
- Еще бы!
- Но в таком случае... Так: с Земли и на Землю... Верно!!! Ну и глупец же
я! Да, да! Вот теперь все стало на место.
- Что?!
- Все. Почему здесь над нами такое "небо"?
- Очевидно, у них похожее.
- И сиденья тоже? Приглядись.
- Постой, постой... Это не для инопланетян, не та у них анатомия. Но не
для человека же!
- Ты не узнаешь эти сиденья?
- Чего узнавать, на Земле таких нет.
- Да, но они были.
- Были?!
- Я тоже их не узнал, потому что мысли не мог допустить о тождестве их
облика с земными предметами. А когда я все же разрешил себе подумать о такой
вероятности, то, не надеясь на память, я запросил Киба.
- И он...
- ...Отождествил внешний облик этих сидений с теми, которые изготовлялись
на Земле в глубокой древности.
- Не может быть!
- Стопроцентная корреляция.
- Но курс! Если эти инопланетяне уже были на Земле...
- Были их предки. Сейчас на Землю летели, но, увы, не долетели их потомки.
- Знаешь, я лучше сяду... - ослабевшим голосом проговорил Зеленин. -
Смешно, но от всех этих неожиданностей у меня даже в такой невесомости
подкашиваются ноги...
- Я как раз хотел предложить тебе сесть.
- Зачем?
- Для проверки одной гипотезы. По-моему, смысл этого "неба" над головой в
том, чтобы мы, люди, видели все в привычном для нас освещении.
- Что - "все"? Пустоту?
- Нет. Видишь эти квадратики на полу и кнопки в подлокотниках? Меж ними
явная связь.
- Согласен.
- Тогда вопрос. С чем таким инопланетяне некогда могли покинуть Землю, а
теперь вернуться, что ясно и однозначно раскрыло бы нам при встрече, каковы
они?
Зеленин сосредоточенно задумался.
- Да, - сказал он, наконец. - Раз они шли на контакт, эта задача перед
ними стояла - сразу и очевидно рассеять возможные сомнения человечества. Чем
же они могли... Информацией о земном прошлом? Глупо, сами имеем. Знаниями...
Стоп! Как бы мы сами поступили, вновь отправившись к тем, чью планету мы
некогда посетили, но с кем прежде рано было вступать в контакт?
- И что при первом посещении мы могли взять такого, что не обеднило бы то
человечество и стало бесценным подарком для нынешнего?
- Как, неужели ты думаешь...
- Отперты были только две двери. Свет зажегся только в двух случаях. С
чьим кораблем мог скорей всего повстречаться погибший звездолет в этом
участке Пространства? С земным. У инопланетян была цель, и перед смертью они
позаботились о ней, как о самом важном. Эти кресла - приглашение сесть. Нам
остается лишь нажать кнопки.
- Так нажмем их, - дрогнувшим голосом сказал Зеленин.
В немом восхищении оба смотрели на отлитое в серебре летящее тело
Пенорожденной. Статуя как бы из ничего возникла над ближним квадратом.
Откинув голову, готовая обнять мир, с улыбкой счастья, девушка возносилась
из бега морской волны, и свет влажно мерцал на крутой груди, ветер откидывал
невесомые волосы, и вся она была порывом открытой солнцу юности. Сияющим и
лучистым взглядом она глядела поверх закованных в скафандры космонавтов, а
те, онемевшие, стояли перед ней, забыв о космосе и о времени, о знаниях
своего века и о мудрости тех, кто погиб, возвращая Земле это нежное чудо.
"Да, - наконец пришел в себя Конкин, - мы поступили бы так же. Не
понимая, даже не принимая чужой красоты - спасли бы ее. Ибо можно
восстановить утраченное знание, и вернуть жизнь в пустыню, и даже зажечь
угасшее солнце. Одного разум не может ни под какими звездами - вновь обрести
погибшее искусство..."
Конкин попытался представить, сколько великих сокровищ было утеряно за
долгие столетия земных войн, и не смог. Тысячи статуй создал Пракситель: они
не дошли до потомков. А сколько осталось неизвестных художников, какие
творения вообще забыты? Кто помнил, кто знал о существовании этой прекрасной
девушки?
Забвение - вот самое страшное для человека слово.
Конкин придвинулся к статуе. Он ни на секунду не усомнился, что перед ним
лишь голографический слепок утраченной людьми скульптуры. Но разницы не было
никакой, пальцы невольно ждали встречи с одухотворенным металлом. Конечно,
нет! Рука прошла сквозь нежное серебро волны.
Так и должно было быть. Взять оригинал - значило бы его похитить. Но и
оставить было невозможно, инопланетяне прекрасно понимали, какая судьба ждет
юное человечество и как ничтожен шанс этой красоты уцелеть. Они взяли с
собой только образ, но образ, равный оригиналу, где и когда угодно
восстановимый в своей телесности. Так изваяние стало неуничтожимым, девушка
бессмертной, точно и не было варвара, который там, на Земле, однажды
переплавил эту красоту в звонко бренчащие монеты.
- Может быть, на своей планете они не только хранили, но и любовались ею,
- глухо проговорил Конкин.
- Все узнаем, - спокойно ответил Зеленин. - Раз они взяли ее с собой,
значит, уже тогда они разглядели в людях лучшее. Какие еще могут быть
трудности?
Он уверенно нажал подряд на все кнопки. И люди увидели, как, теснясь и
заполняя собой пространство, к ним возвращается все древнее, казалось бы,
навеки утраченное искусство былых времен и народов.
Конкин неподвижно завис над ярко озаренным телом чужого звездолета.
Необычность его форм уже не поражала, наоборот, казалась гармоничной. Полное
совершенство замысла и исполнения - вот что теперь видел взгляд.
Внезапная, дотоле, видно, дремавшая мысль, оттеснив счастливую усталость,
наполнила Конкина беспокойством. Какая странная, если вдуматься, и хрупкая
нить случайностей привела их к погибшему кораблю, вернула Земле ее
сокровища! Если бы не раннее его, Конкина, пробуждение, точка, очевидно,
исчезла бы с экрана прежде, чем на нее взглянул человек. А если бы не
дотошная любознательность Киба... Если бы, если бы, если бы!
Да, но что в этом особенного?
Столь неочевидный поворот мысли поразил Конкина. Действительно! Самое
удивительное, что в этом "чуде случайностей" нет ничего особенного. "Если
бы" вездесуще. Если бы Земля возникла чуть дальше от Солнца или была чуть
ближе к нему, о какой жизни могла идти речь? Если бы само Солнце оказалось
активней... Если бы тело Земли собралось в меньшую массу... Миллионы "если
бы"!
А в результате - мыслящий разум.
Слепая игра вероятностей, обычная закономерность случайного, вот и все.
Но разум-то не вслепую играет! Как мог бы художник достичь совершенства,
перебирая все сочетания красок и форм? Ему и миллиарда лет не хватило бы.
Как ученый из такого же хаоса вариантов смог бы выделить связующий факты
закон? Менделеев - тот часть этой работы проделал во сне... Связей в мире
больше, чем атомов, но разум не теряется в этой чащобе. Ему даже удается
предвидеть будущее.
А их, людей двадцать первого века, интуиция оказалась сегодня всего лишь
равной гениальному усилию того скульптора, который тысячи лет назад изваял
под небом Греции эту прекрасную девушку. Впрочем, так ли уж равной? Из
бесконечных сочетаний действительности они, люди двадцать первого века,
всего лишь выхватили нужную нить, из миллиарда возможностей выбрали
наилучшую, следствием чего стал верный поступок. Но такого же творческого
взлета могли достичь и другие космонавты; не эта, так другая, третья цепь
совпадений могла бы их привести к тому же открытию. А древний ваятель создал
то, что никто, никогда и нигде не смог бы повторить ни при каком стечении
обстоятельств!
Вот что инопланетяне поняли давным-давно. Вот что они спасали и спасли,
раньше людей познав главное достоинство разума в этом неразумном мире.
Обратясь лицом к мертвому кораблю, Конкин в безотчетном порыве поднял
руку в приветствии тех своих предков, на чьем языке говорил древний ваятель:
- Хайре! Здравствуйте!
Дмитрий Биленкин
Видящий нас
Авт.сб. "Снега Олимпа". М., "Молодая гвардия", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 27 October 2000
- Есть окна в прошлое. Хочешь заглянуть?
Вопрос был задан чуть-чуть лениво, с порхнувшей улыбкой, но пальцы
моего приятеля выбили на полированном столике никак не соответствующую
усмешке дробь. Я невольно посмотрел на них. "Быть можно дельным человеком
и думать о красе ногтей". Игнатьев, безусловно, был дельным кибернетиком,
но с некоторых пор он стал заботиться о своем облике, словно находился
перед глазом кинокамеры. Таким мне и запомнилось это мгновение: чашечка
выпитого кофе, домашний свет торшера на полировке, благодушие отвлеченного
разговора - и внезапный вопрос, небрежная улыбка, смущенная дробь красиво
подстриженных ногтей.
- Вот как? - ответил я в тон хозяину. - Где же эти окна?
- Хотя бы здесь.
Гибким движением Игнатьев полуобернулся к полке, выхватил папку, веером
рассыпал ее содержимое у моих ног. По ковру с шуршанием разлетелись
репродукции жанровых и портретных картин старых мастеров.
- А! - сказал я разочарованно, ибо все обернулось плоской истиной. -
Как же, как же! Вот этот суровый дядя в камзоле смотрит на нас прямо из
восемнадцатого века. А тут мы видим сводню и милую девочку, которая и не
подозревает, скольким поколениям выставил ее на обозрение художник. Это
все, что ты хотел мне показать?
- Не совсем. Пойдем!
- Куда?
- В лабораторию, конечно.
Не дав мне опомниться, он вскочил с той решимостью, которая разом
отсекает все колебания. Недоумевая, я накинул плащ и вышел вслед за
Игнатьевым.
От его дома до института было минут пять ходьбы через лесок, который
делит академический поселок на жилую и производственную часть. Слабо
шелестел дождь, с мокрых ветвей коротко ссыпались набрякшие капли. На
пересечении дорожек ртутными светлячками горели фонари. Везде было пусто,
только на шоссе нас задержала мышь-полевка, которой у самых наших ног
вздумалось перебежать через асфальт. Ближе к корпусам потянуло сырым
ветром с реки; город был поставлен на косогоре, кажется, в том самом
месте, где при каком-то московском князе была злая сеча с татарами. Теперь
над самым скатом размахнулась ажурная конструкция радиотелескопа,
изогнутые дугой антенны, как заметил один заезжий писатель, напоминали
богатырские, нацеленные в небосвод луки. От нас их скрывали здания.
Все так же безмолвно мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж.
Игнатьев отпер дверь лаборатории, щелкнул выключателем настольной лампы.
Намокший плащ он скинул прямо на табурет; я сделал то же самое. В сухие
запахи металла, резины и чего-то еще, сугубо лабораторного, вкрался робкий
аромат лесного дождя. На табуретке застыли бесформенные очертания наших
плащей. Лампа скупо озаряла многокнопочные панели, шероховатые бока
громоздких анализаторов, путаницу подводящих кабелей, из полумрака
тусклыми бельмами глядели окошки всевозможных осциллографов, дисплеев и
тому подобного.
- Располагайся. - Игнатьев кашлянул, как будто с озноба потер руки и
подтянул к пульту свободный табурет. - Сейчас я настрою аппаратуру.
- И что же будет?
- "А то и будет, что нас не будет", как любил говаривать Пушкину
какой-то сельский поп. Ты, главное, не жди чего-то особенного. Это все
так, первые опыты...
Он затих, колдуя над чем-то, что было заслонено его спиной. Верхняя
часть его лица и гладко зачесанные волосы мутно отразились в белесом
зеркале дисплея, будто в сонной поверхности каких-то нездешних вод. От
окна дуло; там все еще накрапывал дождь. Едва слышимое гудение тока налило
тлеющим оранжевым светом пространство за ребристыми прорезями кожуха в
соседнем со мной приборе. Я отодвинул локоть и устроился поудобней. С
календаря на стене мне улыбалась красотка в цветастом купальнике.
"Глянцевая нежить", - подумал я мимоходом. Никакого особого волнения я не
испытывал, хотя прекрасно понимал, что просто так на ночь глядя в
лабораторию не зазывают. Но пока что самым резким моим впечатлением была
мышь-полевка, хозяйски разгуливающая в самом центре научного городка.
Что-то замерцало полосами в глубине ожившего дисплея, басовито взгудев,
расплескалось зыбью красочных пятен. Звук тотчас оборвался. Бесформенные
пятна скачком выстроились в изображение. Мои брови непроизвольно
приподнялись, ибо я ожидал всего чего угодно, только не появления на
дисплее всем хорошо знакомой картины Серова "Девочка с персиками". Было
так, словно включилась телепередача из Третьяковки. Правда, компьютер
столь аккуратно воссоздал все оттенки цвета, что принять изображение за
картину мешала лишь непохожая на краску светооснова копии. Но не ради же
этого меня сюда затащили!
- И как? - повернулся ко мне Игнатьев.
- Удачно, удачно, - пробормотал я в смущении. - Изумительное
сходство... Новый способ копирования?
- А ты напряги фантазию, - за ответом последовал короткий смешок. - Сам
посуди, зачем нам копия, когда есть оригинал?
Я промолчал. Когда ученые знакомят постороннего с результатами своих
работ, то часто задают вопрос, на который никто, кроме них, ответа дать не
может, и в такую минуту ты невольно чувствуешь себя дураком. Невинное, но
порой обидное для постороннего щегольство! Должно быть, раздражение
отразилось на моем лице, однако на Игнатьева это не произвело впечатления,
скорей развеселило. С видом фокусника он вытянул из кармана пачку сигарет.
- Что, по-твоему, я сейчас сделаю?
- Гопак спляшешь!
- А если серьезно?
- Ну, закуришь...
- Так! По одному моему жесту ты легко смог воспроизвести всю серию
последующих. Извини, еще один вопрос: ты часто сталкиваешься на людной
улице с прохожими?
- Редко. А что?
- А то, что и в этом случае ты с большой точностью прогнозируешь
поведение самых разных людей. Каким может быть вывод? Погоди! Сказать, о
чем ты сейчас думаешь? "Долго еще этот тип, мороча мне голову, будет
ходить вокруг да около?" Угадал?
- Примерно, - ответил я нехотя. - Прости, но все, что ты говоришь, -
изрядная банальщина.
- Человек рождается, учится, влюбляется, работает, умирает; вот уж
банальщина, а из нее, между прочим, слагается жизнь! Но - в сторону
эмоции. Мы выяснили, что один-единственный взгляд, жест, звук дает
обширную информацию о человеке, возбуждает в нашем сознании
аналого-корреляционные цепочки, что позволяет нам построить вероятностную
модель прогноза поведения любого незнакомца. Этим умением мы пользуемся,
сами того не замечая, постоянно. В некоторых людях оно развито до степени
ясновидения. Одну минуточку, я тебе кое-что прочту...
Из ящика стола Игнатьев порывисто извлек книгу в кирпичного цвета
обложке.
- Это литературоведческий труд, в нем есть запись одного воспоминания
Станиславского о Чехове. Слушай! "Однажды ко мне в уборную зашел один
близкий мне человек, очень жизнерадостный, веселый, считавшийся в Обществе
немножко беспутным. Антон Павлович все время очень пристально смотрел на
него и сидел с серьезным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. Когда
господин ушел, Антон Павлович в течение вечера неоднократно подходил ко
мне и задавал всевозможные вопросы по поводу этого господина. Когда я стал
спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне сказал:
- Послушайте, он же самоубийца.
Такое соединение мне показалось очень смешным. Я с изумлением вспомнил
об этом через несколько лет, когда узнал, что человек этот действительно
отравился".
Игнатьев с шумом захлопнул книгу.
- Вот так-то! Теперь о нашей технике. Компьютер можно назвать
усилителем интеллекта. Всех его свойств, начиная с простого счета,
кончая... чем угодно. Теперь давай приглядимся к девочке на картине.
Повернув голову к дисплею, Игнатьев тронул какой-то переключатель.
Сначала ничего не произошло. Все так же ровно светился экран, все так
же лежали персики перед девочкой, все так же неподвижен был ее взгляд, все
так же незыблемо покоились давным-давно уложенные художником светотени. И
вдруг эти тени сместились! Дрогнули, как от движения облака за окном. И
сразу, точно от набежавшей слезы, заблестели глаза девочки. Она моргнула.
Стиснув персик, шевельнулись кончики ее пальцев.
Мне показалось, что табурет подо мной превращается в колышущийся,
надутый воздухом шарик. Судорожно глотнув, я дернулся, чтобы сохранить
если не физическое, то душевное равновесие.
Губы девочки меж тем дрогнули.
- Неужели еще никто не окаменел, вам позируя? - сказала она с вызовом.
- Как странно...
- Кому?! - вскричал я, весь подавшись к дисплею. - Кому она это
говорит?!
- Что за вопрос - Серову, конечно! Зафиксируем момент.
Сухо щелкнул переключатель. Девочка так и застыла с полуоткрытым ртом.
Ее влажный, слегка умоляющий, одновременно протестующий и чуть смеющийся
взгляд был устремлен прямо на меня. То есть, конечно, не на меня - на
художника. На человека, которого давно не было в живых. Как, впрочем, и
самой девочки...
Но ведь она только что двигалась! Говорила! Жила в пространстве
дисплея! Это не имело ничего общего с кино, она реально была здесь и
сейчас, и стоило лишь нажать кнопку, чтобы ее самостоятельная жизнь
продолжилась!
Вскочив, я отпрянул, не сводя с нее глаз.
- Нет! - вырвалось у меня. - Откуда известно, что этот голос, эти слова
- ее?!
Ответ последовал не сразу. Повернутое в профиль лицо Игнатьева казалось
застывшим в бестрепетном отблеске дисплея.
- Голос, конечно, синтезирован компьютером, - проговорил он глухо. -
Как и ее движения, как и сами слова. Ведь там ничего нет, кроме бега
электронов... И все же это ее движения, ее слова, ее голос. Мы никогда его
не слышали? Верно. Вот также мы никогда не стояли на берегу мезозойского
моря и все же знаем его теплоту, соленость, как если бы купались в нем.
Между обликом человека и его голосом существует четкая взаимосвязь. Можешь
не сомневаться, тут все проверено. Именно так она говорила без малого сто
лет назад. Точнее этот миг она и сама не смогла бы вспомнить...
Я почувствовал, как по спине у меня пробежали ледяные мурашки.
- Она смотрит так, словно видит нас, - выдавил я через силу.
- Нет, - покачал головой Игнатьев. - Прошлому вглядеться в будущее не
дано. Это мы ее видим.
- Ожившее прошлое...
- Боюсь, даже сейчас ты не представляешь, до какой степени ожившее!
Хочешь взглянуть на Серова в этот миг? Услышать его ответ?
- Но его же нет на картине!
- Зато есть снимки, рисунки, воспоминания о нем и семье Мамонтовых, еще
цел дом, где это происходило. В компьютер заложены все наши знания о том
времени, а жизнь выдающихся людей как раз легче всего смоделировать, ибо о
них сохранилось больше всего сведений. Но даже поступки обычных людей,
если их хоть раз коснулся луч искусства... Вот гляди!
Игнатьев стремительно обернулся к пульту. Экран мигнул, потух, снова
мигнул, озарился сиреневым светом; скользнули неясные тени, сгинули,
возникло уже что-то другое, устойчивое, - березы, бредущая меж ними
женская фигура. В предвечернем сумраке слабо забелело лицо. Проступило
четче; я ахнул. Та девочка! Нет, уже не та - повзрослевшая...
- Моделирование ее дальнейшей судьбы, - почти не разжимая губ,
комментировал Игнатьев. - Компьютер произвольно ищет другой, отчетливый
миг ее жизни... Ага! - он торжествующе указал на шкалу. -
Девяностопроцентная достоверность, а время - одиннадцать месяцев и шесть
дней после написания картины! Интересно, интересно, я сам этого еще не
видел, посмотрим, что наша девочка делала тогда...
Она ничего не делала. Она замедлила шаг, как будто в изнеможении
прислонилась к стволу березы. Сквозь легкое платьице девушку, очевидно,
пробрал вечерний холодок - она быстро и зябко повела плечами. Ее лицо было
бледно. Или так казалось в сумерках? На этот раз изображение было не
совсем четким. Ясно проступали березы, тогда как выражению лица не хватало
завершенности. Или оно просто было возбужденным? Что-то в нем менялось
ежесекундно. Надежда, нетерпение, страх?
- Что с ней? - спросил я порывистым шепотом. - Где она?
- Откуда я знаю! - тем же шепотом ответил Игнатьев. - В восемнадцатом
веке Кювье понял, как можно по одной косточке восстановить облик всего
существа, мы же пытаемся, еще только пытаемся... Тихо!
Что-то произошло в Зазеркалье дисплея. Лицо девушки вдруг просияло, она
вся подалась вперед - темноволосая, большеротая, счастливо трепещущая. То
был безотчетный порыв. Словно опомнившись, она тут же потупила взгляд,
небрежно откинулась и, подняв глаза к небу, поспешно натянула на себя
маску мечтательного покоя. Впрочем, притворство давалось ей плохо. Я
забыл, что смотрю в дисплей! Был темнеющий лес, было запрокинутое к стволу
смятенное лицо девушки, была нерушимая тишина летнего вечера, в которой
внезапно грянул треск валежника под чьей-то уже близкой поступью...
Я увидел вдвинувшееся в пространство плечо мужчины.
Опережая мою мысль, рука Игнатьева метнулась к пульту. Дисплей потух,
изображение - нет, само прошлое! - исчезло в нем.
- Нельзя! - звеняще выкрикнул Игнатьев. - Слишком... слишком интимно...
Я деревянно кивнул, подобрал плащ, трясущимися руками натянул его на
себя. С настенного календаря на меня в упор смотрела глянцевая нежить в
цветастом купальнике. Нежить? Я поспешно отвел взгляд. Игнатьев молча
обесточил аппаратуру. Не обменявшись ни единым словом, мы вышли на улицу.
Все еще моросил дождь. Черно и мокро блестел асфальт, горели окна домов
за лесом, в листве сонно шелестела капель, низкие облака нависли влажным и
теплым пуховиком. В лужах дробились отсветы фонаря. Все было, как всегда,
как обычно, уютно и тихо в шелестящем дожде, только в здании позади
осталась машина, которая настежь распахивала прошлое.
- Слушай! - порывисто схватил я Игнатьева за плечо. - Если это всего
лишь начало, то что же будет через десять, сто лет?
- Что будет? - покосился он на меня со странной усмешкой. - А то и
будет, что наши потомки, если захотят, услышат и твой вопрос, и мой ответ.
Дмитрий Биленкин
Во всех вселенных
Авт.сб. "Сила сильных". М., "Детская литература", 1986.
OCR & spellcheck by HarryFan, 19 October 2000
Справа склон был ослепляюще-белым, слева непроницаемо черным. Они ехали
дном ущелья по самой границе света и мрака, жары и холода, но разницы
между крайностями не ощущали. Свет был безжалостно неподвижен, и темнота
тоже; жесткая нагота камня была там и здесь; одинаково мрачное небо
катилось над вездеходом, повторяя изгибы ущелья. Даже камни стучали под
гусеницами не так, как на Земле, - резче, грубей. Проводником звука был
металл, только металл; и отсутствие воздуха лишало его привычных
обертонов.
И сами люди находились в футлярах-скафандрах, да и скафандры тоже были
вложены в футляр - коробку вездехода. Уже пять часов в скафандре, где
воздух вроде бы воздух, но какой-то процеженный, химический,
безвкусно-неприятный. А снаружи - мрак и пламень, оцепеневший костер
безжизненной материи. Ни одной земной краски!
Голова в шлеме уже казалась чужой. Тело устало от неподвижности одних
мышц и от тупой борьбы с тряской других. Все: и мысли, и чувства, и плоть
- жаждало отдыха. И прежде всего отдыха от Луны. Энергией их могла
наполнить одна-единственная зеленая былинка. Но увидеть ее можно было лишь
во сне.
- Ну, теперь близко, - сказал Преображенский, облизывая губы.
Он сидел за рулем, непоколебимый как скала, и даже скафандр на его
плечах был не округлым, а угловатым.
"Близко..." - повторил про себя Крамер.
Близко было и час назад. Просто им хотелось, чтобы было близко. Ради
этого они и поехали напрямую, благо геологи вольны выбирать себе маршрут.
При слове "близко" Романов оживился и восторженным тенорком заговорил о
петрографическом составе мелькавших по сторонам пород. Он заговорил об
этом не потому, что его взволновало какое-то новое соображение, и не
затем, чтобы помочь другим скоротать время. Как всякий новичок, он боялся
не проявить должного, по его мнению, энтузиазма, боялся, что его
заподозрят в равнодушии к лунной геологии. Они все были энтузиасты, только
об этом не было принято говорить вслух, как не принято говорить вслух о
любви, а принято было ругать Луну, благо в такие минуты, как сейчас, они
искренне ненавидели ее. Но Романову это было еще невдомек.
- Помолчи! - вырвалось у Преображенского.
Романов осекся.
- Да, - сказал Крамер, пытаясь сгладить неловкость. - Не так это просто
- Луна.
Он замолчал. Нигде они так не ощущали бессилие слов, как здесь. Самые
простые слова приобретали тут иное, чем на Земле, эмоциональное
Дмитрий Биленкин.
Время сменяющихся лиц
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
Прежде смотр перед зеркалом то повергал в уныние, то давал утешение, но
теперь самый-самый тщательный и придирчивый исключал всякую надежду. Не
лицо, какая-то надутая клякса! Из зеркального пространства на Лену с
отвращением смотрели неопределенные, то ли серые, то ли голубоватые глаза,
а невзрачный нос и детски припухлые щеки густо усевала рябь веснушек,
словно в лицо брызнули грязью, которая так ржавыми пятнышками и засохла.
У-у!.. Хороши были, пожалуй, только шелковистые, плотным шлемиком
облегающие лоб волосы. Но этим как раз и утешают дурнушек - что у них
красивые волосы. Или глаза.
При мысли о глазах изображение в зеркале притуманилось от набухших
слез. Ну почему, почему у нее такие _никакие_ глаза? И в придачу
веснушки... В чем, перед кем она провинилась, что у нее _такое_ лицо?!
Сморгнув слезы, Лена попыталась начать все сначала. Улыбнулась сама
себе, но добродушно заиграла только детская, на щеке, ямочка, отчего
улыбка и вовсе получилась идиотской. Нет, лучше строгость. Лена свела губы
в ниточку. Глаза из зеркала посмотрели недоверчиво и зло. Лена задержала
это выражение. Так лучше, конечно, лучше, особенно губы. Может, девчонки и
врут, а может, и правда, будто целованных от нецелованных можно отличить
по губам. Сейчас никто не скажет, что ее ждет первое свидание, надо только
еще надменней откинуть голову, придать себе равнодушный вид...
Да это же просто гримаса! Вымученное, в грязи веснушек лицо... Лена
едва не хватила кулачком по стеклу. Нет, нет, нет! Как ни сжимай губы, как
ни строй лицо, прет веснушчатое, девчоночье, пухлое. У, в кого только
уродилась такая!
Теперь на нее смотрело обмякшее, растерянное, жалобное лицо. Просто
жалкое. И в носу щекочет, только этого не хватало - захлюпать. А, пусть...
Дура, прилетела вчера, как на крыльях. Встретила: он! Миша, Мишка, Мишуня,
имя-то какое ласковое, уютное, теплое... И сам родной. Не верила в любовь
с первого взгляда, а вот... И он, кажется, тоже. Ой, мамочки, как все
глупо! Чему обязана счастьем? Да вечер же был, сумрак, лица толком не
разглядеть, случайно столкнулись, слово за слово, допоздна проговорили
запоем, а как-то будет теперь, при свете дня?
Дурнушка...
Дальше оставаться наедине с собой было невозможно. Лена вылетела на
улицу и шла, ничего не видя от слез. Опомнилась, когда на переходе от нее
шарахнулось пустое такси. Услужливая, с мгновенной реакцией кибермашина,
вильнув, на всякий случай тут же распахнула дверцу - мол, к вашим услугам,
не угодно ли? Лену обдал запоздалый холодок испуга, она кинулась к
тротуару.
Тенисто, пусто. Зачем и куда идти? Все без разницы. Былую Лену широкие
и удобные плитки тротуара позвали бы попрыгать на одной ноге или
что-нибудь нарисовать завалившимся в кармане мелком. Точка, точка,
запятая, вот и рожица кривая... Ой! Все, теперь взрослая, вот она, светлая
юность, живи и радуйся...
Ноги несли сами собой. Куда? Никуда. Вдруг в зыбкой прорези листвы
мелькнула вывеска. _Та самая_. Ноги приросли к плитняку. Нет!.. Да. Глухо
тукнуло сердце. Она же не хотела, даже в мыслях такого не было! Хотела,
коли пришла. Остался последний шаг.
Биопарикмахерская.
Вот оно, осуществимое право на... Золотом по лазури: биопарикмахерская.
Все просто и буднично. Даром что последнее достижение прикладной науки;
обычная вывеска, стеклянная дверь - заходи. Новинка, от которой пугливо,
стыдно и сладко познабливает внутри. Еще недавние ожесточенные споры,
всеобщий девичий переполох, робкое: "Но пользуются же косметикой, салонами
красоты..." И презрительное в ответ: "Сравнила помаду с протезом! У кого
свое есть, тот не побежит шариком, как некоторые..." - "Ага! - врезается
ехидный мальчишеский голос. - Смятение в стане надменных красоток, их
грозят затмить синтетички!"
Обожгло это слово: "синтетички". Так и засело, хотя уже многие, хотя
уже мода... Кругом слышишь: надо быть современной! И что тут особенного?
Ведь равенство же, простая, наконец, справедливость... Не только женщины,
мужчины пользуются, лишь голопузая мелюзга еще дразнит друг друга:
"Тичка-птичка, синтетичка, наша новая жиличка, глазки из алмаза, вся из
плексигласа!"
Кроткий вздох матери: "Не в красоте счастье..." Ей легко говорить, уже
старенькая...
Взять и переступить. Ноги не идут...
Из дверей в облачке ароматных духов выплыла женщина с лицом
повелительницы богинь и такой сияющей улыбкой, что Лена ослепленно
зажмурилась. Мимо торжествующе простучали каблучки. Затихли вдали. Втянув
голову, Лена нырнула в дверь.
Здесь было сумрачно после улицы, и Лена с размаха едва не налетела на
кадку с фикусом. Все плыло перед глазами, обморочную мглу прочеркивали
какие-то разноцветные огни, в ней колыхались смутные силуэты и звуки тоже
сливались в размытый гул.
- Сюда, сюда, деточка, - наконец дошел мягкий женский голос. - В мою
кабину, пожалуйста...
Лена ухватилась за него, как за канат. Туман в глазах рассеялся, но
когда это произошло, она уже сидела в кресле перед зашторенным черной
материей зеркалом, а сзади хлопотала мастерица.
- Это зачем... черное? - не слыша себя, тупо спросила Лена.
- Зеркало-то? Закрываем его до конца преобразования, а как же! Пока
пирог не готов, ты же не подашь его гостям... Умница, что зашла, в
человеке все должно быть прекрасно. Не так ли? Головку сюда, немного
левее.
Что-то щекотнуло затылок. Одновременно темя охватил гибкий обруч, и
хотя прикосновение было мягким, даже как будто нерешительным, Лена
почувствовала, что кресло прочно завладело ее головой.
- Постойте, я же еще ничего не сказала!..
- А зачем говорить, говорить не надо, все скажут приборы. - Лена видела
только пухлые, быстро мелькающие руки мастерицы и слышала ее уютный голос.
- Вот, генограмма готова, теперь твое слово да наш совет, как лучше
сделать.
- Может...
- Сейчас, сейчас покажу все фенотипические варианты! Если какая модель
понравится, можешь, конечно, взять и готовую, но не советую, не советую,
тут, учти, индивидуальная нужна подгонка, вкус то есть, мы здесь как раз
для этого, иначе, чего проще, зашел в автомат, нажал кнопки, чик-чик - и
красуйся! Мило, да фальшиво... Не-ет, дорогая, к генограммам да
феновариантам искусство нужно, глаз женский, наметанный, понимающий.
Верно?
Научные термины мастерица произносила с особым удовольствием, как бы
смакуя их звучный и величественный смысл. Но Лена почти ничего не слышала,
ибо к ее коленям откуда-то сбоку скользнул экран, и то, что в объеме,
движении и цвете там возникало, все эти сменяющие друг друга, такие разные
и, однако, неуловимо схожие лица были замечательными, но совершенно,
совершенно чужими!
- Как, все это... мое? - пролепетала Лена. - Мне?
- Конечно, деточка, конечно! У тебя _изумительно_ пластичный фенотип,
просто прелесть. Загляденье выйдет, век будешь благодарить... Ну, что мы
выберем?
- Но это же не я! - воскликнула Лена. - Не мое лицо!
- Ах, девочка, если бы ты знала, сколькие так говорят! И все ошибаются.
Ведь человек сам себя никогда по-настоящему не видит. Смотрелась в
зеркало, да? Ну и глупышка. Перед зеркалом нет лица, есть выражение.
- Да, но...
- И что видишь теперь - тоже не лицо, а модель, образец, заготовка.
Все, все сделаем, твое будет лицо, только эстетизированное.
Эстетизированное, понимаешь?
Лена кивнула и вдруг расплакалась, потерянно и беззвучно, как покинутый
в горе ребенок.
Мастерица сокрушенно вздохнула.
- Ну вот... Ничего, доченька, поплачь, жизнь без слез что лето без
дождика. Тоже, помню, в молодости горевала, как косу резала, слезу
пустила, дуреха. Нет, детонька, хочешь быть красивой, будь модной. Ты мне,
старой, поверь: отсюда не в слезах уходят, а в радости.
- Ах, вы не понимаете...
- И-и, милая, женщине ли не понять женщину! И хочется, и колется, и
мама не велит. Так? Так. А почему не велит? У самой дочка, знаю. Рожала
как-никак, воспитывала, мое, до последней родинки, дите. И чтобы оно...
Вот мы какие, мамаши. Еще подружки ревнивые. Ну ясно, и самой в первый раз
страшновато. А как же, всяк себе бережет... Ничего, все образуется,
перемелется - мука будет. Я тебе что скажу...
Проворным движением надушенного платочка она промокнула чужие слезы.
- ...Я тебе вот что скажу. Дело в том, доченька, что мы, женщины,
всегда мечтали об этом. Ну да... Прически, косметика, платья, обновки,
соображаешь? Мы же не елки, чтобы всегда одним цветом. Мы женщины, нам
нравиться надо. А природа, она же дура, ей все равно, какой ты уродилась.
И вот, наконец, к нашим услугам наука, эстетика, биопарикмахерская, а
мы... Хуже нашего только мальчишки робеют.
- Как, неужели...
- Чистая правда! Один даже... Умора! Ну, не буду рассказывать, о
клиентах, сама понимаешь, ни-ни. А ты молодец, уже и глазки
распогодились... Так на чем остановимся?
- Ой, мне только чуть-чуть, самую малость! Ну там, на ваш вкус, немного
подправить...
- Верно, милая, верно. Личико у тебя и так славное, много не надо,
здесь тронуть, там подубрать... Уж я сделаю, глаз у меня такой. Ведь
главное в нашем деле что? Наука, скажешь. Оно конечно, только в каждом
случае еще изюминку надо найти. Такую, чтобы красота заиграла. Без этого,
будь ты трижды ученая, - фук выйдет, модная картинка получится, а не
женщина. Курсы эти, генетика там, эстетика, премудрость всякая, а как до
дела дошло, сразу поняли, что к чему, и нас, дур, ценить стали. На нашем
искусстве все и держится. Так-то!
Говоря все это, мастерица не прерывала работу, ее руки сновали, она
что-то двигала за спиной Лены, что-то включала и выключала. Экран потух.
Тихонько зажужжали какие-то сервомеханизмы, кресло плавно откинулось, в
глаза ударил яркий свет лампы, но тут же сверху наплыла громада
серебристого колпака, чмокнули, коснувшись лба, присоски, прикрывая лицо,
выдвинулся щиток, на вид прозрачный, как забрало космического шлема,
однако все вокруг сразу притушилось, и теперь, полулежа, Лена различала
лишь смутную белизну потолка. Затем в это туманное пространство вдвинулось
неясное женское лицо, проворные пальцы укрепили на шее холодящие кожу
контакты, зажимами прихватили мочки ушей, зачем-то огладили подбородок.
Лену охватила мелкая противная дрожь, которую она силилась и не могла
унять.
- Сейчас в моде египетский разрез глаз, - задумчиво проговорила
мастерица. Ее расплывчатое лицо колыхалось перед щитком как белесая
медуза. - Ты как? Генотипу не противоречит.
- Нет! - Лена едва не рванулась.
- Спокойно, спокойно, - на плечо легла мягкая рука. - Моя обязанность
предложить, сама понимаешь, мода. Не надо так не надо. Сейчас, сейчас
подумаем, вчерне композиция уже готова... Губы почетче, верно? Строже.
Глаза подсиним, сделаем весенними...
- Да, да! А веснушки?
- Сгармонизируем.
- А их нельзя... совсем?
- Можно, дело совсем пустяковое. Стоит ли?
- Да. Да!
- А может, просто притушить, поубавить? Оно, ясно, твоя воля и замыслу
не противоречит, только в них есть своя пикантность. Давай сделаем лишний
эскиз, ты посмотришь, сравнишь...
"Само собой!" - чуть не сказала Лена, как вдруг вспомнила о времени и
похолодела. Который час?! Что, если уже... Сердце ухнуло. Щиток оставлял
внизу узкую прорезь света, и Лена, рванув руку, в панике метнула взгляд на
часы.
- Нет, нет, пожалуйста, поскорей!
- Как, совсем без примерки? Правила...
- Тогда совсем не надо! Пустите!
- Ну что ты, что ты, разве я не понимаю... Ждет, да? Мигом сделаю. Сама
была молоденькой, тут лови!
Кажется, мастерица подмигнула. Ее лицо исчезло. Опять какое-то
перещелкивание, слабый, как от перебираемых инструментов, лязг, низкое
гудение тока. Лена, напрягшись, молила всю эту технику поспешить.
Что-то, будто муравей прополз, щекотнуло шею.
- Будет больно, скажи.
Словно тысячи крохотных иголок разом кольнули щеки, нос, губы, лоб,
проникли вглубь, дошли до сердца, впились в мозг.
- Больно...
- Потому что быстро. Терпи, красота требует жертв.
Все же мастерица, видимо, что-то сделала, так как болезненное
покалывание расплылось теплом. Оно делалось все горячей и горячей, точно
под кожу затекал расплавленный парафин. В этой жаркой маске Лена было
перестала ощущать лицо, затем внезапно почувствовала, как оно потекло.
Хотелось крикнуть, напрячь мышцы, но губы не повиновались. Они текли. И
щеки тоже текли, все плавилось, глаза щипал багровый туман, тело казалось
бесчувственным придатком оплывающего лица, сердце стучало в какой-то
оглухшей пустоте и там же жалобно бился безмолвный крик: "Мамочки,
мамочки, мамочки..."
Минута, час, вечность? Внезапно все кончилось. Лицо ощутило живительный
ветерок. Изнутри его еще кололо и жгло, но мускулы уже повиновались, кожа
осязала прохладу, в глазах исчез едкий туман, только справа отчего-то ныли
два или три зуба.
- Все, деточка, моментом управились... _Он_ будет доволен.
Щиток отплыл вверх, спинка кресла подалась вперед, держатели
разомкнулись, проворные пальцы сдернули контакты, Лена, не веря себе,
ощутила свободу.
- Сейчас, сейчас. Зажмурься.
По лицу сверху вниз скользнула влажная салфетка. Брызнуло облачко
духов, лицо снова придавила салфетка, так повторилось дважды, причем запах
всякий раз был иным.
- Готово.
Порывистым дрожащим движением Лена ощупала нос, губы, щеки, сомневаясь
и убеждаясь, что это они.
- Да ты лучше в зеркало глянь...
Шторки с шорохом разошлись. Лена так резко подалась вперед, что едва не
столкнулась со своим отражением.
- Ах!..
- То-то же, - удовлетворенно сказала мастерица.
Лена ее не услышала. Она впилась в зеркало, она наслаждалась собой. Что
лучше - голубыми звездами сияющие глаза? Изящный и строгий, уже совсем не
детский овал губ? Гладкая, без единой веснушки, кожа? Намеком темнеющий
румянец щек? Да можно ли привыкнуть к такому во сне не грезившему лицу?!
Поверить в него? Все вроде бы то же - и будто кто-то живой водой смыл все
ржавое, бесцветное, пухлое...
- Мое, - Лена схватилась за щеки.
- Красавица ты моя! - Мягкие пухлые руки нежно прошлись по ее волосам.
- Про свидание не забудь.
- Ой!
- И приходи через месяц, повторю или что-нибудь лучше придумаем...
Но Лены уже не было в кресле.
По той же, что и прежде, улице она не шла - плыла, летела, и тело было
невесомым, и воздух блаженным, и солнце забегало за угол, чтобы лишний раз
выскочить навстречу, и тень листвы играла в догонялку, и каждый прохожий,
девушка это чувствовала, хотел ее улыбки, и Лена чуть смущенно несла эту
улыбку через весь этот огромный, счастливый, прекрасный мир.
У фонтана на площади было так многолюдно, что она слегка растерялась.
Перед ней замелькали лица тех, кто ждал, кого ждали, просто гуляющих, ее
закружила легкая толчея движения, говора, смеха, ее провожали взглядами,
это было ново, волнующе, но, поглощенная нетерпением, она тут же забыла об
этом. Она стала у кромки бетонной чаши с прозрачной лазоревой водой и
попыталась принять безучастный вид, но ей это не удалось. Впервые она так
открыто ждала свидания, впервые стояла так на виду, ей хотелось и сжаться
в комочек, и, наоборот, распрямиться под взглядами. Глазами она искала
его, сначала ожидающе, потом уже нервно, так как минуты шли, а он все не
показывался.
Но это было не так. Он пришел даже раньше назначенного, вначале стоял у
кромки того же бассейна, а когда время прошло, не выдержал и в разрез
толчеи устремился вокруг места свидания, всюду ища, быть может,
затерявшуюся в многолюдстве девушку с милым, единственным в мире лицом,
прелестной россыпью золотистых веснушек и ласковым взглядом неярких глаз,
от которого вчера так тревожно и сладко замирало сердце. Он дважды прошел
вдали, их взгляды дважды соприкоснулись, но и она не узнала его - он тоже,
не веря в себя, побывал в биопарикмахерской. Но все еще было впереди. Он
продолжал искать, все приближаясь к ней, она смотрела во все глаза, и
встреча лицом к лицу была неизбежной. Им еще предстояло разглядеть друг
друга и узнать, что же все-таки значит для любви та или иная внешность.
Наступало время сменяющихся, как платье, лиц.
Дмитрий Биленкин
Время Тукина
Авт.сб. "Снега Олимпа". М., "Молодая гвардия", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 27 October 2000
Конечно, то, что произошло с Тукиным, весьма любопытно. И уж во всяком
случае невероятно. Тем более что это, так сказать, обыденная
невероятность, а в нее поверить куда трудней, чем в любую другую. Вот мы
читаем в журналах о "черных дырах" вселенной, где время то ли исчезает, то
ли обращается вспять. Куда уж невероятней! Но, во-первых, "черные дыры"
где-то там, далеко и нас не касаются; во-вторых, их существование
исчисляется математически. Ну и, кроме того, статья подписана доктором
наук. Удивляешься, но веришь. А тут... Впрочем, судите сами.
Тукин - человек обыкновенный. Для его биографии характерна частица
"не". Не награждался, не привлекался, не женат и в обществе незаметен. На
улице вы, конечно, не обратите на него внимания, а если вас с ним мельком
сведет дело, то он вам скорее всего не запомнится. Поэтому, надо думать, и
событие, которое с ним произошло, не породило слухов.
Все началось с телефонного звонка, который однажды утром оторвал Тукина
от завтрака.
- Привет, - сказала трубка голосом Марикова. - Напомни тот анекдот, что
ты вчера рассказал.
- Какой анекдот?
- О попугае.
- О попугае?
- Ну да. Что он там изрек, когда дама открыла холодильник?
- Это когда же я его рассказывал?
- Как когда? У меня на дне рождения, ты что, забыл?
Тукин еще не успел выпить кофе, и голова у него была не совсем ясной.
Все же он отчетливо помнил, что никакого анекдота о попугае не
рассказывал, ибо не знал его вовсе, а кроме того, день рождения Марикова
никак не мог быть вчера, поскольку он должен был состояться завтра.
- Ты что-то путаешь, - сказал Тукин, досадуя на всю эту несуразицу. -
Ведь сегодня...
- Тринадцатое. Но это неважно. Так попугай...
- Сегодня одиннадцатое!
- Тринадцатое, старина, тринадцатое. Склероз, а? Может, ты скажешь, что
и на дне рождения у меня не был? - Трубка издала смешок.
Тукин готов был поклясться, что так оно и есть, но пришел в такое
замешательство, что лишь пролепетал какое-то оправдание и, повесив трубку,
тупо воззрился на потемневший рисунок обоев, точно стены могли дать ответ,
какое именно сегодня число.
Поскольку, однако, стены не могли прояснить, не только какое сегодня
число, но и какой год, а беспокойство росло, Тукин, кляня свое малодушие,
поспешил за газетами. Пока скрипучий, почему-то названный бесшумным лифт
опускал его, он почти уверился, что никакой путаницы нет, а есть простое
недоразумение, которое рассеется, едва он возьмет в руки газету. Он открыл
почтовый ящик, достал газеты.
На всех стояло тринадцатое число!
Это было уж слишком. Настолько слишком, что Тукин хмыкнул, пожал
плечами и впал в слегка легкомысленное настроение.
Нет, нет, все это несерьезно. Кому не доводилось перепутать даты?
Забыть те или иные пустяковые события вчерашнего, тем более позавчерашнего
дня? Бывает, и нет тут ничего особенного. Эка важность, что из памяти
стерлись обстоятельства дня рождения Марикова! Скучный, значит, был вечер.
Странно, конечно, что забылся сам факт, но мало ли что...
Так, недоумевая, посмеиваясь и отгоняя прочь неприятные мысли, Тукин
отправился на работу. Там сразу нахлынуло множество дел. Все это были
привычные, каждодневные заботы, и, попав в их круг, Тукин мало-помалу
успокоился. О чем-то ему напоминали, о чем-то он сам напоминал, звенели
телефоны, шли совещания, и утреннее событие, удаляясь, мельчало, бледнело,
заволакивалось обыденностью.
Размышлять и оглядываться было тем более недосуг, что на вечер у Тукина
имелись особые планы. В кармане лежали купленные накануне билеты на
французскую кинокомедию, о чем тоже заранее было договорено с Людочкой,
Людочкой-маленькой, Людочкой-колючкой. Возможно, хотя это было только
предчувствие, именно сегодня их отношения наконец сдвинутся с мертвой
точки...
У кинотеатра "Космос" Тукин был без четверти семь. Люда, разумеется,
еще не появилась. Прохаживаясь, Тукин поглядывал на площадь, где все
двигалось и шумело, где люди, машины, трамваи пульсировали в бесконечном
водовороте, который вот-вот должен был вынести к нему девушку с близоруким
прищуром зеленоватых глаз. Шли, однако, минуты, а девушки не было.
"Интересно, - подумал Тукин. - Опоздание - это свойство или тактика
женщин?"
Без трех минут семь. Недоумевая все сильней, Тукин достал билеты, чтобы
проверить время сеанса. И обомлел: билеты были оборваны рукой контролера!
Еще не веря себе, он перевернул синие листочки. На обороте стояло
одиннадцатое число.
Гул площади оборвался, и люди, машины поплыли перед Тукиным, словно
лента с выключенным звуком.
Он не помнил, как добрался домой, там он сбросил пальто и, не чувствуя
сердца, повалился на диван.
Неподвижно уставясь в потолок, он долго пытался восстановить вчерашний
- каким бы он там ни был по счету - день. Вчерашний, позавчерашний,
позапозавчерашний... С той лихорадочной потерянностью, с какой
заблудившийся путник рыщет взглядом по сторонам, Тукин растерянно пытался
сориентироваться во времени.
Но чем глубже он всматривался в прожитое, тем оно все более
осреднялось, образуя как бы один нескончаемый день. Утром в будни всегда
звонил будильник. Тукин вставал, механически готовил завтрак, брился,
одевался, шел к остановке, где всегда была тьма таких же, как и он,
служащих. Вся разница состояла лишь в том, что иногда кофе убегал, а
иногда нет, иногда на улице лил дождь, а иногда светило солнце, иногда
удавалось втиснуться во второй автобус, а иногда только в четвертый. Но
само это разнообразие повторялось так часто, что уже не было
разнообразием.
Работал он в организации, которая издавна обеспечивала выпуск, в
сущности, одних и тех же металлоконструкций, хотя уже который год речь шла
о коренной модернизации. Но внедрение новой техники затягивалось, а те
изменения, которые все же осуществлялись, непонятно почему давали почти
прежний результат. Дел, однако, хватало, они поглощали уйму времени, но,
на что оно уходило месяц или год назад, вспомнить не удавалось. Само же
управление было своего рода деревней, где все знали всех, где, конечно,
случались и размолвки и ссоры, однако характеры людей давно притерлись
настолько, что конфликты тут же гасли и редко оставляли о себе долгую
память.
Вечера, а также свободные дни были заполнены... Тукин попытался
вспомнить, где и с кем он встречал хотя бы позапрошлый Новый год? У
Ферзикова? Нет, у Ферзикова он, кажется, встречал этот Новый год. Верно,
верно, там еще шампанское в его руках дало пенную струю, которая обрызгала
потолок, а Ферзиков стал успокаивать, что это неважно, - они все равно
намерены делать ремонт квартиры. А позапрошлый Новый год он встречал... Да
не у того же Ферзикова ли?
Тукин с досадой перевернулся на бок. Припоминалась масса всякого, но
детали существовали как-то сами по себе, вне четкой временной
последовательности. Смешно, но ведь факт: он не всегда находился с
ответом, когда его спрашивали, сколько ему лет. Приходилось припоминать
год рождения, потом производить вычитание из цифры нынешнего года...
Ну и что? Все это никак не объясняло пропажи двух дней. Пусть в
магазине, где он неизменно покупал еду на завтрак и ужин, вчера, как и
сегодня, как и пять лет назад, пришлось отстоять долгую очередь. Пусть
однажды, когда он играл с приятелем в преферанс, к нему подряд пришли три
мизера, и само это событие запомнилось ярко, хотя он не был уверен,
произошло ли оно полгода или год назад. Связь-то всегда сохранялась! Дела
вчерашние неизменно вспоминались наутро, равно как и планы на будущее.
Здесь никогда не было ощутимого разрыва. Это только потом все размывалось,
уплывало куда-то и тонуло в серой массе прошлого.
Что же тогда с ним такое? Ни о чем таком он никогда не слыхивал и не
читал. То есть ему, как всякому образованному человеку, было знакомо
понятие "амнезия". Но почему провал памяти поглотил последние два дня, не
затронув остального? Словно кто-то взял и выкрал их из жизни, как мелочь
из кармана. Или при амнезии так тоже бывает? Только психиатр мог ответить
на этот вопрос.
Мысль о визите к психиатру напугала Тукина. Нет, нет, пока не надо...
Мало ли что...
Как ни ужасен был тот вечер в пустой квартире, к врачу Тукин не пошел,
уповая, как мы все в таких случаях уповаем, что все как-нибудь само собой
утрясется.
И точно. Неделю-другую после случившегося Тукин первым делом стремглав
бежал за газетами и с трепетом смотрел на число, но газеты всякий раз
подтверждали, что его представления о времени не расходятся с истиной.
Постепенно Тукин перестал опасаться. Само событие, понятно, не забылось,
но потеряло тревожную остроту и перешло в разряд случаев, о которых
говорят: "Чего только не бывает!"
К исходу месяца Тукин уже готов был рассказать о нем под настроение
кому-нибудь из приятелей, как о забавной и поразительной истории, почти
анекдоте, но вдруг все повторилось снова.
На этот раз провал памяти настиг его средь бела дня. Он сидел за своим
рабочим столом и на минутку задумался. А когда поднял голову, то ничто ему
не подсказало, что он переместился на сутки вперед. В комнатах, как
прежде, сидели сослуживцы. Кто-то из них, правда, вышел, а кто-то вошел,
но это было в порядке вещей. В окна светило солнце, хотя только что было
пасмурно, но такие мелочи редко обращают на себя внимание человека,
который занят делом. В остальном все было, как всегда, как месяц и год
назад: кто-то корпел, согнув спину, кто-то туманно глядел в потолок; сосед
объяснялся по телефону с начальством, а унылый посетитель покорно ждал
конца беседы. Вздохнув, Тукин потянулся к квартальному отчету с тем же
чувством неохоты, какое владело им мгновение назад. И только вид
законченного отчета, за который он еще и не брался, открыл ему ужасную
правду.
Далее медлить было нельзя, и в тот же вечер Тукин поспешил в
поликлинику.
Современный человек имеет дело с врачами часто, и врачами разными. При
минимальной наблюдательности для человека в возрасте Тукина они
объединяются в три наиболее типичные группы. Первая, к счастью,
наибольшая, состоит, из добросовестных, по мере сил заботливых врачей,
которые стараются делать все как можно лучше. Но есть врачи настолько
равнодушные или замотанные, что сердцевину их работы составляет желание
побыстрей отвязаться от пациента. На их лице так и написано, что
заболевание ваше пустяк, что вы зря их беспокоите, а потому быстро-быстро
пишется рецепт, дается бюллетень, и больше вы для такого врача не
существуете. Представитель третьей группы, казалось бы, наоборот, весь в
заботе о вашем здоровье. Он сразу назначает серию анализов и посылает вас
к консультантам. Но делает он это и тогда, когда нужно, и тогда, когда
никакой нужды нет, обрекая тем самым больного на долгие мучения в
очередях. Такие его поступки, собственно, продиктованы тем же равнодушием,
правда, истоком здесь чаще всего бывает боязнь ответственности, а не
глухое безразличие.
К такому врачу и попал Тукин. Ответственность же, распределенная на
многих, редко остается ответственностью. Все консультанты выслушали
Тукина, провели необходимые обследования, но ни обследования, ни анализы
ничего особенного не выявили. Тукин был здоров, насколько это вообще
возможно для горожанина его возраста и стиля жизни. Память оказалась в
полнейшем порядке, психика тоже, вот разве что легкая неврастения. Но кого
беспокоит заурядная неврастения, верней, кого она не беспокоит?
Естественно, что лечащий врач, когда к нему сошлись все данные, прописал
все, что в таких случаях полагается, посоветовал заняться спортом и счел
свою миссию выполненной.
Хождение по кабинетам и результат этого хождения отбили у Тукина охоту
обращаться куда-либо еще. Таким образом история Тукина оказалась
погребенной в архивах поликлиники, но мало ли где и что погребено?
Для Тукина началась новая, странная жизнь. Какой-то период он жил, как
все, работал, отдыхал, развлекался, а затем те или иные дни будто стирало
резинкой. Далее опять все шло нормально. Самым удивительным оказалось то,
что жить таким образом, как выяснилось, можно не хуже, чем прежде. Внешний
мир, все, с кем Тукин соприкасался, не замечали за ним ничего особенного.
Это может показаться невероятным, но это так. Ведь объективно Тукин жил
без перерывов, делал то, что положено, встречался с теми, с кем всегда
встречался, словом, вел себя как нормальный человек. Затруднения возникали
лишь тогда, когда ему напоминали о событиях или договоренности, о которых
он понятия не имел, ибо они приходились на пропавшие дни. Но мало ли кому
и о чем приходится напоминать! Никто в этом не видит особой беды. Конечно,
сверхзабывчивость рано или поздно вызвала бы недоумение. Но Тукин вскоре
нашел блестящий выход: он завел дневник, куда пунктуально заносил события
каждого дня и часа. Это столь благотворно сказалось на его деятельности,
что начальник отдела однажды поставил его в пример.
Получалось совсем уж нелепо. Из жизни Тукина, точней, из его памяти
какие-то безжалостные ножницы выстригали день за днем, а в результате
ровным счетом ничего не менялось!
Это-то больше всего и угнетало Тукина. Он жил частичной жизнью, но
такая жизнь, в сущности, ничем не отличалась от нормальной! Ведь и раньше
из его памяти, как это у всех бывает, выпадали большие куски прожитого,
так что от целых месяцев порой оставались смутные и бледные пятна. Сейчас
это свойство памяти как бы материализовалось, стало зримым. А он ничего -
существовал...
Провалы меж тем множились, в них порой исчезали уже целые недели.
Ужасней всего было то, что Тукин никому не мог открыться. Просто ему никто
бы не поверил. Порез пальца вызывает немедленное и сочувственное
понимание, к раненому спешат с бинтами и йодом. Но кто замечает незримые
травмы? Психиатр - и тот, чего доброго, стал бы теперь лечить Тукина от
какой-нибудь мании: мании "потери себя" или мании "пустого времени", если
такие существуют.
Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы состояние Тукина
стабилизировалось. Гадать излишне, потому что количественные изменения
вскоре перешли у Тукина в качественные. Случилось это, как и раньше,
вдруг, тихо и незаметно.
- А Тукин наш стал богачом, - входя в комнату, объявил один из
сослуживцев. - В бухгалтерии уже ведомость хотят закрыть, а он все
раздумывает, стоит ли идти за зарплатой.
Поскольку Тукин получил зарплату вчера, то он лишь криво улыбнулся в
ответ. Но вскоре какой-то тревожный импульс побудил его заглянуть в
бумажник.
В бумажнике сиротливо желтела одинокая рублевка.
- Какое сегодня число? - прерывающимся голосом спросил Тукин.
- Первое, - буркнул сосед.
Тукин рванул из портфеля дневник и от волнения не сразу отыскал
последнюю запись. Она была помечена утром второго... А запись за первое
свидетельствовала, что он получил зарплату!
Это было так дико и неправдоподобно, что Тукин едва не заорал на все
учреждение. Выходит, он переместился в прошедшее время, в день который уже
был им прожит?!
Тут надо отдать Тукину должное: потрясение не помешало ему четверть
часа спустя получить зарплату. Что же касается самого события, то
составить о нем мнение он так и не смог, что, впрочем, неудивительно.
Ни один мудрец не сталкивался с такой головоломкой, а если бы и
столкнулся, не знаю, смог бы он ее разрешить. У меня тем более нет ничего,
кроме смутной гипотезы.
Здесь ясен только один факт: объективно Тукин не перемещался во
времени. Если бы он перемещался, то, скажем, в вечерней записи за первое
было бы отмечено не только то, что он получил зарплату, но и то, что он
дважды пережил один и тот же день. Но это потрясающее событие в дневнике
отражено не было. Следовательно, в этом, как и в других более поздних
случаях такого рода, его память о будущем была ложной памятью, а записи в
дневнике были отражением этой ложной памяти.
Впрочем, дело тут, по-моему, вовсе не в памяти.
Время, как известно, категория объективная. Вчера, сегодня и миллиард
лет назад всякая предыдущая минута равна последующей - как для камня или
бактерии, так и для человека по фамилии Тукин. Но, кроме физического
времени, есть время психологическое. То есть, строго говоря, такого
времени вроде бы нет вовсе - это всего лишь субъективное восприятие
объективного хода времени. Следовательно, оно подчиняется психическим, а
не физическим законам, которые оттого, однако, не перестают быть законами
природы.
Представление о физическом времени у нас пока еще смутное. Все же мы
знаем, что оно относительно, что им, меняя скорость движения и силу
тяжести, можно управлять. Менее надежны наши представления о субъективном
времени. Что оно очень пластично, знает, разумеется, всякий - одни минуты
тянутся, как верблюжий караван, другие мелькают быстрее пули. Итак,
субъективное время, похоже, изменчиво. Оно столь податливо, что его можно
консервировать, это и делает память, позволяя бессчетное число раз
проиграть давние события. Внешне память запечатлевает время, как
кинопленка свет, а магнитофонная лента звук. На этом, однако, сходство
кончается, поскольку в запечатленном времени события сжимаются и
растягиваются, крошатся и достраиваются, тасуются и меняются, - и отнюдь
не всегда по нашей воле. Формул, законов тут никаких не выведено, и мы
остаемся в смутной неуверенности, что же здесь происходит на самом деле.
Все же это краткое сопоставление наводит на мысль, что субъективное
время в некотором смысле антипод объективному. Ритм последнего изменить
крайне трудно; ход субъективного времени меняется легко и прихотливо.
Назад по оси объективного времени скользнуть невозможно: здесь что прошло,
то исчезло. Зато можно устремиться вперед - и как угодно быстро.
Субъективное время, наоборот, разрешает путешествие в прошлое - в любом
направлении и с любой скоростью. А вот будущее для него запретно: движение
в этом направлении нельзя ни замедлить, ни ускорить.
И лишь для Тукина субъективное будущее оказалось открытым! Как и
почему, мы не знаем. Но мало ли чего мы не знаем! Тукин, независимо от
своей воли и желания, стал как бы пассажиром "машины времени". Строго
говоря, мы все пассажиры этой машины; только у него она стала
неуправляемой и вдобавок рванулась туда, куда вроде бы никак не могла
переместиться. Произошла какая-то рассогласованность; обычное время шло
своим чередом, а "время Тукина" то обгоняло его, то запаздывало.
Конечно, эта гипотеза объясняет далеко не все, но тут ничего нельзя
поделать. Выяснение даже главных странностей всей этой истории дало бы
материал для десятка кандидатских и докторских диссертаций. Выполнить всю
эту работу, понятно, не в моих силах, так что вернемся к Тукину.
Общеизвестно, что наполненность и счастье жизни зависят от ее
содержания и смысла. В чем, однако, теперь мог состоять смысл жизни
Тукина, если между днями его бытия не осталось связующей нити? Можно,
конечно, возразить, что и раньше его жизнь не содержала никакого особого
стержня. Это так, но теперь исчезла даже та основа, которая скрепляет
самую пустую и никчемную жизнь - механическая связь прошлого с настоящим.
Просыпаясь наутро, Тукин затруднялся не только в определении числа, недели
и месяца. Он перестал понимать, что же он сам такое. Раньше дни были как
ступеньки лестницы, а теперь они рассыпались, и Тукин очутился в
психологической невесомости, где не было ни верха ни низа, ни права, ни
лева.
Он не сразу понял, что гибнет, - ведь внешне опять-таки он жил как все.
Понять свое состояние ему помог трагичный случай. Тукин в сумерках
переходил улицу, когда впереди него серый автомобильчик сбил пешехода.
Удар показался ему несильным, но человек нелепо, как тряпичная кукла,
отлетел шагов на десять и остался лежать на асфальте, а звук удара -
глухой, жуткий и неожиданно громкий, заставил всех обернуться. Тотчас
набежала толпа, появилась милиция, и, сигналя, подъехала "Скорая помощь".
Тукин вместе со всеми испытал содрогание, жалость и ужас, но
одновременно он почувствовал то, чего никто другой почувствовать не мог, -
зависть! Это его потрясло, как удар землетрясения. На одно крохотное
мгновение он ощутил зависть к искалеченному, быть может, смертельно
раненному, оттого лишь, что его жизнь оказалась драгоценной для стольких
людей. И это желание поменяться местами было неподдельным, искренним,
молниеносным.
А мимо, объезжая толпу, с рычанием проносились автомобили. Тукин стоял
на ватных ногах, не в силах сделать ни шага.
Развязка наступила позже и как будто без всякого повода. Впрочем, нет,
повод был. В одно погожее осеннее утро Тукин проснулся и обнаружил, что из
его жизни выпал целый месяц.
Он перелистал дневник, чтобы восстановить прожитое, но не нашел в
записях ничего неожиданного, радостного или значительного. Тогда он
попытался представить, каким окажется следующий месяц, но и в будущем не
нашел ничего такого, что сильно отличалось бы от прошлого.
Тукин побрился, позавтракал, оделся, спустился в скрипучем лифте, но
пошел не к остановке автобуса, а совсем в другую сторону.
Его сразу поглотила толпа. С деревьев облетали желтые листья. Мимо с
ноющим воем проносились троллейбусы. Цели у него, как он сам утверждает,
никакой не было. Просто ему было все равно.
Возможно поэтому в метро он спустился лишь около полудня. Случайно я
оказался рядом и успел схватить его за рукав, когда он собирался прыгнуть
под поезд.
Тут же на скамейке метро он мне все рассказал. Его монотонный рассказ
перебивал грохот поездов.
С тех пор прошло около года. Одно время, сразу после события, которое
нас свело, он часами простаивал перед кассами Аэрофлота. Тому была
причина. Он знал и раньше, что вне его мирка, как подле заводи, какие
бывают на самых мощных реках, кипит другая, интересная, яркая жизнь. Что
где-то рядом, быть может, за стеной, рождаются идеи и замыслы, которые
прокладывают дорогу в двадцать первый век, что люди, с которыми он порой
соприкасается в толпе, рассчитывают космические траектории, вскрывают
богатства Сибири, ставят великолепные пьесы, побеждают болезни, учат детей
добру, наполняя дни и секунды цветом, движением, смыслом. Раньше он это
просто знал, как все мы знаем о звездном небе над головой и солнце за
тучами, теперь его мучительно тянуло туда, где жизнь горит, а не теплится.
И ему казалось, что такую жизнь легче отыскать где-то там, вдалеке, что
она его излечит.
Но ни на БАМ, ни в дальнюю экспедицию он так и не поехал. Не решился.
Да и кому он там был нужен, если он не был нужен даже самому себе?
Дмитрий Биленкин.
Все образы мира
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
За тесными громадами зданий гас блеклый московский вечер, и в окнах
темных фасадов, высвечивая недра квартир, загоралось электричество - этот
пещерный огонь двадцатого века. Наконец и хозяин застолья, щелкнув
выключателем, послал в сумерки свою каплю света. В галактике человеческих
жилищ одной звездочкой стало больше.
Внутри комнаты столь резкая перемена света сбила, как это бывает, и без
того вялый разговор. Впрочем, он склеился снова - все тот же
натянуто-обтекаемый, парадно-неловкий. Таким его делало присутствие среди
гостей друга хозяина, человека, который первым из всех недавно ступил на
раскаленную поверхность Венеры. Гости деликатно старались, чтобы он не
чувствовал себя центром жадного интереса, и выбирали обычные для застолья
темы, одновременно опасаясь, что эта будничность представит их людьми
неинтересными, тогда как каждый, наоборот, надеялся, что именно в его
обществе космонавт распахнется душой и они уйдут с вечера, к чему-то особо
приобщенные. Напряжение разговору придавало и то, что некоторые ловили
себя на скользком желании во что бы то ни стало блеснуть перед избранником
человечества, а может, и доказать свое над ним духовное превосходство. Так
уже само присутствие знаменитости возбуждало жесткие лучи самоанализа, и
от всего этого Гаршин чувствовал себя все более неуютно.
"А каково ему, центру всех наших притяжений и отталкиваний? - с
пронзительным сочувствием подумал он. - Все ждут от него чего-то свежего,
незаурядного, а он же пуст! Ну да... Бесчисленные интервью, миллиардные
аудитории выжали из него все до последней капли, он все уже отдал нам, ибо
всякая личность конечна. Или не так?"
Было похоже, что Гаршин ошибся, ибо под занавес его размышлений хозяин
наконец удачно повернул разговор, и теперь космонавт рассказывал, со
вкусом рассказывал о вчерашних автомобильных гонках, на которых он вопреки
основательной (сами понимаете!) детренировке занял призовое место. При
этом сильные, уверенные руки космонавта двигались в такт словам, как бы
сжимая руль бешено рвущейся на повороте машины, а глаза блестели
оживлением. Чувствовалось, что он был счастлив вчера, дорвавшись до
мужского, с привкусом железа и риска дела, став рядовым, без скидок,
участником схватки за первенство. Тишина за столом установилась
благоговейная. Эта почтительность внимания, какой не могло быть, говори о
том же самом кто угодно другой, не сразу дошла до увлеченного рассказом
космонавта. Но когда дошла, речь его, не потеряв гладкости, как-то сразу
обесцветилась, а взгляд похолодел. И Гаршин понял, что жадный, верней,
жаждущий интерес гостей включил в космонавте уже привычный и тягостный
навык обязательного, не для себя, говорения.
Он с усилием отвел взгляд туда, где стекло книжной стенки туманно
удваивало затылки, лица, движения рук, льдистые силуэты бутылок. Странным
и нелепым показалось Гаршину это мгновение. Ведь рядом, здесь, в этой
будничной комнате, сидит человек, недавно побывавший на другой - подумать
только! - планете, ступивший на дно мрачного, давящего, жаркого ада,
вынесший все это, видевший то, чего никто не мог, даже не смел увидеть, и
несущий в себе образ чужого мира. И что же? При чем тут автомобильные
гонки?! Почему внимание сосредоточивается даже на таком пустяке, как отказ
космонавта попробовать свекольный салат, а банальная фраза: "Спасибо, я не
любитель свеклы..." - вдруг как-то иначе освещает его самого и все им
сделанное?
Разговор меж тем окончательно зачадил, и в улыбке хозяина, которой он
одарял всех, все отчетливей проступала мука.
- Есть тост, - не выдержал Гаршин, и все удивленно притихли, поскольку
знали, что тосты он говорить не умеет.
- Космос и косметика - слова одного корня, вот что я хочу сказать! Но
космос далек, хотя и велик, напоминает о себе редко, тогда как косметика,
если брать это понятие широко, вездесуща. Она в некотором роде как воздух,
которым нельзя не дышать. Но эта спертость ощутима и тогда, когда...
Короче, если косметика каждодневна, то...
"Влип!" - холодея, подумал Гаршин, чувствуя себя не в силах выпутаться
из сложных разветвлений мысли и тонко, главное, необидно закруглить тост.
- Словом, за умение всегда различать космос и косметику в их
противоположности...
- В единстве! - внезапно подхватил космонавт. - Ведь что? - Он быстро
взглянул на окружающих. - Изначально у греков космос означал порядок,
гармонию, лад мировой красоты...
- Которая не только у греков считалась синонимом счастья! - обрадованно
согласился Гаршин.
- Именно. Космос как физическую протяженность мы бодро осваиваем. И
житейски чувствуем себя в нем, как в непривычном, еще не по росту,
костюме. Нужны, необычайно нужны такие искатели новой гармонии, которые и
о былом античном смысле презренной косметики вспомнят. Простите, не знаю
вашего имени...
- Сергей Павлович Гаршин, искусствовед, - торопливо подсказал хозяин.
- Вот как? - космонавт пристально посмотрел на Гаршина. - Живопись,
скульптура, кино?
- Живопись, - смущенно ответил тот.
- Древняя?
- Нет, современная.
- Хорошо! Уйдя в философию, я, извините, сбил ваш тост. Что же, за
единство мысли, чувства и дела, за их гармонию, не так ли?
Все шумно и облегченно потянулись чокаться. Улучив момент, космонавт
наклонился к хозяину. Тот быстро закивал. Гаршин ничего не расслышал, но
обостренное чутье подсказало, что разговор о нем. Позже, когда все
поднялись из-за стола, космонавт остановил его.
- Вы не можете заехать ко мне? Есть небольшое, связанное с искусством
дело, и вы для него кажетесь подходящим человеком.
Все выглядело так, будто тяжелая рука космонавта отдыхает на руле и
будто машина идет своей волей, ювелирно вписываясь в просветы движения,
чтобы тут же стремительно обогнать всех. Массивное, с крутыми надбровными
дугами лицо космонавта напоминало Гаршину кого-то, он так и не уловил
кого. Телевидение и снимки скрадывали это сходство. Сейчас беглое
скольжение глубоких уличных теней огрубило лепку лица, и Гаршин наконец
понял, кого напоминает его новый знакомый. Древнего, чей портрет был в
школьном учебнике, охотника на мамонтов!
Ничего удивительного в этом не было - облик человека мало изменился за
последний десяток тысячелетий. Все же наблюдение поразило Гаршина. Черт
знает что! И мозг прежний, не только лицо, а давно ли человек валил
мамонта, и вот теперь он кладет к своим ногам целые планеты... Что же
будет его трофеем завтра?
- Трудно вам, Сергей Павлович, должно быть, приходится, - без улыбки
сказал космонавт.
- Что?.. Почему?
- Сфера такая - искусство. У нас сделано дело, так уж сделано. А у вас
иногда спор на годы - шедевр появился или мазня.
- Не совсем так... Кстати, в точнейшей вроде бы геометрии работу
Лобачевского еще дольше считали бредом.
- Это родственная сфера, я не о том. Что мгновенно и всеми оценивается
по достоинству? Достижение какого-нибудь полюса, покорение Джомолунгмы или
рекорд в спорте. Потому, очевидно, и мы в героях ходим.
- Что справедливо. У вас за неудачу плата другая.
- Бывает, не возвращаемся, верно. Но и художник за выход на новую
орбиту искусства, согласитесь, часто расплачивается пережогом нервов. И
если уж выбирать конец...
- Сейчас вы, чего доброго, скажете, что выбрали свою профессию из-за
малодушия!
- Один - ноль! - Космонавт скупо улыбнулся. - Кстати, сколько всего
картин было написано только за последние полвека?
- Не знаю. Точно этого никто не знает. Миллионы.
- А о скольких вам известно хоть что-нибудь?
- О тысячах... Право, не считал, да и зачем?
- Значит, есть миллионы, о которых даже специалист ничего не знает, не
слышал, не помнит. Жутковатое соотношение удач и попыток, вам не кажется?
Вот мы и приехали.
Космонавт легко взбежал по ступенькам подъезда. "Я-то, дурак, решил,
что личность исчерпаема! - поспешая за ним, подумал Гаршин. - К чему он,
однако, клонит?"
Лифт пулей взлетел на сорок второй этаж.
В квартире, судя по ее виду, скорей гостили, чем жили. Возможно, это
впечатление создавали широкие, как на аэродроме, во всю стену окна. Дом
был типа "скворечника", ячейки квартир висели свободно, не перекрывая друг
друга, что делало остекленное пространство комнат похожим на высотную
наблюдательную площадку. Шоссе внизу выныривало из ложбинки в гору и рдело
потоком красных огоньков, словно там катился шелестящий, ало мерцающий в
темноте поток лавы.
- Хочу познакомить вас с одним сделанным на Венере снимком, - сказал
космонавт. - Вот, держите.
Гаршин недоумевающе взял небольшую, размером с открытку, фотографию.
- Мрачноватый пейзаж...
- Других там нет. Вглядитесь, пожалуйста, внимательно.
Гаршин послушно вгляделся и не пожалел. Пейзаж был не просто мрачным.
Две высоких и плоских, ржавого цвета скалы расходились створками ворот,
приоткрывая вход в никуда, ибо там, в глубине, было нечто неразличимое -
не мрак вроде бы, но тень хуже мрака, какой-то безобразный, стерегущий,
нехороший сумрак. Что-то мертвенное, но ожидающее, готовое заглотить
мерещилось в нем. И створки скал раскрылись, точно западня, войди - и
сомкнутся даже без скрежета. Справа и слева от них не было ничего, так,
муть пустого пространства, но чувства странным образом подсказывали, что
стоит лишь войти в ворота, как и эта мнимая пустота обернется хотя и
призрачной, однако неодолимой изнутри преградой. Только передний план был
лишен этой двусмысленной зыбкости: все четко, ясно, определенно, просто
большие и малые камни. Возникало ощущение разлада самой реальности, будто
все, что вблизи, - настоящее, а все дальнее, за скалами, принадлежит
сновидению.
Эта особенность пейзажа раскрывалась не сразу, не при беглом взгляде.
- Вы заходили туда? - почему-то шепотом спросил Гаршин.
- За скалы? Ну, разумеется. А, понимаю! Веет чем-то загробным, так?
Нет, просто шуточки рефракции воздуха, она там чудовищная, еще не то можно
увидеть. Но пейзаж явно неземной, согласны?
- Еще бы!
- Вот это главное. Скажите, мог ли художник задолго до полета написать
такой сугубо венерианский пейзаж? Не просто похожий, а тот, что вы видите?
- Конечно, нет!
- Даже гений из гениев? Как это у Блока: "Все дни и все ночи налетает
глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шепотов и слов на незнакомом
языке. Гениален, быть может, тот, кто сквозь ветер расслышал целую
фразу..." Такого не могло быть?
- Что вы! Нечто фантастическое, созвучное настроению, колориту еще
допустимо. Но венерианский, не покидая Земли, пейзаж? Откуда? Это
немыслимо.
- Что мыслимо, а что нет, можно знать, лишь владея абсолютной истиной,
- сухо сказал космонавт. - Гениальный художник все-таки был. Смотрите.
То, что очутилось в руке Гаршина, было снимком, давней и любительской
репродукцией какого-то рисунка. Потертость, ветхий перелом уголка,
главное, фотобумага, какой теперь не было, устраняли всякое сомнение в его
возрасте. Гаршин даже отпрянул. Невероятно, сон! На невесть когда
сделанном снимке был тот самый, со скалами, гнетущий пейзаж. Кое-где
пропорции оказались смещенными, некоторые детали отсутствовали, местами
иной была цветовая гамма, камни на переднем плане даны намеком, но главное
было схвачено точно, а частности в рисунке и должны были быть другими,
поскольку всякий художник по-своему видит и одухотворяет мир.
- Откуда? - собственный голос дошел до Гаршина словно из другого
измерения. - Как это возможно?!
- В том и загвоздка! Там, на Венере, едва эти скалы показались, я
почувствовал, будто их уже видел когда-то, знал в какой-то иной жизни.
Ложная память, знаете?
- Да, да...
- Ее психологи объясняют без запинки, хотя, собственно, что мы знаем о
подсознании? Но тогда я малость струхнул. Хороша ложная память, если я
точно знаю, что именно вот сейчас откроется! И открылось, все точь-в-точь.
Нервы у меня в порядке, но тут я отключился, никаких сигналов не слышу.
Что я, святым духом прежде бывал на Венере?! Едва отшутился, когда ребята
пристали, чего это я вдруг изобразил собою статую командора... Наконец я
понял, где и когда видел этот треклятый пейзаж. На рисунке! А кому
скажешь? Земля просто решила бы, что я свихнулся. Даже здесь, отыскав
снимок, трудно было отделаться от мысли, что это какой-то вселенский
розыгрыш. Ни с чем же не сообразно! Тут, быть может, какие-то аксиомы с
нарезки слетают, тут прежде все надо прощупать, со знающим человеком с
глазу на глаз потолковать...
Космонавт уже давно встал и говорил, расхаживая, а Гаршин все никак не
мог опомниться.
- Да, я же о главном забыл! Снимок лежал в отцовских бумагах. Разбирая
их шесть лет назад, я на него наткнулся, мельком взглянул и сунул обратно.
Откуда он у отца - понятия не имею. Все. Что скажете?
Гаршину показалось, что он пришел в себя и способен рассуждать здраво.
- Может быть, что-нибудь знает мать, друзья...
- Мать погибла в той же авиакатастрофе, друзей я, понятно, спрашивал.
Гаршин прикусил губу, и это вернуло ему чувство реального.
- Лупа у вас найдется?
Оказалось, что космонавт уже держит ее наготове. Гаршин погрузился в
изучение рисунка, а космонавт мерно расхаживал из угла в угол своей
вознесенной над ночным городом комнаты.
- Подписи художника нет, - Гаршин с досадой отложил лупу. - Это ладно,
бывает. Но техника, краски, все остальное... Не понимаю!
- Чего именно?
- Видите ли, Пикассо десятки раз писал один и тот же стол, и он всегда
получался разный. Потому что меняется видение художника, потому что сам
стол - достаточно иначе упасть свету - всякое мгновение разный. А здесь...
- Гаршин безнадежно развел руками. - Да окажись автор на Венере, еще
вопрос, добился бы он такого сходства!
Космонавт фыркнул, как человек, на глазах которого переливают из
пустого в порожнее.
- Наши эмоции никого не касаются, и зря я упомянул о попрании аксиом.
Ничего этого нет. Рисунок и фотография нетождественны, все строго в
пределах теории вероятностей.
- Искусство не физика!
- Но статистическим законам оно подчиняется, как все остальное.
Миллионы рисунков, миллионы образов могут и обязаны дать случайное
совпадение. Могут и обязаны, такова фантастика больших чисел. Наконец,
перед вами факт. Вы что, уже и глазам не верите?
- Извините, - слабо улыбнулся Гаршин. - Я чувствую себя как тот монах,
которому Галилей показал в телескоп другие миры... Ваш отец увлекался
искусством?
- Не сказал бы. И фотографией тоже, так что это скорее всего подарок.
Время съемки мною датировано: бумага отечественная, выпускалась с 1981 по
1989 год. Боюсь, вам это мало что даст, ведь картина могла быть написана
куда раньше. Еще в средневековье, чего доброго.
Гаршин отчаянно замотал головой.
- Ничего подобного! Стиль - это не только человек, но и время. У нас,
похоже, только и есть эта ниточка.
- Звучит безнадежно...
- Отнюдь. Техника работы меня смущает, впрочем, сейчас многие
экспериментируют с новыми красками и основами, что лишь подтверждает
современность рисунка. О том же говорит стиль. Нет, нет, - продолжал
Гаршин, загораясь. - Вот вам первые анкетные данные нашего незнакомца.
Современник - раз, соотечественник - два! Картина написана не раньше
шестидесятых годов, когда возникла первая волна фантастической живописи -
три! Кстати, это объясняет безвестность произведения; мы, искусствоведы,
такую живопись долго не принимали всерьез.
- И проморгали этот шедевр.
- Простите, тут уж я компетентен! Забудем о внешних обстоятельствах -
что перед нами? Есть настроение, экспрессия. И масса мелких, чисто
художественных погрешностей. Ваш снимок гораздо сильней, потому что он
документ. Так что нет ни шедевра, ни гения, есть талантливый дилетант или
молодой, ищущий, неопытный художник.
- Гениален, выходит, не человек, а случай?
- Неважно! Круг поисков мне ясен, недели через три я либо найду
автора...
- Либо?
- Либо мы слепые котята.
Лестница припахивала кошками, давним кухонным чадом, слизью окурков.
Похоже, ничто не могло вытравить этот столетний запах меблирашек,
коммунальных квартир, военных разрух, хотя ступени были оттерты до
белизны, в завитках чугунных перил не таилось пыли, а стены были покрыты
флюоресцином. Настоящее не побороло прошлое, оно пропиталось им, и запах
времени густел по мере того, как Гаршин поднимался от лифта к мансарде,
надеясь и после стольких поисков уже не веря в удачу.
Достигнув верхней площадки, он придавил кнопку звонка и, когда дверь
открылась, увидел то, что и ожидал увидеть: серый от курева воздух, пол, к
которому давно, а возможно, совсем не прикасались щетки автомата-уборщика,
прислоненные к стенам картины в рамах и без, пропыленные стопы книг по
углам, какие-то рисунки, ветхий диван и, конечно, мольберт. Хозяин смотрел
на Гаршина с нелюбезным вниманием. Был он тощ, суховат, по бокам узкого
черепа топорщились седоватые волосы, худую шею косо охватывал шерстяной,
не первой молодости шарф.
- Чем обязан?
Гаршин назвал себя. Точно колючая электрическая искра мигнула и погасла
в пристальных глазах художника.
- Так, так, так, - протянул он. - Привык почитать искусствоведов, как
судей и распорядителей искусства. Прошу, чем обязан?
Гаршин не отозвался на скрытый выпад. Искусство - вредное ремесло. Если
столяр сделает табурет, то не возникнет вопроса, нужен ли этот табурет,
хорош ли он или никуда не годится. Все очевидно с первой минуты, тогда как
художник, поэт, композитор обычно полон неуверенности, даже когда чутье
подсказывает, что вещь удалась. И нет произведения, о котором сразу не
сложилось бы двух и более мнений. Отсюда почти детская жажда похвал или,
наоборот, защитная броня непоколебимой самоуверенности. Впрочем, одно
часто сочетается с другим, и Гаршина всегда восхищала сила тех, кого эта
ржавчина не могла коснуться. Но сочувствовал он всем, в ком видел талант,
а поскольку о Лукине знал лишь с чужих слов, то теперь первым делом глянул
на его полотна.
- О вас говорят, - сказал он, - что вы давно пишете только для
вечности. Начинаю понимать...
- Осчастливлен. Может быть, и с выставкой посодействуете?
- Оставим подковырки, - решительно сказал Гаршин. - У меня к вам дело.
- Спасибо за откровенность. - Лукин почему-то потер ладони. - Терпеть
не могу притвор и благодетельных султанов от искусства. А что, интересно,
вы поняли?
- Что вы нащупываете свою, трудную и необходимую дорогу.
Лицо Лукина осветилось.
- Да! - вскричал он. - Стойте, я вам сейчас кое-что прочитаю...
Он с обезьяньим проворством подскочил к груде книг, разворошил ее и с
торжеством вытянул потертый томик.
- Вот, слушайте! "Не правда ли, странное явление - художник
петербургский? Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все
мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно!.. У них всегда почти на всем
серенький, мутный колорит - неизгладимая печать Севера. При всем том они с
истинным наслаждением трудятся над своею работой. Они часто питают в себе
истинный талант, и если бы только дунул на них свежий воздух Италии, он
бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое
выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух". Это Николай Васильевич
Гоголь. Каково, а? Север, видите ли, неживописен, гнетущ для таланта,
Север, с его убранством луговых цветов, озерной синью, ярким, не чета югу,
небом, огненной осенью - бледен и сер! Добро бы чиновник-искусствовед
писал, так нет же, гений литературы, который и к живописи прикосновенен
был. Какими же он глазами смотрел? Как очевидного не видел? А потому и не
видел, что в незрячее время жил, что глаз отечественного художника спал и
русская природа еще не была открыта. Ну а мы лучше? Одни мнут перины
прошлого, левитанов перемалевывают, другие вовсе от пейзажа бегут, мол,
фотографией заштамповано и не искусство даже в наш углубленно-атомный век,
словом, все гладко, уныло, плоско, как сказал бы дорогой Николай
Васильевич. А земля-то художественно еще не открыта! Да, да! Всю, целиком,
сверху, после стольких лет авиации, мы видим ее не лучше, чем Гоголь
Север! Нет, скажете? Вспомните выставки, почитайте писателей - где у них
Земля с большой буквы? Зрение пешехода, они и из стратосферы только унылые
снежные равнины облаков замечают. А оттуда такое открывается! Вот,
смотрите, как здесь натура человеческая просвечивает!
Этюды, эскизы, незавершенные картины с грохотом стали отделяться от
стен и окружать Гаршина, который не успевал вставить ни слова.
- Вот наш автопортрет - Подмосковье! В природе все округлость, излом,
завиток, а чего мы коснемся - там прямизна оград, улиц, строений, дорог,
ровные фигуры полей, даже леса растим геометрично! Математическая линейка
у нас в голове, все прямим, прямим...
"Не ново, еще у О'Генри было", - защищаясь от этого потока слов,
подумал Гаршин.
- ...Какой контраст с горами! Видели вы их прежде? Нет! Алмазы
ледников, бастионы круч, та-та... Восприятие человека-муравья. А здесь у
меня? Теперь-то вы видите, видите планетную сущность гор? Они же
родственны узорам на морозном стекле!
Гаршин отпрянул в сторону от очередного холста.
- Ага, вы, кажется, поняли! Самолет распластал хребет, я вгляделся -
тот же ветвистый причудливо-правильный узор отрогов, ущелий, снега! А вы
говорите - Земля открыта... Это палящее лохматое солнце над красным
марсианством Кызылкумов вы когда-нибудь видели? Отражение радуги в Байкале
от берега до берега вам знакомо? Шелковый узор ветра на синеве Арала - это
вам что, очередные березки, от которых тошнит на выставках, как от
зубрежки таблицы умножения? Вы еще обо мне статьи писать будете,
монографии посвятите!
Гаршин вздохнул. Перед ним был тот самый случай неистовой
работоспособности и страсти, когда талант ума и наблюдательности, увы, не
подкрепляется художественным и содержание любого полотна можно исчерпать
словами, чего нельзя сделать ни с одним значительным произведением
искусства, будь то "Джоконда" или левитановский пейзаж.
Радовал только поиск, действительно нужный, потому что Земля
художественно и в самом деле еще не открыта. Гаршину было жаль Лукина, и
он дал себе слово помочь с выставкой, ведь столько художников получают их,
не имея даже того, чем обладал Лукин. Но поступиться истиной Гаршин не
мог.
- Странно, что вы начинали с фантастики, - осторожно сказав все,
закончил он.
- Воображение лишь жалкая тень действительности...
Лукин поправил шарф и, морщась от дыма очередной сигареты, как бы в
удивлении оглядел свои беспорядочно расставленные полотна. Гаршина он уже
не замечал.
Тот достал снимок.
- Простите, вот это случайно не ваша в молодости работа?
- Нет, - коротко бросив взгляд, сказал Лукин. - Не моя и моей, само
собой, быть не может.
- Тогда, быть может, вы знаете автора? - безнадежно спросил Гаршин.
- Автора... Автора, простите, чего?
- Автора этой картины.
- Картины?
- Ну да...
- Повторите-ка, повторите...
- Я ищу автора этой картины, что тут непонятного?
- Вы, искусствовед, ищете?! Так из-за этого я и удостоился... Ха-ха-ха!
Ха-ха-ха!
- Позвольте...
- Да знаю я автора, знаю! Ха-ха-ха...
- Он жив?!
- Живей нас с вами... - Лукин вытер набежавшие слезы. - Ах, какая
чудесица! Ах, славное, дышлом вас по голове, племя искусствоведов! Так вам
нужен, позарез необходим автор? Извольте, есть у меня адресок.
Свердловск...
- И оригинал там?
- Там, все там, и Влахов Кеша там, и мать-сыра земля там...
Записывайте...
"Влахов Иннокентий Петрович, доктор геолого-минералогических наук,
профессор", - волнуясь, прочитал Гаршин на дверной табличке и с
удовлетворением подумал, что его первоначальная догадка оказалась верной.
Маститый профессор когда-то увлекался, возможно, и теперь увлекается
живописью, рисунки его, понятно, известны немногим, а, между прочим,
именно геолог скорей любого другого дилетанта мог случайно прозреть тот
каменный венерианский мир. Зря смеялся Лукин. То-то он ахнет, когда
узнает, в чем дело!
Влахов оказался кряжистым, в летах человеком с медвежьей походкой и
таким рокочуще-добродушным басом, что Гаршину сразу стало легко и просто.
Гостю здесь были рады без всяких расспросов и дел, рады только потому, что
он гость, и Гаршин не успел опомниться, как уже сидел за столом и с
приятствием отхлебывал вкуснейший чай. Но мало-помалу благодушие сменилось
беспокойством, так как ничто вокруг не свидетельствовало об увлечении
живописью, а когда Гаршин о ней заговорил, то Влахов выказал живой и все
же явно сторонний интерес к искусству.
- Мне, однако, сказали, что вы сами недурно рисуете, - не выдержал
Гаршин.
- Это вам навра-а-али, - растягивая слова, пробасил Влахов. - Сроду
непричастен.
- Как? - опешил Гаршин, еще цепляясь за краешек надежды. - Мне Лукин
говорил!
- Не мог того сказать Лукин, ибо знает. Да что с вами? Беда какая?
- Никакой, - бледнея, отозвался Гаршин. - Вралю поверил, вот что!
- Позвольте, этого быть не может! Знаю я Лукина, на одной парте сидели,
кристальной честности человек...
- Тогда как понимать это?! - дрожащими пальцами Гаршин высвободил,
выхватил из конверта снимок. - Ваш честнейший Лукин, заверил, что оригинал
у вас и вы его автор!
Влахов мельком глянул на снимок и недоуменно уставился на Гаршина.
- Рассказывайте, - строго сказал он.
- Но видите ли...
- Все рассказывайте.
Дослушав, Влахов пытливо сравнил оба изображения, его глаза блеснули
удовлетворением.
- Идемте, я покажу рисунок.
- Так он... - Гаршин вскочил, - ...есть?!
- А как же! Лукин язвец, но не враль. Все во всем, как говаривали
мудрые греки...
В кабинете Влахов выдвинул обшитую по дну черным сукном полку, оттуда
из разноцветной укладки полированных камней изъял угловатую плитку и
протянул ее Гаршину.
- Вот вам оригинал.
Пол тихо качнулся под ногами Гаршина: с холодной глади камня на него
смотрел тот самый, до мелочей знакомый венерианский пейзаж.
- Сядьте, сядьте, - голос Влахова дошел, как сквозь вату. - Что тут
особенного? Так называемый "пейзажный камень", таких у меня, видите,
коллекция, сам резал. Право, не стоит переживать. Эко диво, сходство!
Хотите вид березовой опушки? Вот, пожалуйста, думаю, и натуру, место
похожее, отыскать можно. А тут скалы, прибой кипит... И облачный бой, как
у Рериха, есть. Это свойство яшм, агатов и многих других камней давно
известно, наши уральские мастера-камнерезы целую картинную галерею могут
составить.
- Так венерианский же в камне пейзаж, ве-не-рианский! - простонал
Гаршин, оглушенный и чудом невероятного сходства, и своей изначальной
непростительной ошибкой, и непостижимым спокойствием Влахова.
- Что ж, венерианский... Со временем, думаю, и антаресский откроется.
Природа едина. Как познали ее новый уголок, так и в камне, значит, его
сразу увидели, того и следовало ждать. Не удивлюсь, кстати, если в срезах
венерианских пород отыщутся земные пейзажи.
- Тогда что же получается? - мысленно отшатываясь, вскричал Гаршин. - В
камнях, выходит, заключены... все образы мира?!
- Ну, все не все, только прикиньте-ка объемы горных пород, сочтите все
цветовые в них комбинации. Астрономия получается, классический для теории
информации пример с великим множеством обезьян, которые в конце концов
отстукивают на машинке всего Шекспира.
- И в камне, здесь, у нас под ногами, может таиться мадонна Рафаэля?!
- Не исключено.
- Слушайте, а вам не страшно?
Наконец-то Гаршин увидел Влахова растерянно моргающим!
- Мне так страшно, - продолжал он с лихорадочной поспешностью. - Если
вы правы, если все образы мира уже есть, тогда зачем художник, к чему
искусство? Все же будет простым повторением.
Влахов сурово задумался. Затем его губы шевельнула медленная улыбка.
- Лукин, кажется, аттестовал меня автором венерианского пейзажа? -
спросил он будто самого себя. - Что ж, мы в природе, а она в нас. Я-то
камень не вслепую резал, я искал, выявлял в нем скрытое, и без меня,
выходит, тоже ничего бы не было. Хотя какой я художник? - Влахов вздохнул.
- Жизнь хороша своей бесконечностью и, стало быть, щедростью. Идемте,
поразмыслим об этом за чаем, он, знаете, хорошо нервы сглаживает.
Дмитрий Биленкин
Гениальный дом
Авт.сб. "Снега Олимпа". М., "Молодая гвардия", 1980.
OCR & spellcheck by HarryFan, 27 October 2000
- Прошу, - широким жестом пригласил Юрков. - Выбирайте.
- Здесь? - мешковато вылезая из реалета, переспросил Смолин.
- Если вам нравится.
Крапчатые глаза Юркова смотрели враскос, безучастно, однако в них
плескалось затаенное озорство. Хмыкнув, Смолин огляделся.
Трава на лугу пестрела таким ярким узором соцветий, что их хотелось
прижать к груди. Редкие березы бросали прозрачную и зыбкую тень. С трех
сторон подступал лес, с четвертой открывалась река, голубели дали
предгорья. Яркие снежники вершин бросали на все чистый, как в поднебесье,
отсвет.
Смолин широко вздохнул.
- Тут славно...
- Тогда приступим, - деловито оказал Юрков.
Его поджарая фигура перегнулась через борт реалета. Он вытянул из-под
сиденья увесистую сумку, извлек скупо блеснувший кристалл и протянул его
Смолину. Форма полупрозрачного кристалла смутно напомнила Смолину
хрустальное, с гранями на боках яйцо, которым он забавлялся в детстве.
Только это яйцо гораздо превосходило размерами ту старинную безделушку.
- Да, немного великовато. - Юрков перехватил взгляд. - Обычное свойство
экспериментальных образцов, ничего не поделаешь. Держите!
"Яйцо" оказалось неожиданно легким. Смолин неловко прижал его к груди.
На ощупь оно было теплым и, несмотря на твердость, упругим. При повороте
граней в его зеленоватой глубине мутно перекатывались неясные волны и
вспыхивали точки фиолетовых огоньков.
- Странный у него вид, - пробормотал Смолин.
- Еще бы, - Юрков усмехнулся. - Действуйте.
- Как?
- Очень просто. Выбирайте площадку. Где угодно. Неровности почвы,
слабый уклон - неважно. Станьте там, где, по вашему мнению, должен быть
дом. Следите только, чтобы до ближайшего дерева или куста было метров
десять. Все!
Смолин сделал несколько неуверенных шагов.
- Может быть, здесь? - спросил он, озираясь.
- Прекрасно! Бросайте яйцо.
- Прямо так?
- Конечно.
- Жаль портить такое место...
- Оно не будет испорчено. Бросайте.
Смолин осторожно опустил кристалл на землю. Светлый край облака,
ослепительно просияв, коснулся солнца. Луг потемнел.
- Теперь отходите.
Все из той же сумки Юрков извлек вороненую трубку с призматическим
рефлектором на конце. Отступая к реалету, размотал витой шнур.
- Дальше, дальше, иначе собьет.
- Что?
- Сейчас тут будет немного ветрено. Браслет снимите - может
испортиться. - Юрков отстегнул свой наручный видеофон и кинул его на
сиденье реалета. - Кладите свой туда же, там он будет заэкранирован. Вот
так, порядок. Начнем!
Перегнувшись через крыло, Юрков подключил шнур и, отступив от реалета
на шаг, небрежно повел трубкой в сторону кристалла. В ней что-то
зажужжало. Рука Юркова замерла.
Ничего не произошло. Сухо трещали кузнечики, зеленоватый овал кристалла
мирно покоился среди ромашек. Он потускнел в траве и казался теперь
обыкновенным булыжником, если бы не правильные затесы граней.
Затем что-то изменилось. Оболочка кристалла затуманилась, как при
быстром вращении. То, что мгновение назад было камнем, оплавилось,
потекло, вспухло рыжеющим сгустком.
- Ага, - сказал Юрков. - Видите?
Сгусток, расплываясь и ширясь, принимал грибовидную форму. В нем бешено
и безмолвно крутились дымные струи. Все это походило на атомный, в
миниатюре, взрыв. Только бесшумный и без огненного в сердцевине всплеска.
В спину ударил тугой ветер, согнул вершины ближних берез, рокотом
пронесся по опушке. Смолин пошире расставил ноги. Ветер мчал сухие листья,
сор, былинки, они бесследно исчезали в темном грибообразном вихре.
- Давайте присядем, - предложил Юрков. - Все это не так скоро.
Он сел, не опуская трубку излучателя.
- Джинн, а?
- Что?! - прокричал Смолин.
- Я говорю: джинн! Когда он вылезает из бутылки. Непохоже?
Нет, теперь это было непохоже. Теперь над лугом, опираясь на тонкую
ножку, висела коричневатая масса. Она клубилась, постепенно становясь
угловатой. В ней проступали желтые и красноватые, быстро меняющиеся пятна.
Воздух дрожал, преломляя очертания склоненных деревьев.
От массы отделились четыре отростка, дружно коснулись земли: взвился
дымок.
- Корневая фаза, - прокомментировал Юрков. - Воздух предоставляет
нашему детищу азот, кислород, углерод. Прочие нужные материалы оно, как и
подобает добропорядочному растению, берет из земли. А мой излучатель
играет роль солнца. Правда, загорать под таким солнцем я бы не
посоветовал... Так, вот уже сегментарная фаза!
Ветер немного утих. Метрах в полутора от земли бесформенная масса
образовала гладкое днище с пятью уходящими в почву опорами - четыре по
углам, пятая, более толстая, оказалась точно в центре. Трава вокруг нее
заиндевела. Сама масса заняла солидный объем пространства. Она явственно
стекленела, хотя внутреннее кипение не стихало. Наметилась полусфера -
одна, другая, третья. Быстро, как в калейдоскопе, менялся узор
поверхности. Внутри угадывался объем каких-то форм. Они то проступали
наружу, то, сминаясь, уходили вглубь. Одна из полусфер вдруг протаяла.
Словно кто взмахнул резцом - теперь это была стена, а в ней самое
натуральное, прозрачное, слегка выпуклое окно.
Ветер окончательно стих. Дом продолжал формироваться. Казалось, его
изнутри лепят чьи-то проворные пальцы. В полной тишине - лишь поодаль
пиликнул осмелевший кузнечик - текли минуты. Юрков давно опустил
излучатель и, рассеянно глядя по сторонам, жевал травинку.
Облако наконец сползло с солнца, и первый яркий луч отразился в
хрустальных парусах окон, затеплил изогнутые стены, оттушевал тени, словно
положив всюду последний аккуратный мазок.
- Вот так! - Юрков глянул на часы. - И всего за семнадцать с половиной
минут. Поздравляю вас с новым жилищем!
- Да-а... - протянул Смолин. Вздернув подбородок, он озирал дом. -
Эмбриотехника, как погляжу, здорово шагнула вперед. Какая быстрота и
четкость!
- Стараемся, - Юрков сдержанно улыбнулся. - Впрочем, главное тут не
скорость. Вообще классическая эмбриотехника - уже пройденный этап.
- Пройденный?
- Ну, основной принцип, конечно, тот же, - снисходительно разъяснил
Юрков. - Делать все, как природа, делать лучше, чем природа. Совпадают и
основные приемы строительства. Зародыш, семя, клетка, в которой заложена
вся генетическая программа развития организма, как в желуде скрыт будущий
дуб. Питание, рост за счет, так сказать, местных материалов - воздуха,
земли, воды, энергии солнца... Излучателя, то есть, но это несущественно.
Словом, аналогия полная, кроме скорости - она в миллионы раз больше.
Человек убыстряет все, к чему прикасается, разве не так?
- Все, значит, и себя тоже? - Смолин недоверчиво покачал головой. -
Однако вы не ответили на мой вопрос.
- Терпение, терпение. Вы не только услышите, вы увидите ответ.
- Увижу?
- Вот как этот дом.
- Тогда почему бы не сделать это сейчас?
- Во-первых, я должен сначала показать вам дом, а мы не можем
переступить порог, пока там не установится термодинамическое равновесие.
Во-вторых, мои предки не иначе были коробейниками - люблю щегольнуть
товаром!
- Товаром? Давно я не слышал этого архаизма.
- Верно! Все же от того, придется ли вам эта хижина по душе, кое-что
зависит. Так что сравнение, поверьте, не столь уж нелепо.
- Долго вы будете говорить загадками?
- Сначала уточним главное. Обожаю последовательность! Вы хотели
уединенно пожить и поработать в красивой местности. Так? Так. Место вы
одобрили, жилище - вот. Нравится?
Смолин кивнул. Домик походил на изящную осененную березами раковину.
Хотя он был приподнят над землей и опоры выглядели хлипкими, впечатления
неустойчивости не возникало. Чем это достигалось, Смолин понять не мог. Не
лесенкой же, которая спускалась от входной двери. Очевидно, все дело было
в пропорциях.
Вычурным дом тоже не был. Он славно вписывался в пейзаж. В нем была
естественность творения природы. Да, его создатели умели работать с
размахом и вкусом.
- Неловко как-то, - пробормотал Смолин. - Такое - и ради одного
человека. То есть, я понимаю, дом построен не только для меня, уеду - в
нем будут жить другие люди. Но... Это что такое?!
Подполье дома внезапно озарилось мягким рассеянным светом.
- Идемте!
Подхватив сумку, Юрков зарысил к дому.
- Этот свет, - бросил он на ходу, - означает, что дом готов принять
хозяев. Кстати, вы опасались, что строительство повредит луг. Загляните
под пол.
Смолин нагнулся. Вся плоскость пола излучала теплый, солнечного оттенка
свет. Под домом и вокруг него радужными капельками поблескивала густая
роса. Если не считать этого, трава всюду была прежней, лишь центральную
опору опоясывала жухлая кайма.
- Она и там оправится, - махнул рукой Юрков. - Согласитесь, что наш
домик ничуть не вредит природе.
- Так, значит, этот свет возмещает затененной траве...
- Совершенно верно. Входите, входите! Надо представить вас дому.
- Это в каком смысле?
- Ну, познакомить, не ловите меня на слове. Как-никак это не просто
стены, крыша и все такое прочее. Перед вами, если угодно, квазисущество.
Росло, питалось, дышит - живет в некотором роде.
- Живет?
- Ладно, ладно - функционирует. Тут и философ запутается. Ноги, кстати,
можно не вытирать, какими бы грязными подошвы ни были. Лестница всосет.
- Принцип перистальтики?
- Разумеется.
Подошвы слегка присасывались к ступеням. Смолин нажал сильней. Рант
ботинка ушел в пористый, податливый материал.
- Не ново...
- А лишняя новизна нам ни к чему. Ее и без того хватит, ручаюсь.
В прихожей Юрков задержался.
- Последняя операция, минуточку... Видите этот красный круг на стене?
Защелка здесь. Отводим заслонку. Тут гнездо для энергобатареи. Берем ее...
Он достал из сумки рифленый цилиндр, снял с торца колпачок. Открылись
сизые бляшки контактов.
- Вот! Крепим батарею в гнездо - следите! - так, встала... Порядок! На
месяц, а то и больше дом обеспечен энергией. Срок службы без подзарядки
зависит от ваших потребностей и состояния неба. Совершенно верно: дом
аккумулирует солнечный свет, не пропадать же ему зря... Еще на первых
порах дом располагает запасом активационной энергии, которую он накопил во
время строительства. Но это сущий пустяк, как, впрочем, и свет солнца.
Подлинное сердце дома - здесь! Осмотрим помещения. Прошу.
Комнат оказалось две - поменьше для кабинета, побольше для спальни. В
окна, мягко отражаясь от янтарных скосов стен, било солнце. Отсвет, как в
чаше, собирался в кремовых вогнутостях потолка. В спальне на огромном
экране стерео покачивалась тень берез.
И больше в комнатах ничего не было. Смолин приподнял брови.
- Мыслемебель?
- Она самая.
Юрков изящно взмахнул рукой. Пол колыхнулся, выгнулся горбом, образовал
спинку, подлокотники. Юрков, не глядя, опустился в уже сформировавшееся
кресло.
- Чем плохо?
Смолин пожал плечами.
- Я не говорю, что плохо. Просто я не понимаю этой новой моды. Чем
мысленно всякий раз строить образ стола, кровати, стула, придумывать для
их овеществления все более сложную рецепторику, куда проще, по-моему,
взять и поставить обычную мебель. Экономим на мышечных усилиях и утруждаем
мозг.
- Вы преувеличиваете. - Юрков мгновенно переделал кресло в качалку и
откинулся в ней. - Не так это сложно и трудно. Или лучше тащить обстановку
с собой? Два переезда равны одному пожару, как говаривали в старину.
Кстати, вы не находите этот свет чересчур резким? Штор мы с собой не
захватили, но...
Юрков капризно прищурился. Хрусталь окон, оставаясь прозрачным,
потемнел, и в комнатах установился приятный рассеянный свет.
- Тонкая работа, - с уважением оказал Смолин.
- Это что! - У вскочившего Юркова был вид фокусника, в рукаве которого
трепыхается голубь. - Подойдите, здесь в крае окна заметна толщина
стеклобиолита. Лепесток, верно? Ударь посильней... А если дети? Расшалится
парень, разбегается, споткнется... Как-никак метра два высоты падения.
Воспроизведем ситуацию! Масса у меня побольше, чем у ребенка, я
разбегаюсь... Не за мной, за окном следите! Раз, два...
Юрков ринулся. Биолит окна был столь прозрачен и тонок, что, казалось,
Юрков должен был вылететь, как пушечное ядро. Смолин невольно качнулся ему
наперехват. И напрасно. Стена точно моргнула; окно сузилось, утолщилось,
наплыв биолита отразил Юркова, как мячик.
Смолин ахнул. Окно медленно протаяло, все обрело прежний вид.
- Таким вот образом, - потирая плечо, сказал Юрков. - Динамика!
- Проще было бы сделать биолит потолще, - растерянно проговорил Смолин.
- Это еще вопрос, это еще вопрос, - Юрков чуть усмехнулся. - О, вы еще
не представляете, каков наш дом! Ладно, продолжим осмотр. Здесь кухня,
здесь ванная, здесь туалет... Все в стандартном исполнении. Точнее,
квазистандартном, но не стоит задерживаться, ничего интересного... Воду,
между прочим, подает сам дом; как бы глубоко ни лежал водоносный горизонт,
центровая опора дотянется до него не хуже, чем древесный корень. Здесь
сауна... Здесь, здесь...
Юрков тараторил, это мешало Смолину хотя бы немного свыкнуться с домом.
Волочась за Юрковым, он лишь рассеянно кивал в ответ.
- Не ощущаете ли вы какого-нибудь запаха? Спертости?
- Что? Нет, воздух свежий.
- Лесной, обратите внимание, во всех помещениях свежий лесной воздух!
Это при том, что в доме непрерывно идут реакции обмена. Даже кирпич
пахнет, а уж живое вещество... Но попробуйте-ка отыскать вентиляцию. Или
найти где-нибудь щелочку. Глухо! Везде полная герметичность. Нет
вентиляции в обычном смысле этого слова, нет никаких отдушин, нет
сквозняков, а воздух прекрасный. Видели вы что-нибудь подобное?
- Сознаюсь, нет.
- Догадываетесь, как это устроено?
Смолин покачал головой.
- Это все дом, - Юрков благоговейно понизил голос. - Дышат, вентилируют
окна. Миллиарды невидимых устьиц, и без ущерба для прозрачности - каково?
Вот почему мембрана такая тонкая. Все рассчитано, и как рассчитано!
Когда-то дом называли "машиной для жилья". Лучше было бы назвать его
консервной банкой... Тут все иное. Функционально наш дом - организм. Как
всякий организм, он стремится поддерживать внутри себя некий оптимум
среды. Принцип гомеостата! Но... Есть одно главное, важнейшее отличие.
Оптимум для него - мы с вами. Мы его задаем. Мы!
Юрков многозначительно поднял палец. Его глаза сияли восторгом, и,
конечно, следовало восхититься, изумленно выдавить из себя что-то, но
Смолин почему-то не мог и этого.
- Интересно, - сказал он отрывисто. - Мы оптимум дома. Это как
понимать?
- Но это же ясно! - потрясенно вскричал Юрков. - Ни один дом не
способен самоподдерживаться, тем более охранять человека. Только наш дом
может беречь себя, как это было с окном, и беречь человека. Растение,
реакции которого ускорены в миллион раз! Пусть налетает буря,
землетрясение, приходит Аттила с пушками - можете спать спокойно...
- Виноват! У Аттилы не было пушек.
- Не все ли равно? Важно, что дом пустит добавочные корни, мгновенно
упрочит стены, словом, приспособится. Так, верю, было бы и в природе, если
бы не скудный лимит энергии. Ну а мы этим не связаны.
- Что ж, прекрасное жилище для бурных планет...
- Идеальное, идеальное! Ведь главное отличие нашего дома от всех
творений природы и техники вот в чем. Растение существует ради самого
себя. Машина целиком принадлежит нам, но это, увы, инертное физическое
тело. Мы скрестили оба типа эволюции, взяв достоинства обеих и устранив
недостатки. Вся основная программа жизнедеятельности дома состоит в
обеспечении человеческих нужд, как своих собственных. Вся! Если бы у дома
имелся хоть проблеск разума, он осознал бы нас, как свою наиважнейшую
часть, душу, если хотите. Воздух - для нас, вода - для нас, тепло,
безотказность, изменчивость тела - все, все только для нас!
- Гениально! - не выдержал Смолин. - А как насчет галушек?
- Ч-ч-чего? - Юрков поперхнулся. - Каких галушек?
- Со сметаной. Тех самых, которые прыгали Пацюку в рот. Не помните?
Был, знаете, в старину такой писатель - Гоголь, он все это изобразил.
Юрков рухнул в едва успевшее развернуться под ним кресло.
- Да-а, - протянул он, задумчиво глядя на Смолина. - Что искали, то и
нашли. Человека знакомят с чудом техники, а в ответ... Яркая и откровенная
реакция, спасибо.
Смолин смешался.
- Извините, я, может, чересчур резко... - Он смущенно покраснел. - Не
знаю, что на меня нашло... Простите! Вы так обожаете свое детище, что,
конечно...
- Оно не совсем мое, к сожалению! Как техносоциолог я причастен больше
к его опробованию.
- Все равно вы гордитесь, восхищаетесь домом, а я...
- Это верно.
- И он, поверьте, достоин восхищения! Это не комплимент. Как я
представлю себе, что все это - стены, краны, дышащие, оберегающие себя
окна, творящий мебель пол - вся эта немыслимая сложность только что была
кристаллом, записью в нем, - меня берет оторопь! Да, вы превзошли природу,
от всей души поздравляю.
- Спасибо. Только какая это сложность... - Юрков слабо махнул рукой. -
Гордишься, гордишься, а как представишь, что мы сами, наши глаза,
способные плакать, неутомимое сердце, познающий вселенную мозг, все, все
возникло из сгустка ничтожных молекул, было в них просто записью, кодом...
Куда нам до природы! Ладно! Я не сержусь на вас, наоборот. Но что-то вам в
нашей новинке очень и очень не нравится. Что?
- Видите ли, - подбирая слова, Смолин прошелся по комнате. - Дело в
том... Нет, сначала такой вопрос. Отчего вы мне - именно мне! - предложили
свою экспериментальную новинку? Мои вкусы, привязанности...
- А! Ими и обусловлен выбор.
- Еще одна загадка?
- Наоборот. Я слишком долго вас поражал, заинтриговывал, чем и заслужил
отповедь. Дом экспериментальный, но не в техническом смысле, тут все
опробовано. Он, как вы догадываетесь, сулит переворот в образе жизни всего
человечества. Поэтому заранее надо знать, кто и как его воспримет. По
отношению к прогрессу всегда можно выделить тех, кто приветствует любую
новинку, только потому что она новинка, и тех, кто сразу встречает
новшества неприязнью. С этими малочисленными группами все ясно, об
эволюционном значении таких крайностей можно прочесть в школьном учебнике.
Теорией социогенеза мы не занимаемся, мы ею пользуемся. Нас интересует
реакция той обширной части человечества, которая не спешит довериться
новизне. Вы - типичный ее представитель.
- Весьма признателен, - сухо сказал Смолин. - Лестно услышать, что тебя
считают типичным консерватором.
- Умеренным, умеренным! - Юрков тонко улыбнулся. - Разве это
оскорбительное понятие? Мы не в двадцатом веке, как вы справедливо
заметили. Нет, что я? Вижу, настал мой черед извиняться!
- Ну вы ловкач! - восхитился Смолин. - Сумели поставить себя в выгодное
положение.
Улыбка Юркова стала еще ослепительней.
- Просто мне нужны откровенные отношения без расшаркивании и
полупоклонов. Но если вы все еще сердитесь...
- Вы мне еще напомните школьную пропись о значении балласта, который не
дает кораблю перевернуться, как бы там прогрессисты его не ускоряли!
Хорошо обменялись любезностями - квиты. Я тоже за откровенные, деловые
отношения. Что вам от меня надо конкретно?
- Пока - предварительная, после первого знакомства, критика дома.
- Будет, не беспокойтесь.
Смолин с натугой воздвиг себе кресло и уселся напротив Юркова.
- Не хочу останавливаться на мелочах. На окнах, которые так совершенны,
что их нельзя распахнуть, хотя иногда приятно дать ветру погулять по
комнате.
- Согласен, - кивнул Юрков. - Дом слишком оберегает свою целостность,
это оборотная сторона его достоинств. Мы надеемся, что в перспективных
моделях...
- Пустяки! А вот даете ли вы себе отчет в том, что вы сделали? Вы сняли
последнюю узду с потребности человека селиться там, где ему вздумается.
Прекрасно! А результат? Дома, возникающие с легкостью грибов, мигом
заполнят Землю. Кроме заповедников, очень скоро не останется ни одного
нетронутого уголка. Ни единого! Неужели история с автомобилями нас ничему
не научила? Те хоть быстро ржавели. А миллиарды ваших домов - да легче
чертополох выкорчевать! Во что мы превратим планету? Во что?
- Верно! - Юрков хлопнул себя по колену. - Всякий клочок земли -
стройплощадка! Это и есть ваше главное возражение? Других нет?
Смолин заколебался. Было еще что-то, вероятно, важное, какое-то
ощущение, но его не удавалось выразить.
- У меня пока все, - сказал он, помедлив. - Чему вы радуетесь?
- Сейчас объясню. Миллиарды новых домов, говорите? В каждом уголке
Земли? А как насчет сотен миллиардов? Триллионов? Вы убеждены, что
хозяйствуете в этом доме временно, что он предназначен для всех. Ошибка!
Едва мы закончим испытания, каждый человек получит возможность выращивать
себе дом по вкусу. Каждый! И столько, сколько захочет. Вот истинная
перспектива. Да не смотрите на меня так! Сейчас я вам кое-что покажу.
Идемте, идемте!
Бурный порыв Юркова подхватил Смолина, точно смерч, и вынес в прихожую.
- Здесь, - палец Юркова торжествующе уперся в гнездо энергобатареи, -
скрыта важнейшая особенность дома. Подождите возражать! В чем, я вас
спрашиваю, основной недостаток строительства? Человеку нужны помещения в
самых разных местах планеты, много помещений - для работы, отдыха,
поездок, а жить в них одновременно он не может. Отсюда масса пустых и
полупустых, необходимых от случая к случаю помещений, зряшный расход
пространства и материалов. Каким, следовательно, должно быть идеальное
строительство? Дом есть, когда он необходим, его нет, когда нужда в нем
отпала. Мы находимся как раз в таком доме.
- Неужели вы хотите сказать...
- Да!!! Отводим заслонку - раз! Здесь, как видите, находится самый
банальный выключатель. Снимаем, не трогая батарею, предохранитель - два!
Нажимайте.
- И... и что же?
- Дом исчезнет.
Рука Смолина замерла на выключателе.
- А мы успеем выбежать?
- Пока человек хоть одной ногой находится в помещении, дом останется
домом. Смелей! Так, правильно... Теперь - наружу. Не спешите, спешить не
надо, все сработает с трехминутным замедлением, как в самой лучшей из мин.
Это так, для страховки. Спокойно располагайтесь на травке и ждите.
Юрков тут же последовал своему совету, а у Смолина ноги будто
одеревенели. Дом прямо на глазах стал мягчеть, оплывать, сминаться. Он
таял, клубясь туманом. В дрожащем воздухе повисла бледная радуга. В лицо
ударил тугой ветер, взметнулись заломленные ветви берез. Из мглы и вихря
грозно пахнуло озоном.
Юрков спокойно посматривал на часы.
- Ровно шестнадцать минут. - Он встал потягиваясь. - Что скажете?
- Гениально. - Смолин растерянно озирал то место, где только что стоял
дом, а теперь было пусто. - Мне и не снилось такое!
- Верю, - пружинящим шагом Юрков обошел место, где только что,
сминаясь, клубился мрак. - Чисто поле! Дома нет, исчез, распался, отдал
природе все, что взял. Из земли ты вышел... Полностью замкнутый цикл! А?
Смолин потоптался, ища следы повреждений. Пять утрамбованных лунок там,
где находились опоры. В лучах солнца рыжела жухлая кайма зелени. И это
было все, что осталось от дома.
Нет, не все. Возле осевшей лунки покоился цилиндр энергобатареи, а
рядом лежало зеленоватое, со скошенными гранями яйцо.
- Вот! - ликуя, показал Юрков. - Можете его взять, перенести в любое
место, использовать снова и снова, миллионы раз. И если вы думаете, что
затраченная при строительстве энергия пропала, то вы заблуждаетесь. При
распаде дома она, не считая неизбежных потерь, аккумулировалась в батарее.
Более дешевого строительства, как вы понимаете, нет и быть не может.
- А этот зародыш... он тот же самый? - почему-то шепотом спросил
Смолин.
- И да и нет, - весело ответил Юрков. - Дерево плодоносит, дом - тоже.
Из этого "желудя" вырастет новый, не хуже прежнего дом. Что мы сейчас и
увидим.
Он небрежно откатил батарею, насвистывая что-то, пошел к реалету за
излучателем. Смолин тяжело опустился на землю. Голова у него кружилась. В
высоком небе, совсем как в доисторические времена, скользили белые пухлые
облака. Смолин прикрыл веки. "Пора бы уже и привыкнуть. Это надо же! Ну
еще одна техническая революция, еще один переворот, мало ли их было..."
Снова рванул, холодя спину, ветер. Лежа на боку и жмурясь, Смолин
разглядывал, как растет дом. Его дом. Дом, который возникает и исчезает с
легкостью фокуса, дом, который можно унести в сумке, перебросить на другой
край света, вырастить там и снова спрятать в карман. Дом, который все
берет из природы и отдает природе, как дерево, как ромашка, как гриб.
- Пожалуйте на новоселье! - крикнул Юрков.
Смолин обошел дом. Здание было чуточку не таким, как прежде. Самую
малость. Сохранились все главные особенности, пропорции, размеры, отличие
в каких-то ничтожных деталях скорей угадывалось, чем замечалось.
- Правильно, - Юрков упредил вопрос. - Потомок никогда в точности
непохож на предка. Никогда. Впрочем, однообразие приедается, так что все к
лучшему.
Смолин приблизил ладонь к стене и ощутил ток сырого тепла, словно это
был круп лошади.
- Существует, а? - подмигнул Юрков. - Теперь вы уж хозяйствуйте сами.
Смолин промолчал. Он прошел в дом, сам укрепил батарею, не торопясь,
осмотрел все помещения. Юрков двигался за ним, храня безразличие. Воздух
всюду был свежим и приятным, в кранах бодро журчала вода, экран стерео
охотно переключился с программы на программу, мыслемебель, послушно
изгибаясь, принимала должную форму. За окнами зеленел лес, россыпью
золотых бликов сверкала излучина реки, но из складок холмов уже выползали
глухие предвечерние тени.
- Ваш запас чудес, надеюсь, исчерпан? - обернулся Смолин.
- Увы! - Юрков сокрушенно развел руками.
- Дом не преобразуется в мельницу или в дракона?
Юрков каверзно улыбнулся.
- Если вы так настаиваете...
- Что, что?
- Нет, нет, я пошутил. Работы по отдаленной гибридизации не вышли из
стадии теории.
- Уф! - Смолин тяжело опустился в кресло. - Послушайте, дорогой
прогрессист... Не чересчур ли? Какая еще гибридизация? Чего с чем?
- Дома с реалетом. Ведь у всякого дела должна быть перспектива, не так
ли? Карманный домолет, чем плохо?
- Просто замечательно, - в сердцах сказал Смолин. - Мне как раз не
хватало маленького летающего домика. Вот что: нет ли у вас простой
избушки?
- Избушки? Ах, это! Такая древняя, из бревен, на курьих ножках? Как же,
как же: такой эмбриоэскиз разрабатывается. Рубленые стены, наличники,
опоры с поворотными осями, специально для любителей сельской старины -
очень, очень романтично!
- Довольно! - взревел Смолин. - Еще слово, и я такое закачу в отчете...
Хочу просто, скучно пожить в вашем идеальном, без выкрутасов, домике.
- То-то же, - усмехнулся Юрков. - Сейчас принесу ваши вещи.
- Зачем? Я сам.
- Нет, уж позвольте. Устроить вас - моя обязанность.
Опережая Смолина, он скользнул за дверь. Пожав плечами, Смолин остался
в кресле.
Его охватило молчание дома. Оно стояло в нем, как вода. Ни звука, ни
колебания, полная, как в зачарованном замке, неподвижность.
Не совсем, впрочем. Косые лучи солнца высвечивали пылинки, и можно было
заметить, что стены притягивают к себе этот светлый порхающий рой. Дом
давал о себе знать, он был спереди, сзади, он всюду присутствовал как
незримый, бесстрастный, угодливый слуга. У Смолина напряглись мышцы плеч,
затылка. Только сейчас до его чувств дошло, что он находится не просто в
стенах, а внутри организма, который дышит, присматривает, живет своей
скрытой жизнью.
Резко вскочив, Смолин подошел к окну. Вдали сахарно белели зубцы гор.
На лугу тени берез кое-где уже сомкнулись с тенями леса, но
золотисто-зеленые прогалы света еще преобладали. Мир был спокоен, тих и
привычен. Напряжение отпустило Смолина. Он обернулся. Ничто не
подсматривало, не следило, не дышало в затылок, комнаты были как комнаты -
просторные, уютные. "Консерватор ты консерватор, - корил себя Смолин. - И
вправду консерватор. Ну жили в пещерах, в небоскребах, пора перебираться в
эмбриодом. Вопрос привычки - только".
Вблизи ощущался запах материала, смутный и терпкий, какой иногда
накатывает на лесной поляне. Смолин погладил стену. На ощупь материал
напоминал дерево, гладкую сосновую доску. Пальцы ощутили прохладу, но это
не был холодок камня, пластобетона; так холодить могла бы кора ольхи в
укромной тени полудня.
Ощущение хотелось продлить, но все прерывал какой-то невнятный шум за
притворенной дверью прихожей.
- Вам помочь? - крикнул Смолин.
- Пустяки, - донеслось оттуда. - Один крошечный момент...
Глухо бухнул удар.
- Юрков!
- Сейчас, сейчас... Не беспокойтесь...
Смолин кинулся в прихожую и замер оцепенев. Взъерошенный Юрков, зло
бормоча что-то, возился перед закрытой наружной дверью. Нигде не было и
следа вещей, которые он вызвался принести.
- Что с вами?!
- Ничего, ничего, абсолютно ничего, так, маленький непорядочек... Я
мигом...
Пряча взгляд, Юрков навалился плечом на дверь, но та не шевельнулась.
- Она заперта! - изумился Смолин.
- Вот еще, - пробормотал Юрков. - Вовсе она не заперта, кто же теперь
ставит запоры... заело, вот что! Давайте вместе - разом...
Не веря себе, Смолин кинулся на помощь. От дружного толчка дверь слегка
прогнулась.
- Ага! Еще немножко...
- Юрков! - Смолин в ужасе схватил его за руку. - Смотрите.
- Что?
- Стена срастается с дверью!
- Вы с ума сошли...
- Зазор оплывает! Глядите!
Багровое от усилий лицо Юркова побелело.
- Ну-ка, быстро, с разбега! Раз, два...
От таранного удара дверь снова прогнулась.
- Поддается!
Ничего подобного. Казалось, они налетают на скалу.
- Послушайте! - задыхаясь, сказал Смолин. - Что это значит? Мне это не
нравится.
- Мне тоже, - осевшим голосом ответил Юрков. - Этого просто не может
быть... Не может!
- Но ведь факт! Как мы теперь отсюда выйдем?
Юрков затравленно огляделся.
- Попробуем еще раз.
- Это ничего не даст, мы пытались.
- А, черт! Может быть, она утоньшится. Нас не убудет еще от одной
попытки.
- Хорошо, хорошо...
Они отступили в дальний конец прихожей и ринулись. У Смолина от удара
потемнело в глазах.
- Славное занятие, - прошипел он, морщась от боли. - Слушайте, вы,
часом, не перепутали зародыш? Может быть, это блиндаж, тюрьма для
каких-нибудь там любителей старины?
- Смейтесь, смейтесь, - угрюмо, потирая плечо, сказал Юрков. -
Невероятно, но дом нас, похоже, замуровал.
- Так вызовите техпомощь!
Юрков исподлобья взглянул на Смолина.
- Техпомощи не будет.
- Это еще почему?
- Наши видеофоны остались снаружи. В реалете, если вы помните.
Машинально Смолин тронул запястье, где всегда, сколько он помнил, был
браслет, необходимый и привычный как воздух.
Пусто!
Юрков уныло развел руками.
- Но это же ни с чем не сообразно! - вскипел Смолин. - Это, это... Куда
вы?!
Но Юркова уже не было в прихожей. Вбежав в комнату, он лихорадочно
сформировал табурет и что есть силы грохнул им по окну.
Табурет смялся.
- Так я и думал, что оно успеет утолщиться. - Юрков отшвырнул табурет и
заметался по комнате. - Ну что вы молчите?! Ругайте, проклинайте, я ничего
не могу понять! Дверь... и никакого выхода.
Смолин растерянно молчал.
- Хорошо, - яростно проговорил Юрков. - Хватит крысиных наскоков. Будем
логичны...
Он снова заметался по комнате.
- Успокойтесь, - мягко сказал Смолин. - Что тут такого? Люди испокон
века теряли ключ от квартиры. Помню, в одной старой книге была смешная
история о голом человеке, который ненароком захлопнул за собой дверь...
Меня - нет, а вас наверняка хватятся не сегодня, так завтра.
- Скажите лучше - через месяц! И надо же так совпасть! Сегодня ночью я
собирался вылететь к жене на Марс, и все знают, что меня долго не будет.
- Но ваш отчет...
- Предварительный никому не нужен, а окончательный... Вы собирались
уединиться на месяц, не так ли?
Смолин тихо рассмеялся.
- Вы находите наше положение столь забавным? - проворчал Юрков.
- Отчасти - да. Извините... Я забыл, что для вас это не просто
приключение. Впрочем, вашей вины тут нет.
- Дело не в этом. - Юрков с треском опустился в кресло. - Я понятия не
имею, что произошло с домом, и это меня больше всего тревожит, Что он
задумал?
- Задумал?! Вы же сказали, что он не...
- Он разумен не более, чем береза, не придирайтесь к слову. И все-таки
он повел себя самостоятельно. Нарушена программа, чего быть не может!
- Гм... - Смолин тоже уселся. Оранжевый луч заходящего солнца пересек
его колени. - Я, конечно, не эмбриотехник, но на досуге люблю возиться с
цветами. Программа, самостоятельность, она же свобода воли... Тут надо
разобраться не торопясь.
- А ничего другого нам просто не остается, - желчно ответил Юрков. - Не
вижу выхода, хотя он должен, обязан быть, и позор нам, если мы его не
найдем!
Он стукнул кулаком по подлокотнику.
- Да, глупо, - согласился Смолин. - Просто нелепо! Вы говорите -
нарушена программа. Какая? Все, что делает растение, оно делает ради
самосохранения. Себя, потомства, вида... Собственно, так поступает любое
существо. Эта программа, насколько я понял, присуща и дому.
- Разумеется! Но основная его программа - сохранение обитателей. Нас то
есть. И она нарушена.
- Так ли? Поступок дома - ведь то, что он сделал, можно назвать
поступком? - по-моему, не противоречит ни той, ни другой программе.
Юрков отчаянно замотал головой.
- Нет, вы не понимаете! Дом вышел из повиновения. Вторая программа
исключает это начисто.
- В ней есть четкая, однозначная на этот счет команда?
- Ну, не совсем так. Имея дело с генетикой, нельзя регламентировать все
до мелочи. Задан общий принцип.
- Ах, общий принцип! - Смолин кисло улыбнулся. - Однажды, роясь в
литературе, я наткнулся на древний юридический казус. Двое плечистых
мужчин, встречая на темной безлюдной улице одиноких женщин, всякий раз
очень вежливо просили у них денег взаймы. Мужчины не угрожали, их оружием
была сама ситуация того времени, страх перед возможным насилием. Но
формально они не нарушали закон, потому что нелепо запрещать кому бы то ни
было просить взаймы даже у незнакомых. После поимки этих грабителей
пришлось дополнять закон.
- Опять вы уподобляете дом разумному существу, - поморщился Юрков. - Он
испытан сотни раз и никогда...
- А дом не мог мутировать?
- Мутировать?!
- Ну да. Или он не подвержен мутациям? Генетика-то ведь схожая.
Юрков непонимающе уставился на Смолина.
- Позвольте! Теоретическая вероятность такой мутации... Да с чего ему,
собственно, было мутировать?
- Ну, мало ли что... Космическая радиация, какие-нибудь вещества
почвы...
- Не считайте создателей дома олухами, - отрезал Юрков. - Конечно, они
учитывали возможность мутаций. Предусмотрены были все известные факторы
и...
Юрков замер с открытым ртом.
- Идиот! - взводил он, подскакивая. - Нет, это надо же быть таким
метафизиком! Ах, чтоб нас всех... Слушайте, у вас поразительный ум!
- Так я угадал?!
- Да о том ли речь! - жестикулируя. Юрков забегал по комнате. -
Мгновенная приспособляемость, другое качество эволюции, иной тип, что там
наши жалкие мутации, нет, это перевернет теорию, что там - создаст новую!
Вы понимаете, понимаете?! Биологическая эволюция - это мутации и отбор;
прогресс техники тоже своего рода мутации - изобретения и открытия, и тоже
отбор. А в новом, гибридном типе эволюции должны или нет быть свои, особые
случаи мутации и отбора? Еще как, безмозглые мы диалектики! Какова первая,
основная цель дома? Правильно, самосохранение. Наш приказ дому
уничтожиться - противоречит он ей? Еще бы! Однако воспрепятствовать своей
гибели дом способен не больше, чем дерево порубке. Но... При каких,
спрашивается, условиях "программа смерти" не реализуется, даже если
пусковая кнопка нажата? Ага, вы уже догадались! Она не будет выполнена
тогда и только тогда, когда в доме находится человек. Вот и все! Дом сотни
раз умирал в экспериментах, и ведь это эволюция, это отбор. И дом
научился, как обойти запрет, не нарушая его. Заточив нас, он обрел
бессмертие, мы сами его создали вечным, пока сияет солнце!
- А как же вторая программа? - воскликнул Смолин. - Хотя...
- Вот именно! - Юрков ликующе потер ладони. - Его действия вытекают из
обеих программ. Ведь заботиться о человеке как о самом себе дом может лишь
тогда, когда человек находится в нем. Только! Нет, это просто
поразительно. Ударьте дерево топором, и порез заплывет. А чем не рана
открытая дверь? Сходится, все сходится! Слушайте, это грандиозно... Мы
создали особый тип эволюции и думали, что идеально приспособили ее к себе.
А она тут же внесла поправку, идеально приспособив нас. Гениальный дом,
нет, каково?!
- Замечательно, - сухо сказал Смолин. - Я вне себя от радости, что стал
объектом оптимального приспособления своего жилища к своей персоне. А вот
что мы будем есть в своем заточении?
- Да-а... - Юрков сник. - В перспективных моделях будущего мы
рассчитывали научить дом выращивать любую пищу, но в этой хижине... - он
почесал затылок. - Боюсь, что при всей своей гениальности дом не сообразит
нам бифштекс. Ничего, теперь мы выяснили причину, знаем, что дом не
обезумел. Подумаем, как перехитрить его, время есть.
Опустив голову, Юрков зашагал по комнате. Смолин растерянно следил за
ним. В молчании прошло десять минут. Двадцать. Полчаса. Вечерние тени
окончательно затопили луг. Вдали над сизо-дымчатыми холмами медленно
розовели снежные пики гор. В пока еще светлом небе реяли стрижи. Смолин
перевел туда взгляд. Реалет с опущенными крыльями был так близок от окна,
что мысль о его недостижимости не укладывалась в сознании. С детства
привычная возможность в любое мгновение переместиться куда угодно раньше
не замечалась Смолиным, как дыхание, и то, что случилось теперь, все еще
казалось ему нереальным. Он пробовал избавиться от этого ощущения, но не
получалось.
Заперты! Чувствовал ли что-нибудь дом? Нет, конечно. Если бы он
чувствовал, то всякий уход человека причинял бы ему страдание, как потеря
самого дорогого, ради чего он живет на земле. Его бы, верно, корчило от
боли. Но как-то он все это ощущал, все-таки ощущал.
- Нельзя ли с ним как-нибудь вступить в переговоры? - не выдержал
Смолин. - Есть же контакт на уровне мыслемебели.
- Глупо, но я уже пробовал ему кое-что внушить, - отозвался Юрков. -
Нет, способности дома воспринимать остались сродни способностям грибницы
под воздействием тепла выращивать шампиньоны. Здесь сложней, но уровень
общения тот же.
- Стоит пожалеть, что дом безмозгл.
- Пожалуй. Прогресс эволюции - это еще и прогресс сознания, и, мысленно
обращаясь к дому, я кое на что надеялся. Пустое! Вот в перспективе...
- Вы еще можете думать о перспективе? После такого урока?
- А как же! Новые свойства - это новые возможности. Урок? Что ж, огонь
жжется, радиация умерщвляет, но без них не было бы цивилизации. Ничего,
справимся. Не знаком ли вам какой-нибудь сигнальный код?
- Увы!
- Я тоже его не знаю. Жаль. В темноте мы могли бы сигналить окнами.
- Можно просто включать и выключать свет.
- Безусловно. Место, однако, глухое, а если кто и заметит... Я бы лично
решил, что это какая-то забава. Бедствие? Нелепо. Видеофона у них нет, что
ли? И реалет под окном. А праздно любопытствовать, соваться, когда не
просят, - не в прошлом веке живем.
- На вторую или третью ночь мигания, положим, кое-кто, надеюсь,
отбросит деликатность.
Не оборачиваясь. Юрков досадливо махнул рукой. Его профиль сновал на
фоне сереющих окон, и эти метания были невольным укором. Смолин тихонько
вздохнул. Ему что, ответственность не на нем. Сколько дней человек может
голодать? Эх, знать бы эмбрионотехнику... Чем такой, как он, профан может
помочь? Чем?
- Подать сигнал, подать сигнал... - бормотал Юрков. - Что-то должно
вырваться из дома... Допустим: свет - с ним ясно; звук... отпадает. Вода?
Открыть все краны, заткнуть отверстия слива, затопить дом. Тогда, тогда...
А, как вы думаете?
- Не понимаю, что это нам даст.
- Нарушится оптимум, дом будет вынужден... Вероятно, он сделает новые
отверстия.
- Шириной в крысиный лаз?
- Вы правы. Может быть... - Юрков заглянул в окно. - Нет, тоже ерунда.
- Что именно? Пустить ручей, по нему кораблик с запиской?
- Представьте себе! - Юрков невесело рассмеялся. - Вот до чего дошло...
Право, я начинаю сомневаться, кто же из нас глупее - я или дом. Все,
точка. Будем действовать строго по научной методе. Я тебя перехитрю,
сволочь безмозглая!
Юрков погрозил кулаком, и этот нелепый жест показался Смолину
естественным. Он поймал себя на том, что, вопреки рассудку, воспринимает
дом как одухотворенное, может быть, злонамеренное существо. Очень хотелось
есть, не так, как в детстве, когда, заигравшись, он пропускал обед, а
неотвязно, постыдно, сосуще.
На вершинах погас последний отблеск зари. В темном зените вдруг
вспыхнул, разгораясь, сиреневый импульс дальнего космического рейсовика.
"Старт с орбиты семь", - машинально определил Смолин. Сверкающий аметист
тихо дрожал в ночном небе. Юрков со вздохом опустился в кресло. Черным
всполохом, - Смолин даже вздрогнул, - метнулась за окном летучая мышь.
Из угла доносилось невнятное бормотание. Потом оно стихло. Потом...
- Как я и ожидал, все очень просто, - Юрков с шумом поднялся. - Выход
кроется в элементарном силлогизме: для дома мы часть его самого, тогда как
обратное утверждение неверно. Отсюда следует, что мы можем и должны
умертвить дом.
- Как? - подскочил Смолин. - Каким образом?
- Самым банальным, - Юрков ласково погладил спинку кресла. - Какая
замечательная выдумка - мыслемебель... Я всегда считал, что у человека
есть только один серьезный враг - собственная глупость. Ведь мы сейчас
внутри организма, не так ли? Совсем как бактерии.
- Ну и сравнение!
- Не верно разве? Во всяком случае, ничто нам не мешает превратиться из
смирных обитателей в свирепых.
- Не понимаю...
- Дом обязан выполнять свои функции, все функции. Обязан! Человек не
послушается приказа приседать до разрыва сердца, а вот дом не определяет,
какой приказ дурацкий, а какой нет. Это и даст нам свободу.
- Опять загадки?
- Извините, я, похоже, неисправим. Замысел прост до примитивности. Что
мешает нам проломить окно? Способность материала самоутолщаться. При каких
условиях окно не будет самоутолщаться? Тогда, когда в доме не станет
энергии. Солнечной энергией он как следует не запасся, а батарею...
батарею мы отключим.
- А-а!
- То-то же! Все непонятное только кажется сложным. Живей за дело, и я,
может быть, еще успею на свой марсолет!
- Постойте! А если мы не успеем выбраться до того, как дом перестанет
дышать?
- Поставим батарею обратно, вот и все. Но мы успеем.
Юрков рысцой выбежал в прихожую и минуту спустя вернулся с цилиндром в
руках.
- Наконец-то, - сказал Смолин. - Это нелепо, но пока вас не было, мне
померещилось, что дом разгадал наши планы...
- И заблокировал батарею, - весело кивнул Юрков. - Знаете, у меня
мелькнула похожая мысль. До чего же сильны первобытные страхи! Та-ак,
теперь поработаем.
- Что надо делать?
- Все! Пустим воду - пусть качает. Погорячей, погорячей, будет лишняя
трата... Зажжем всюду свет, включим стерео - играй дом! Ловите что-нибудь
побравурней. Так, прекрасно, лунная станция, катание на льду под звуки
"Турецкого марша" - это нам соответствует... Какие прыжки! Теперь
громоздите мебель. Побольше, навалом, живей! Начали.
Ничего более безумного Смолин припомнить не мог. Грохотала музыка,
сияли стены, из сауны валил пар, призрачно вихрились танцоры, шипела вода
в кранах, а они с Юрковым метались среди этого хаоса, громоздя столы,
стулья, диваны, кресла, все дикое, перекошенное, как их скачущие
мыслеобразы. Пол от раскачки ходил ходуном, и еще приходилось увертываться
от каких-то скамеек, табуретов, соф, которые в самый неподходящий момент
возникали по прихоти Юркова, а под ногами крутился забытый цилиндр
батареи, но было не до него, не до мелочей, лихое неистовство завладело
Смолиным. В запотевших окнах угрюмо чернела ночь.
- Наддай, наддай! - кричал Юрков, скача, как дьявол.
От этого неистовства путались мысли, изнемогая, стучало сердце, и дом
тоже изнемогал - все более вяло формировалась мебель, не так победно
шумела вода, уже не слепил глаза свет, и даже движения танцоров, казалось,
замедлились.
Скрежетнув, на полутакте оборвалась музыка.
- Уже немного... пустяк остался, - задыхаясь, проговорил Юрков. -
Дружней, поднажмем!
Внезапно его глаза расширились. Он с воплем кинулся на пол, хватая
цилиндр, с которого от тряски слетел колпачок. Что-то бледное, как
подземные корешки, шевелились возле контактов, петлями охватывало батарею.
- Держите!!! Дом нащупал ее!!!
Остолбенев, Смолин смотрел, как корчится Юрков, стремясь отодрать
цилиндр, как пол выбрасывает все новые шевелящиеся отростки.
- Да помогите же!!!
Крик вывел Смолина из столбняка. Они навалились вдвоем. Бешеным усилием
удалось приподнять край цилиндра, но другой будто прирос к полу.
- Неважно, неважно, - тяжело шептал Юрков. - Лишь бы дом снова не
дотянулся до контактов... Осторожней, сами их не коснитесь.
Ловким движением Юрков подсунул руку под свободный торец, полуобнял
его.
- Вре-е-ешь, не удастся... Где колпачок?!
Но его нигде не было, он затерялся в хаосе мебели.
- Тащите, тащите!
Смолин едва не завопил, когда выросший сбоку отросток коснулся его
руки. Юрков локтем пытался прикрыть контакты. Отростками, казалось,
овладела растерянность. Они не выпускали цилиндр, но свободные корешки
двигались беспорядочно. Их шевеление напоминало взволнованное колыхание
ресничек росянки, которая слепо и упорно пытается нащупать близкую добычу.
Минуту-другую ничего не было слышно, кроме сопения людей и сиплого
шипения кранов. Свет комнаты явственно и быстро желтел.
- Главное - удержать, - хрипло сказал Юрков. - Экономьте усилия, скоро
все кончится. Как он, однако...
- Кто?
- Дом, кто же еще! Стебель тянется к свету, корень к воде, а он
сразу... Нет, какова реакция! Какая молниеносная перестройка тканей... И
это в агонии!
- Отростки замерли. Может, отпустим?
- Ни в коем случае! Наше счастье, что дом ослабел, прежде чем контакты
случайно коснулись пола, и дом почуял источник энергии. Но он продолжает
его искать - смотрите! Стоит хоть одному отростку дотронуться... Пригните
вон тот...
- Свет гаснет...
- Рано, рано! Вспомните, как ведет себя утопающий и держите, держите!
Стоит дому завладеть батареей - плакала наша свобода.
- Держу, держу...
Свет мигнул пару раз, словно дом хотел рассмотреть что-то, и погас. В
серых пятнах окон медленно проступал узор созвездий.
Прохрипев, смолкли краны.
- И в самом деле похоже на агонию, - прошептал Смолин.
- В доме еще тлеет жизнь. Что-то скользит по моим пальцам.
- Вы думаете, он будет до самого конца...
- А что ему остается?
Смолин вздрогнул.
- Воздух! Может быть, лучше...
- Отпустить и замуровать себя? Ничего, удушье не бывает мгновенным -
успеем.
- Вы ручаетесь, что окно сразу поддастся?
- Да, если ударить посильней.
Пол, казалось, вспотел от усилий - такой от него исходил теперь запах.
Преодолевая брезгливость, Смолин пошевелил в темноте рукой, пока не
нашарил какой-то отросток. Тот слабо ворохнулся. Словно теплый осязающий
кончик мизинца прошелся по ладони. Это было невыносимо - Смолин тут же
отдернул руку. Мертвая тишина дома больше не могла обмануть. В нем шла
напряженная, жуткая своим безмолвием борьба. Живо представилось, как
перестраиваются, агонизируют его ткани, как по всей массе дома в лихорадке
снуют сигналы, мечутся связующие организм токи, слабея, гаснут, а дом
инстинктом последнего усилия ищет приток спасительной энергии, ищет
безумно, слепо, неотвязно, даже не ощущая, словно огромный, подсеченный
ножом гриб... Или человек в беспамятстве, наедине с подступающей смертью.
Смолин почувствовал, что задыхается. Показалось? Он судорожно глотнул
воздух, и новый вздох, вместо облегчения, перехватил горло тяжелым
удушливым запахом, столь внезапным и тошнотворным, что сердце заколотилось
в панике, а виски пронзила резкая боль.
- Послушайте, Юрков...
Судорожная возня вместо ответа. Вентиляция отказала... Так скоро?! Не
может быть!..
- Я задыхаюсь...
- Спокойно! Держу отросток... Почти дотянулся, гад...
- Воздух... Дайте дому энергию, дайте!
- Без паники! Это запах дома, продукт его распада, он скапливается
внизу... Удержу один, вы - бросайте! Живо к окну, слышите?
Смолин хотел вскочить - подкосились ноги. Перед глазами, вращаясь,
замельтешили красные пятна. Воздуха как будто не стало. Горло, легкие
забило что-то тягучее, вязкое, удушающее.
"Дом... Здесь все ускорено!.. Он умер и выделяет, выделяет... Надо...
успеть..."
Он дотянулся до чего-то, пошатываясь, встал. Боль в голове душила ужас,
изумление, все. Как из другого мира, доносилось чье-то хрипение.
"Шипят краны?.. Нет, это Юрков... Просчитались... Среда дома -
ловушка... Ну, еще шаг..."
Руки ухватили что-то тяжелое. Оторвали от пола. В окне, отдаваясь
болью, пронзительно горело созвездие.
"Туда, в созвездие... Не смей падать, дрянь!.."
Руки, тело бросили тяжесть прямо в центр пылающего созвездия. Оно
взметнулось, и Смолин ощутил, что сам он откидывается, падает, падает, и
дикая боль в мозгу блаженно стихает.
Погасло все.
...Мгновение, вечность? Темнота, укол звездного света, что-то мокрое
стекает по лицу...
- Очнулись?
Чьи-то руки бережно приподнимают, мокрое лицо холодит воздух, под ухом
такой знакомый голос. Юрков?
- Я... я разбил окно?
- Все, все в порядке. Нет, вы его не разбили.
- Значит, вы отдали...
Короткий смешок.
- Темно - видите? Я не отдал.
- Но как же воздух... Вы?
- Дом. Вглядитесь.
Смолин приподнял голову - это удалось без всяких усилий. Оглушающей
боли как не бывало. Перед глазами было окно. Его испещряли тысячи
искристых точек, и звезды терялись в этой алмазно мерцающей черноте.
- Последним, самым последним усилием, - зашептал Юрков, - дом раскрыл,
разорвал все свои устьица. Ведь дыхание - важнее всего.
- Для кого? - Смолин сжал руку Юркова. - Для кого?
- Для нас, конечно, - в голосе Юркова послышалось удивление. - Все, что
дом делал, он делал только для нас. Он и перед гибелью позаботился о
нашей... нашей сохранности. Мы его душа, как-никак.
Юрков снова издал короткий смешок. Смолин, неловко опираясь на его
плечо, встал.
- Можете сами двигаться? - спросил Юрков.
- Как видите...
- Тогда не будем терять времени. В темпе, в темпе! Разобьем окно и
помчимся. Ах, как неладно все получилось! Теперь, я думаю, вы и близко не
подойдете к дому, как бы жестко мы его ни запрограммировали.
- Ничего вы не понимаете, - неожиданно для самого себя проворчал
Смолин. - Нам жить с домом, но и дому жить с нами. Тут надо искать общий
язык, а это занятие как раз для неторопливых...
Дмитрий Биленкин.
Гол в свои ворота
Журнал "Юный техник", 1969, N 3.
OCR spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
"Выше головы не прыгнешь", - твердит пословица. "Прыгай!" - приказывают
обстоятельства, и - гоп! - человек прыгает выше головы.
Мрачные обстоятельства, которые на этот раз заставили людей
опровергнуть пословицу, были кратко изложены в речи Президента фирмы
"Робот - друг человека".
- Господа, - сказал он. - Реклама конкурентов забивает нашу, и
продукция лишается сбыта. Прошу придумать нечто гениальное.
Мозговой штаб фирмы "Робот - друг человека" энергично задумался.
Первым взял слово Главный рекламист - положение обязывало его быть
гениальнее других.
- Предлагаю... э-э... предлагаю очередную "мисс Европу" выдать замуж...
э-э... за робота нашей фирмы.
- Гм! - сказал Президент.
Специальный рекламист возликовал, уловив в "гм!" Президента сомнение.
- Все поймут, что это фикция, - бросил он. - Да и согласится ли мисс...
- За миллион долларов любая мисс согласится обвенчаться хоть с утюгом,
- парировал Главный рекламист.
- Слишком банально, - после тщательно взвешенного молчания сказал
Президент. - Нет остринки. Такой, знаете ли, чтобы впилась в нерв
общества. О свадьбе с роботом пошумят неделю-другую, а потом забудут...
Прошу выдвигать новые идеи.
В кабинете от напряженной работы мысли, казалось, потускнел воздух.
"Один - ноль в мою пользу", - удовлетворенно подумал Специальный
рекламист. Однако он прекрасно понимал, что начальство уважает подчиненных
не за скепсис, а за положительные идеи. Но, как назло, мысль, скользнувшая
на "футбольные" рельсы, сойти с них не желала.
И внезапно...
Специальный рекламист вдохновенно поднял голову.
- Господа! - звенящим голосом провозгласил он. - Чье имя шепчут
мальчишки, взрослые и старики во всех уголках страны! Великих писателей!
Нет! Ученых! Нет! Врачей, педагогов! Нет, нет и нет! На каждого человека,
знающего, кто такие Эйнштейн и Хемингуэй, приходится десяток людей,
которые спросонок назовут вам лучших футболистов страны. Моя идея проста.
Мы создаем робота-вратаря, внешне тождественного человеку. Он спасет
футбольный престиж страны. Вот тогда неожиданно для всех мы объявим, что
гениального вратаря создали мы - фирма "Робот - Друг человека". И наша
продукция покорит сердца.
- Гм! - сказал Президент.
Главный рекламист даже пискнул от зависти.
- Да вы представляете, - закричал он, оборачиваясь за поддержкой к
Главному технологу, - вы представляете, какую невероятную программу надо
задать такому роботу, чтобы никто не заподозрил подделки!
- Сложно, - сказал Главный технолог.
- Ничуть! - бодро возразил Специальный рекламист. - От вратаря никто не
потребует ума и тонкости души. Достаточно снабдить его программой хватания
мяча, программой выполнения некоторых элементарных человеческих функций,
программой несложных острот для телевидения. Последнее, впрочем, не
обязательно.
- Можно, - сказал Главный технолог.
- Нужно, - отрезал Президент.
Карьера вратаря Джона Смита была ослепительной, как восход солнца.
Весной он появился в составе третьеразрядной команды "Белый лебедь", и уже
к концу года "Белый лебедь" стал чемпионом страны. Его футболисты не стали
играть лучше. Отнюдь. Они просто толпились всем гуртом на стороне
противника и, наплевав на оборону, ждали благоприятного момента, чтобы с
близкого расстояния вбить мяч в чужие ворота. Они ничем не рисковали.
Проиграть они не могли, потому что новый вратарь брал все мячи -
решительно все - в девятку, "сухим листом", с пенальти. Потому "Белый
лебедь" либо играл вничью, либо выигрывал.
Болельщики взвыли. Портреты Джона Смита не сходили со страниц газет.
Телевидение только за один месяц назвало его имя семь тысяч сто один раз!
К декабрю было продано девять миллионов семьсот двенадцать тысяч открыток
с изображением Джона Смита и почти столько же значков. Шипение
недоброжелателей, щедро оплаченное хозяевами других команд, умолкло
навсегда, захлестнутое потоками протестующих писем. Ежедневно Джон Смит
получал тридцать любовных посланий и семьдесят писем от мальчишек, которые
клялись во всем брать с него пример.
К тому же выяснилось, что Джон Смит простой свойский парень, без
мудрствований, что у него обаятельная улыбка и богатый запас острот. Этим
он завоевал еще несколько миллионов сердец.
Близились международные игры. Национальная команда, в состав которой
был, естественно, включен Джон Смит, еще ни разу не выходила даже в
полуфинал. Но теперь... Теперь в ее рядах было "чудо века" - непобедимый
Джон Смит! Тренеры прославленных зарубежных команд, заранее бледнея от
страха, силились разработать новые виды тактики и стратегии типа "Все на
одного" или "Все в защите". Пресса неистовствовала. Сумма пари,
заключенных на Джона Смита, перевалила за двести миллионов долларов. Его
автографами спекулировали уже на всех континентах.
И вот наступил великий час... Лучший нападающий мира тринадцать раз
обрушил на ворота Джона Смита свой знаменитый пушечный удар. И тринадцать
раз мяч оказывался в руках приветливо улыбающегося Джона Смита. За битвой
гигантов следила вся планета. Торговля противоинфарктными таблетками
принесла такой доход, что благодарные аптекари выбили в честь Джона Смита
золотую медаль.
Команда Джона Смита выиграла со счетом 1:0.
В этот вечер едва ли не каждый разговор, где бы он ни шел, начинался и
кончался именем Джона Смита.
Следующая команда противника проявила позорное малодушие: игроки стадом
овец сгрудились у своих ворот, чтобы таким способом свести игру на ничью.
Понятно, что в этой толкучке защитники дважды забили мяч в собственные
ворота... Опозоренная команда не рискнула вернуться на родину, где у
посадочных площадок аэродрома их ждали толпы болельщиков с гнилыми
ананасами наготове.
В третьей игре Джон Смит едва не стал жертвой подлого нападения.
Подкупленный (как потом выяснилось за 350 тысяч долларов) игрок Бризантии
нанес ему страшный удар в коленную чашечку, на что Джон Смит только
улыбнулся (конструкторы снабдили его солидным запасом прочности).
Команда Джона Смита стала чемпионом мира!
- Пора! - сказал Президент, радостно потирая руки. - Наш мальчик взошел
на пьедестал всемирной славы. Раскроем наши карты.
Специальный рекламист скромно сиял.
- Не выйдет, - вдруг сказал Главный психолог, только недавно
приступивший к своим обязанностям после длительной болезни.
Президент грозно нахмурился.
- Вы что-то сказали!
- Да, господа, сказал. Я не хочу, чтобы из нас сделали фарш.
Президент оторопел. Главный рекламист, еще не понимая, в чем дело,
радостно взбодрился, а Главный технолог ни к селу ни к городу мрачно
обронил: "Возможно".
- Э-э... объяснитесь... - наконец пролепетал Специальный рекламист.
- Пусть за меня объяснит телевизор.
Главный психолог встал и включил телевизор. В кабинет ворвался
неистовый рев:
- Джон Смит! Джон Смит! Джон Смит!!!
Экран наплывом заполнили перекошенные лица. "Вот он, вот он! -
надрывался телекомментатор, силясь перекричать вопль толпы. - Вот он,
великий, величайший, наш гений!!! Вы слышите, как встают трибуны! Тысячи
оваций, тысячи порывов, слитые воедино!!! Да здравствует..."
- Надеюсь, теперь вам все ясно? Главный психолог убрал звук. - ОН -
кумир. Мы перед ним ничто. Тронуть его - все равно что наплевать в душу
миллионам, они нам этого не простят. И кроме того, он принес национальной
сборной победу. Надеюсь, вы патриоты, господа?
Президент бессильно упал в кресло. С экрана ему улыбался Джон Смит.
Дмитрий Биленкин.
Голубой янтарь
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
Весь день море билось о берег.
Оно билось и тогда, когда в свете вечерней зари к нему вышли трое. К их
удивлению, накат волн оказался не таким мощным, каким он представлялся в
лесу, где еще издали был слышен мерный тяжелый гул. Прибой скорее гладил
песок, обращая его при откате в тусклое зеркало, в котором скоротечно
проступали краски заката, багрово-черного у дальней черты моря, тогда как
высоко над дюнами было светло и там, в поднебесье, отчетливо рдели похожие
на клинопись обрывки облаков.
Уминая песок, все трое двигались вдоль прибоя. Имена двоих - Гриднева и
Шорохова - многое могли сказать тем, кто следит за культурной жизнью, имя
Этапина, наоборот, любого оставило бы невозмутимым. Но и прославленный
ученый, каким был Гриднев, и весьма известный поэт, каким был Шорохов,
своим безмятежным отдыхом здесь, на этой благодатной косе балтийского
побережья, были обязаны Этапину, который в своем узком кругу был известен
скорее как организатор, чем коллега Гриднева. Из этого, впрочем, не
следует, что Этапин был чем-то вроде мальчика на побегушках у
знаменитости: он тоже имел научное звание, должность, заслуги.
И свое увлечение. Отставая на несколько шагов, он нагибался,
разглядывал выброшенные прибоем камешки, такие умытые и яркие, что ими
трудно было не залюбоваться, некоторые трогал короткими ухватистыми
пальцами, но чаще браковал, сочтя их недостойными шлифовального станка,
постоянная работа с которым плачевно отозвалась на состоянии косо
сточенных ногтей искателя. Опять же в своем узком кругу Этапин славился
как резчик, умеющий выявить красоту какого-нибудь с виду невзрачного
кремешка. Это его сближало с поэтом, по крайней мере так считал сам поэт,
который из-за краткости знакомства еще не смог составить о нем
определенного мнения.
Он сам и Гриднев, казалось, просто гуляли. Так это выглядело со
стороны, так они сами считали, ибо незаурядные люди, когда дело касается
их самих, думают как раз заурядно. В действительности их праздная
прогулка, что тоже обычно для таких людей, была неотличимым от работы
отдыхом или неотделимой от отдыха работой. Ученый отставал от поэта, но по
другой причине, чем искатель камней. У Гриднева, который так часто
будоражил мир неожиданными и, как показывало время, плодотворными идеями,
не было посторонних интересов, потому что его увлечением было все.
Неудивительно, что он и сейчас не просто любовался закатом. Ему не надо
было нагибаться, чтобы, подметив необычное у себя под ногами, впиться
дальнозоркими глазами в песок, где развертывалась поразившая его драма
жизни. Возможно, для энтомолога она не была таинством, но такой ее увидел
Гриднев. Он удивился, задумался, иначе, чем прежде, взглянул на море, что
в дальнейшем для всех троих имело немаловажные последствия. Таково уж
опасное свойство тех, кого, не различая оттенков, мы называем гениями.
Поэт, которого из-за мужицкой основательности фигуры редко принимали за
поэта, тоже был взволнован, только в отличие от ученого он не смог бы
сказать чем. Всем вместе и ничем в отдельности! Этим небом, в котором
темнели и тяжелели похожие на клинопись обрывки облаков; этим морем,
которое неустанно подкатывало к ногам вечно умирающие и вечно рождающиеся
строчки пены; этими соснами позади, чей ровный, как под гребенку, наклон и
в затишье напоминал о ярости морских бурь. Наконец, самой косой, где подле
черной ольхи серебрилась полынь, березу обнимал куст барбариса, неподалеку
от горных сосен цвела облепиха, где, словом, север встречался с югом, а
запад - с востоком. И все потому, что человек дважды в ожесточении войн
истреблял здесь природу и дважды созидал ее заново, сочетая растения,
словно художник краски. Поэтому на всей стокилометровой, сабельно узкой
косе не было ничего, к чему не прикоснулись бы руки и мысль, хотя сейчас
все вокруг казалось первозданным.
Шорохов не думал об этом несоответствии сущего и видимого, но
чувствовал его. Ритм прибоя сам собой будил строчки:
Море, чтобы о берег биться,
Орел, чтобы в небо лететь,
Вьюга, чтобы петь и кружиться,
Мама, чтобы детей беречь...
Пока это были не стихи, только их завязь. То, что уже сложилось, не
удовлетворяло Шорохова, конец не просматривался совсем, там всплывала лишь
одна, ни с чем еще не связанная строчка:
Все имеет предназначенье...
Все, значит, и человек тоже. Но какое? В связи с чем? Тут брезжила
какая-то мысль, но то пока была далеко не поэзия. Удастся ли выразить
словом то, что слышится в природе и будит стихи? Этого Шорохов не знал.
Мука и счастье искусства в том, что никому не известно, что выйдет из
замысла и выйдет ли вообще. Недаром Пушкин, написав однажды изумительные
строчки, запрыгал от восторга и закричал: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын,
ай да молодец!" Или что-то в этом роде. Пушкин!
Так все трое долго брели в молчании и каждый беседовал со своей душой.
Впереди Шорохов: он шел, тяжело уминая песок и словно ничего не видя
вокруг. Или, наоборот, видя все. Легкий шаг Гриднева петлял вдоль узкой
полосы песка, к которой подкатывал прибой. Этапин неукоснительно держался
той линии, где лежала галька; полноватый и рыхлый, он оказывался проворным
тогда, когда наклонялся за камешками. Тут взмах его руки был быстр и
точен, как бросок змеи.
- И что вы там нашли, в этом песке? - спросил он внезапно.
- Не в песке, - Гриднев рассеянно улыбнулся. - На нем. Или в море.
- А, букашки! Действительно, их тут многовато... Но при чем тут море?
- Не знаю, и это самое интересное.
Приостановившись, Шорохов взглянул под ноги и слегка опешил. Он шел по
живому ковру! Всюду, сколь видел глаз, у самой черты прибоя, на узкой
кромке песка вяло копошились светло-кофейные, едва различимые божьи
коровки. Сотни, тысячи, может быть, миллионы необъяснимо стянулись сюда, к
готовому их слизнуть морю, и так, похоже, было везде, возможно, на всем
грохочущем побережье. Шорохов озадаченно отступил. Что означала эта
нелепая игра со смертью? Ни одна букашка не спешила к воде, но и не
стремилась прочь; все словно ждали чего-то.
- Что с ними?..
Гриднев не отозвался, Этапин слабо пожал плечами.
- Какой-то инстинкт, надо будет при случае спросить у энтомологов.
- Вот как? - Шорохов снова взглянул на насекомых, и ему почему-то стало
не по себе. - Выходит, для вас, ученых, это такая же загадка, как для
меня?!
- Не совсем. - Голос Этапина прозвучал добродушно, но в темных, немного
навыкате глазах мелькнула ирония. - Просто мы не всезнайки, не надо
путать. Более того, мы считаем безответственным выходить за пределы своей
компетенции. И не спешим видеть во всяком новом для себя явлении загадку.
К примеру, сам факт массового скопления божьих коровок лично для меня не
новость, я читал о нем в литературе. Следовательно, энтомологи давно знают
об этом явлении и, возможно, уже изучили его настолько, что слово
"загадка" вызовет у них лишь улыбку. К чему же эмоции, если информация не
проблема? Хотите, я утром свяжусь с Москвой и получу нужные сведения? Тут
нет проблемы.
Шорохов с сомнением покачал головой. Спорить с ученым он не мог, но и
не мог согласиться, что вот это безмолвное, к ночи, устремление жизни
навстречу гибельному накату волн для кого-то ясно, как дважды два. Сегодня
он сам чувствовал в этом море, в этой гряде облаков, в этом вечере что-то
необычное. Неужели его спутники вовсе лишены чутья?
Он с надеждой взглянул на Гриднева, чьи губы под конец речи Этапина
тронула едкая неохотная усмешка.
- Могу добавить, - так же нехотя сказал тот, - что дурным тоном в нашей
среде наравне с "загадкой" стало и слово "ученый". Да, да! Все мы нынче
стоим у конвейера индустрии знаний, каждый знает свою гайку, и потому мы
предпочитаем называть себя научными работниками. Иначе неловко. Надеюсь,
вам больше ничего разъяснять не надо?
- Надо! - Шорохов остолбенел. - Это чудовищно! Это неправда!
- Но это факт, - узкое худощавое лицо Гриднева напряглось. - Хотя и
неправда... Хотите, вот прямо сейчас все изменится? Хотите, мы, как в дни
Ньютона, снова станем мальчишками, которые играют красивыми раковинами на
берегу, тогда как позади катит свои волны неведомое?
Лицо Гриднева озорно осветилось, с него спало десять, двадцать, а то и
больше прожитых лет.
- Хотите?
- Еще бы! - воскликнул Шорохов.
- Что ж, - Этапин пожевал губами. - Интересно, как вы на этот раз
перевернете мир...
- Очень просто, - весело сказал Гриднев. - Что, если, изучая океан, мы
проглядели в нем одну мелочь? Цивилизацию, которая была для него тем же,
чем наша для суши? Давно погибшую, но все еще незримо присутствующую здесь
и сейчас? Такую, что ее зову послушны вот эти букашки, хотя ее самой давно
нет. Что скажете?
- Ничего, - Этапин замедлил шаг. - Если бы это говорил кто другой, я бы
сразу сказал, что это бред.
- Возможно, возможно, даже скорей всего так! Ну и что? Мы отдыхаем,
ведем растительный образ жизни, пора и встряхнуться. Я фантазирую, ничего
больше, и смысл этого занятия сейчас, быть может, не в том, чтобы
доказать, а в том, чтобы опровергнуть. Наваливайтесь, бейте, только
докажите, что бред - это бред. Разрушать легче, чем созидать, не так ли?
Шорохов промолчал, понимая, что для такого спора он не более пригоден,
чем пловец для марафонского бега. Лунообразное лицо Этапина нахмурилось.
- Нельзя разрушить то, чего нет, - сказал он.
- Иногда можно, - вставил Шорохов.
- Вот именно! - Гриднев наподдал камешек, и тот без всплеска исчез в
волне. - Легко ли было разрушить миф о "Бермудском треугольнике"?
- Тем более не стоит создавать новый, - буркнул Этапин.
- А, выпад, укол - прекрасно! - Гриднев потер руки. - Дуэль умов
началась. Шорохов, вы секундант... Да, я злостно нарушаю "правило Оккама".
Но я никого не мистифицирую. Маленькое интеллектуальное упражненьице,
всего лишь. А? Особо полезно для сугубых научных работников. Не
обижайтесь, но в вас, дорогой мой, уже завязался бюрократический жирок...
Он пальцем ткнул в рыхлый бок Этапина. Тот засопел и отпрянул.
- Ну, полно, полно, я же шучу... Вы же умница, скептик, скажите
что-нибудь по существу.
- Голословное утверждение есть голословное утверждение, - неожиданным
фальцетом сказал Этапин. - Вы не привели ни одного доказательства, а уже
требуете... Это я вам говорю как обрюзгший администратор.
"Н-да, - подумал Шорохов. - Нелегко приятельствовать с гением..."
- Вы правы, - сказал Гриднев. - Извините. Что ж...
Его лицо снова стало серьезным. К ногам с шипением подкатилась волна,
взъерошенная пена лизнула ботинок, но он этого не заметил.
- Осторожней, промочите! - воскликнул Этапин.
- А, спасибо... Знаете, в этом вечере, в этом закате, в этой небесной
над нами клинописи есть что-то колдовское. Вы не находите, что мы
оказались вне времени? Не пугайтесь, Этапин, все просто... Взгляните на
море, на черно-красный закат, на бесконечные гребешки волн. Видим ли мы
сейчас настоящее Земли или ее далекое прошлое? Ведь все было таким и
миллиард лет назад... Так же в тяжелых завесах туч садилось солнце, так же
шумело море, так же пуст был песчаный брег. Теперь оглянитесь. Позади
серые откосы дюн, лапчатые вершины сосен. Там, в сущности, перед нами
будущее Земли.
- То есть как? - Этапин даже споткнулся.
- Элементарно. Природа этой косы создана человеком. Даже эти вполне
естественные на вид дюны некогда были насыпаны, чтобы остановить ветровой
перенос песка с моря. Когда-нибудь вся Земля уподобится здешней косе по
той простой причине, что мы ввергли себя в экологический кризис, а
единственный из него выход - восстановление и переустройство природы. Так,
как это уже произошло здесь.
- Черт возьми! - Шорохов остановился.
- Похоже, вы правы, - Этапин, не мигая, смотрел на Гриднева. - Но...
- Но какое это имеет отношение к теме разговора? Видите ли, я задумался
над тем, как вымышленная мной цивилизация могла проявить себя во времени и
пространстве. Миллионы и миллиарды лет - их надо было почувствовать,
ощутить, ведь это не просто цифры... И получилось: далекое прошлое - вот
оно, - взмахом руки Гриднев показал на тлеющий закат. - И будущее мы тоже
видим - рядом. А меж ними и в них - настоящее. Пансионат, в котором мы
живем, обыденные огни танцверанды, наши теории, мы сами. Как это,
оказывается, огромно и как мимолетно - миллиард лет!
- Вы заговорили, как наш друг поэт. - Этапин покачал головой.
- А поэзия и есть дух науки. Ладно, перейдем к прозе... На суше жизнь
эволюционировала сотни миллионов лет, в море - миллиарды. Отсюда вытекает
допущение, что разум в океане мог появиться задолго до человека. Этапин,
ваш ход, пожалуйста.
- Ваше предположение, - жестко и как бы даже с удовлетворением произнес
тот, - противоречит как фактам, так и мнению авторитетных специалистов,
какими мы, кстати говоря, в данной проблеме не являемся.
Гриднев вздохнул.
- Довод, конечно, убийственный, - сказал он с усмешкой. - Только
природа не признает наших специализаций, она неделима. Только в науке
после точки всегда следует новое слово. Теории и мнения... Верно, нам
говорят: в океане более стабильная, чем на суше, среда обитания, поэтому
эволюция там движется замедленно. Будто там не было "кембрийского взрыва",
когда в ничтожный геологический срок возникли скелетные организмы и
окончательно сформировались почти все типы современного животного царства!
- И все же большая стабильность морской среды - это факт, - упрямо
повторил Этапин.
- Не спорю, и тем не менее...
- Второй факт, - настойчиво продолжал Этапин. - Эволюция сухопутной
жизни есть продолжение морской, поэтому нельзя говорить о ее якобы
укороченности. И интеллектуалы моря все-таки китообразные, то есть
сухопутные в прошлом существа, а отнюдь не моллюски, рыбы или осьминоги.
Это, простите, третий и самый веский факт.
- Да, если сравнивать живые существа так, будто это гонщики, мчащиеся
по одному шоссе! Мы далеко оторвались, а кто там позади? Обезьяны,
дельфины и еще более отставшие спруты... Но эволюция, простите, не шоссе с
односторонним движением. На суше первыми к разуму продвинулись отнюдь не
млекопитающие, а насекомые, которые за сто или даже двести миллионов лет
до человека создали интереснейшее подобие цивилизации. Уж если ссылаться
на авторитеты, то почему бы не послушать Дарвина? "Мозг муравья есть один
из самых удивительных комплексов вещественных атомов, может быть,
удивительнее, чем мозг человека". Но несовершенство трахейного способа
дыхания насекомых не позволило этому мозгу укрупниться, и цивилизация
муравьев законсервировалась. А как пошло дальнейшее развитие их морских
предков? Несомненно одно: жизнь сделала рывок к разуму и цивилизации
задолго до млекопитающих. И, что очень важно, к ней устремились
бесскелетные, то есть древнейшие организмы.
- Доказательства? - без выражения спросил Этапин. - Где доказательства,
что такая цивилизация действительно была?
- Вот! - Гриднев взволнованно взмахнул рукой. - Тут самое главное, ради
чего я этот спор затеял: проблема доказательств или отсутствие их. Пора
взглянуть на нее шире. Мы ищем космические цивилизации и удивляемся их
отсутствию. Не лучше ли для начала проверить собственное зрение? Вопрос: в
состоянии ли мы различить иную цивилизацию у себя под носом? Можем ли мы
отыскать ее след сегодня, если в своем геологическом вчера ее деятельность
была соразмерима с нашей? В принципе ответ должен быть положительным:
можем узнать, можем различить, можем понять. Но готовы ли мы к этому
сегодня или психологически еще слепы?
- Слепы... - повторил Этапин. - Смотря кто и в чем. Поскольку вы отвели
мне роль скептика и догматика...
- Я?! - Гриднев изумленно вскинул голову. - Бог с вами, опережайте меня
сколько хотите, рад буду...
- Нет уж, позвольте! Значит, слепые, так? Минуточку, минуточку...
Шаря взглядом по кромке берега, Этапин сделал несколько шагов, проворно
нагнулся и с торжеством поднял тусклый окатыш стекла.
- Как видите, долго искать не пришлось... Вот осколок, каких триллионы,
материал более стойкий, чем гранит, след деятельности, который расскажет о
нас и через миллионы лет. Так что уж извините! Иная цивилизация или не
иная, она все равно должна производить, должна создавать новые материалы и
таким образом оставлять вещественные следы своей деятельности. Где они в
вашем случае? Их нет, значит, никакой подводной цивилизации не было. Или
вы сомневаетесь в возможностях палеонтологии выявить такие следы?
- Нет, это поразительно! - Гриднев дернул плечом и в это мгновение
показался Шорохову похожим на чистокровного скакуна, которого попытались
унизить тележной упряжью. - А еще говорите, что мы не слепы! Да вдумайтесь
же наконец, какой след должна оставить цивилизация, для которой получение
огня - труднейшая из проблем! Которой далеко не так, как нашей, нужны
всякие там горшки, строения, тепло очага. Которой куда легче познать
электричество, благо в море есть живые источники тока, чем наладить
металлургию и выплавку того же стекла. Керамика - чушь! Каким путем пойдет
технология в среде, где удар камня, топора, мотыги малоэффективен? Что
будет ее визитной карточкой? Подумали вы об этом хоть немного? Следы...
Тут, дорогой мой, проблема инвариантности. Что присуще любой цивилизации и
в главных своих чертах не зависит от типа породившей ее среды? Что?
Технология, как легко убедиться, отнюдь не инвариантна. Если подводная
цивилизация была, но исчезла, сгинула, как это солнце, и остались лишь ее
закатные краски, то какие они? Видим ли мы их в упор, как вот эти? А вы о
стекляшках... Эх!
Гриднев умолк. Этапин отшвырнул осколок, словно тот обжег его пальцы.
Уже смеркалось, ярче, чем прежде, белели рваные строчки пены, в облаках
еще тлел закат, будто опустившееся в море солнце чадило там головешкой.
Без устали бухали волны, берег был все так же пустынен, и Шорохов зябко
поежился то ли от вечерней прохлады, то ли от внезапного чувства, что он в
этом мире недолгий гость. Все показалось ему мимолетным и в то же время
застывшим, как темные позади дюны. "Вот так всегда, - подумал он со
спасительной иронией. - Мнишь себя центром плоской и неподвижной земли, а
является какой-нибудь Гриднев, разъясняет, что ты живешь на круглой и
маленькой вертушке, которая мчит тебя в бесконечность, и изволь
привыкать... Всего лишь чья-то новая мысль, а мир уже не тот и сам ты
другой, - экая, однако же, силища!"
- Проблема инвариантности цивилизаций... - голос Этапина, когда он
наконец заговорил, прозвучал ровно. - Ее увязка с проблемой
распознавания... Трассология материальной деятельности разума во времени и
пространстве, так, так... Между прочим, если бы геологи часто находили в
земных слоях те же окатыши и осколки стекла, то наверняка возникла бы
теория их вулканического, допустим, происхождения. Забавно... Публиковать
свои фантазии вы, конечно, не собираетесь?
Он как-то искоса взглянул на Гриднева.
- Естественно, нет, - тот поморщился. - Мало ли что взбредет на ум...
Но как интересно! В морской среде скорей всего должна была возникнуть не
техническая, а биологическая цивилизация. Аналог есть: муравьи и термиты,
которые строят прекрасные с инженерной точки зрения жилища, дороги, мосты,
пасут скот, то есть тлей, возделывают грибные плантации... На что же
способна куда более мощная цивилизация того же типа? Познание мира из-под
воды, хм... Какая презабавнейшая у них должна быть космогония! Борьба
теории воздушной вселенной с теорией ее твердокаменного строения...
Физика, быть может, начавшаяся с электричества... Нет, невообразимо! В
конце концов, у них, возможно, появилось и нечто похожее на нашу
технологию. Приходим же мы сейчас к аквакультуре, плантационному, на море,
хозяйству... А у них оно было с самого начала: селекция, скрещивание, быть
может, переделка организмов в водной среде. Затем, кто знает, настал черед
суши, некто в скафандре вышел на берег... Так или иначе их деятельность
могла наложить отпечаток на всю природу. Вдруг и эти козявки, что у нас
под ногами, потому устремились к морю, что когда-то, задав надлежащий
инстинкт, их с неведомой для нас целью вот так скликали...
Словно удивляясь самому себе, Гриднев покачал головой.
- Видите, какие сказки навевает мне это хмурое море!..
- Когда-то дело ограничивалось сиренами и русалками, - задумчиво сказал
поэт.
- Безусловно! Мы на все смотрим сквозь призму своего знания. И
незнания. Из всего сказанного мной серьезно лишь то, что проблема
распознавания деятельности иного разума не так проста, как это нам
кажется. Даже если следы у нас перед глазами. Куда дальше! Этот лес, даже
дюны созданы нами. Кто, однако, заподозрит это всего через тысячу лет?
- Мы отклонились от проблемы инвариантности, - лунообразное, слабо
сереющее в сумерках лицо Этапина казалось задумчивым, но голос прозвучал
нетерпеливо. - У вас на этот счет наверняка есть интересные мысли.
- Скорее банальные, - засунув руки в карманы, Гриднев теперь смотрел на
море, словно видел там нечто ускользнувшее от взгляда других. -
Инварианта, да... Любые разумные, очевидно, должны питаться, размножаться,
познавать мир, как-то его преобразовывать (это и бобры делают!), жить
скорее всего коллективно. Этим условиям неизбежно должны отвечать
некоторые общие для всех базисные принципы морали, которые при всей ее
вроде бы зыбкости могут, как ни странно, оказаться более инвариантными,
чем технологические. Кант не случайно провел параллель между звездным
небом над нами и моральным законом внутри нас. Мы только начинаем
понимать, в чем тут дело.
- Если это так, - с сомнением сказал Этапин, - то проблема
распознавания осложняется. Мораль, нравственность и прочая духовность в
силу своей эфемерности не могут оставить долговечных следов.
- Ой ли? - Гриднев прищурился. - Что пережило все поколения, как не
наскальные рисунки? Эта живопись гораздо древнее пирамид, а ее краски до
сих пор свежи. Чему вы смеетесь? - обернулся он к Шорохову.
- Так, глупость. - Шорохов сконфуженно махнул рукой. - Мне представился
осьминог, изучающий малярной кистью начертанное на скале: "Оля и Петя
здесь были..."
Гриднев коротко хохотнул.
- Ладно, ладно! Хотите более симпатичную картинку? В своих основах
инвариантна скорее всего эстетика. Возможно, более инвариантна, чем все
остальное.
- Ну, это уж извините! - от неожиданности Шорохов едва не оступился в
воду. - Эстетика - туман, зыбь, уж я-то знаю, что такое вкусовщина!
- Основа алмаза и сажи - углерод, но давайте не будем их путать! -
раздраженно фыркнул Гриднев. - Я говорю не о личном вкусе, а о родовом
восприятии прекрасного! Почему цветы привлекательны, хотя и по разным
причинам, как для насекомых, так и для нас? То же самое с красотой
раковин, рыбок и бабочек. А для кого прекрасен брачный наряд птиц? Только
ли для пернатых? Почему сугубо функциональное в живой природе, по смыслу и
назначению утилитарное, будь то движение лани или трель соловья, эстетично
для человека? Почему в древнейших захоронениях рядом с орудиями труда, без
которых человеку голод и смерть, мы неизменно находим, в сущности, те же
безделушки и камешки, над которыми в разгар НТР так упорно трудится наш
друг Этапин? А, молчите? То-то же... Тут всем глубинам глубины. Красоту
еще древние греки поняли как гармонию. Сегодня мы приблизились к уяснению
ее смысла. Гармония - это совершенство простой или сложной системы, лад
всех ее слагаемых. Следовательно, красота есть внешнее выражение оптимума
существования и функционирования любой системы.
- Например, системы мокриц, - не удержался Шорохов. - Или крыс.
- Элементарная вражда и дурь ассоциативных эмоций! - отмахнулся
Гриднев. - Они искажают наш взгляд, я разве об этом? Речь о
закономерности, смысл которой едва начал проясняться. Всякое сознание
отражает мир и, видимо, стремится его запечатлеть. Тут интереснейшая
намечается инварианта, интереснейшая!
- Позвольте, позвольте, - пробормотал было погрузившийся в свои мысли
Этапин. - Никто не замечал у муравьев ничего похожего на искусство...
- Никто из людей не создал симфонию запахов, которые для муравьев то
же, что для нас краски и свет! - отрезал Гриднев. - Вообще можно ли
сравнивать нашу цивилизацию со столь примитивной и давно
законсервировавшейся? Другое важно. Сколько тысячелетий искусству и
сколько веков науке? Машинам? Человечество долго жило без моторов и
лабораторий, а вот без музыки, рисунков, сказаний оно почему-то обойтись
не могло. Вряд ли это случайность.
- О! - глаза Этапина сделались совсем рачьими. - Так это значит... Если
бы море вдруг подкатило к нашим ногам, предположим, сердолик с резным
изображением вымершего белемнита, то ваша морская цивилизация тем самым
была бы доказана? И тогда... Нет, не проходит, - добавил он с сожалением.
- Кто угодно мог взять палеонтологический атлас и срисовать белемнита, тут
никому ничего не докажешь.
- А-а, наконец-то и вас забрало! - Гриднев с маху опустил руку на плечо
Этапина. - Правильно, а то совсем засохли в своих увязках, утрясках...
Доказательством существования подводной цивилизации, если на то пошло, мог
бы стать и ваш камешек. Если на нем изображен, ну, конечно, не спрут и
даже не белемнит, а... Представьте себе, что в каком-нибудь музее издавна
хранится гемма или что-то в этом роде с рисунком некой заведомо
несуществующей рыбы. Или морского змея, это неважно. Все спокойны. Обычная
фантазия художника энного века, сказочный мотив, мифический образ, словом,
полная благопристойность. И вдруг это существо открывают океанологи...
- Точно! - рачьи глаза Этапина впились в Гриднева. - Обитает оно в
абиссальных глубинах, всплыть ни живое, ни дохлое не может...
- А значит, и художник его изобразить не мог, - кивнул Гриднев. - Что
тогда прикажете думать о гемме?
- Тогда скандал. - Этапин покрутил головой. - Но тогда, между прочим,
уже не вы будете автором гипотезы о подводной культуре, а тот, кто
сопоставит гемму с фотографией, наберется смелости и... Какая обидная
развязка!
Он издал короткий смешок.
- Нет, какая развязка!.. Нам придется подтверждать ваше авторство, и
еще вопрос, поверят ли нам.
- Но так как морской цивилизации не было и нет, - рассмеялся Гриднев, -
а уже холодает, то не пора ли нам все-таки к дому?
- Она есть, - внезапно сказал Шорохов. - Она уже существует.
Оба ученых изумленно уставились на поэта.
- А! - догадался Гриднев. - Существует, потому что она уже есть в наших
умах?
- Именно.
- Ну, это пустяки.
- Но это меняет мир, - упрямо возразил Шорохов.
- Не мир, - Этапин поморщился. - Самое большее - наши представления о
нем.
- Не буду спорить... Только как-то так получается, что ваш брат ученый
сначала меняет наши представления о мире, а затем почему-то меняется и он
сам.
- В данном случае это нам не грозит, - весело сказал Гриднев. - Разве
что вы напишете поэму о научных работниках, которые на досуге фантазируют
черт знает о чем... Пошли!
Он первым повернул к темнеющим вдали соснам. Они шли, увязая в песке,
им в спину гремело море, но этот звук по мере удаления становился все
тише. Час спустя они ужинали при ярком электрическом свете и говорили уже
совсем о другом. Здесь гул моря был совсем не слышен, вместо него на
танцверанде гремело радио. Гриднев, который мог переплясать любого юношу,
пошел туда, Этапин засел за свежие научные журналы, а Шорохов еще долго
бродил по темным дорожкам. Долго ли танцевал Гриднев, что вычитал Этапин,
какие стихи написал в ту ночь Шорохов и написал ли, это другой вопрос.
Утром на небе не оказалось ли облачка, но на пляж вопреки обыкновению
пошли только двое: Этапин, который по утрам частенько позванивал в Москву,
вернулся расстроенным, потому что ему сообщили о внезапном совещании, где,
как он полагал, его присутствие было крайне необходимо. "Надо ехать, -
пояснил он со вздохом. - Иначе, боюсь, мы и через год не увидим заказанную
аппаратуру..."
Так Гриднев и Шорохов на несколько дней остались вдвоем, и если Этапин,
который всегда охотно брал на себя житейские заботы и больше ничем не
выделялся, с самого начала показался поэту удобным, но необязательным
приложением к знаменитости, то его отсутствие лишь усилило первое
впечатление. Это задело любопытство Шорохова, которого особенности
характера интересовали так же остро, как Гриднева загадки природы. Он еще
мог понять интеллектуального приживальщика, каким выглядел Этапин, но
отказывался понять Гриднева, который поддерживал такие отношения и при
этом чувствовал себя безмятежно. Может быть, все было не так однозначно,
как оно выглядело со стороны? Шорохов тем не менее спешил с выводами, что
сама фигура духовного нахлебника представлялась ему куда более
значительной и сложной, чем ее обыденный, так сказать, прототип. В конце
концов, даже апостолы христианства, которые, собственно, и создали
церковь, кормились плодами чужого ума.
Наконец Этапин вернулся с совещания, которое, по его словам, "прошло
как надо", и тут же выложил свежий ворох академических новостей и сплетен,
чем доставил Гридневу несколько веселых минут. Далее все пошло
по-прежнему.
В жизни ничто не совпадает, но многое повторяется. Погода часто
менялась, и неудивительно, что однажды выдался вечер, когда море снова
гнало волны, закат был багров, берег пустынен и все трое двигались вдоль
полосы прибоя. Все остальное было иным: облака не походили на клинопись, в
песке нельзя было найти ни единой божьей коровки, и хотя волны взметались
сильней, чем тогда, их ритм ни в чьей душе не отзывался ни стихами ни
научными фантазиями. С моря дул теплый ветер, надсадно кричали чайки,
Гриднев и Шорохов шли впереди, переговариваясь о чем-то вполне обыденном,
и только Этапин, как прежде, искал камешки, на этот раз с особым пылом и
рвением, поскольку затихающий шторм мог принести из новой неподалеку
выработки янтаря что-нибудь стоящее. Босые ноги Этапина порой скрывались в
мутном накате, он отскакивал, стремглав возвращался, перетряхивал
выброшенные на берег водоросли и только что не рыл носом песок.
- Муж, упорный в своих намерениях, - заметил Шорохов.
- Бульдозер, - кивком подтвердил Гриднев. - Такими любое дело крепко.
- И познание тоже?
- Странный вопрос! Он же ученый, или, как теперь принято говорить,
научный работник.
- Признаться, он мне не показался таким, когда все требовало от него
мысли.
- Это когда же?
- Когда обсуждалась идея морской цивилизации.
- А-а! Но это же так, умственный экзерсис... Я тогда говорил не как
ученый, значит, и Этапин не мог им показаться.
- Он что, как Луна, светит отраженным светом?
- Ничего подобного! - отрезал Гриднев. - Очевидно, я неудачно
выразился. Этапин не светит и светить не должен, потому что он
ученый-администратор. Совсем другая функция, ясно? Так вот к чему все эти
окольные расспросы... Действительно, фигура новая, для вас, литератора,
непривычная, как будто ученый и вроде бы нет - загадка! Нет тут загадки.
Обычное следствие разделения труда, ничего больше. И знаете что? Такой,
как я, романтик без Этапиных сейчас немногого стою... Да, да! Нравится мне
это или нет, таковы обстоятельства.
- Можно подумать, что вы зависите от Этапина, а не наоборот!
- Зависит ли мозг от мышц и жира? Поверьте, это не пустая аналогия. Дни
Ньютона и Менделеева, увы, миновали... Наука становится сложным
организмом, и каждый из нас, теряя самостоятельность, превращается в
клеточку ее тела. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. О, не
думайте, Этапин по-своему весьма изобретателен и умен! Только если я могу
проявить себя и в околонаучном споре, то он в этой ситуации бледен и
жалок. Вот если бы я строго обосновал перспективную идею, поманил
многообещающим результатом, тут, будьте уверены, Этапин бы развернулся, и
на стадии осуществления плана уже я выглядел бы невзрачно. Как это у
Пушкина? "Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон..." Сказано о
каждом. Сейчас Этапину просто не к чему приложить свои способности, разве
что к камешкам. Тут энергия, страсть - все при нем. Да вы взгляните!
Обернувшись, оба посмотрели на приземистого человечка в закатанных
штанах, который упорно рылся в песке, водорослях и гальке, тогда как
вокруг гремело море. Странная ассоциация: Шорохову он на мгновение
показался озабоченным гномом.
- Эй, - окликнул его Гриднев. - Как старательские успехи?
Чуть вздрогнув, Этапин приподнял голову, натянуто улыбнулся и развел
руками.
- Бедно. Так, мелочь...
Взгляд Гриднева, рассеянно скользивший по мокрому песку, вдруг
задержался и сузился.
- Мелочь, говорите? Ай-ай-ай... Ну, если вы считаете мелочью то, на что
едва не наступили...
- Где? - Этапин обернулся и подскочил. - О-о!..
- Так как? - наивным голосом осведомился Гриднев. - Везет новичкам или
я ошибся?
С тем же успехом, однако, он мог обратиться к морю, потому что для
Этапина теперь, похоже, существовал лишь красновато блеснувший в его
пальцах янтарь. У него даже руки тряслись, когда, счистив песок, он поднял
камешек, чтобы взглянуть на просвет.
От внезапного вскрика шарахнулась ближняя чайка.
- Сюда... Скорее сюда!
Гриднев недоуменно взглянул на Шорохова, тот - на Гриднева, и, опережая
друг друга, оба скатились с откоса. Их ноги тут же лизнул пенный прибой,
но им было уже не до этого. Предынфарктное выражение лица Этапина так
напугало поэта, что он и не посмотрел на находку. Гриднев же выхватил
янтарь, вгляделся и, как безумный, затряс головой. Ничего не понимая,
Шорохов заглянул через плечо.
Часть поверхности красноватого, размером со спичечный коробок янтаря
была матовой, что обычно для скатанных морем камней. Однако потертости не
могли скрыть очертаний просвечивающего изнутри диковинного, с двумя
саблевидными выступами по бокам челюсти, шипастого существа. Изображение
казалось небрежно сотканным из светлых и темных прожилок, и эта
своеобразная игра природы, из ничего создавшая грубоватый, но
выразительный образ, поразила Шорохова. Однако не дала ответа, чем так
потрясены ученые.
- Страгопитус... - рот Гриднева, казалось, свела судорога.
- Он, - свистящим шепотом отозвался Этапин. - Никаких сомнений...
- Но это невероятно!..
- И все же... Видите?
- Да, да...
С усилием приподняв руку, Гриднев подставил янтарь лучам закатного
солнца. Тот налился красным, чудовище в нем, казалось, сверкнуло глазами.
- Какой красавец... - Этапин хотел улыбнуться, но вышла гримаса. -
Поздравляю...
- Да объясните же, наконец! - взмолился Шорохов. - Что случилось?
- Многое, - все с той же, похожей на гримасу улыбкой Этапин обернулся к
поэту. - Помните рассуждения о подводной цивилизации? Смело, безумно и...
Доказательство в руках у Гриднева. Нет, каково? - Пьяно блестя глазами,
Этапин хихикнул, но, пересилив себя, закончил строгим, даже торжественным
голосом: - Короче, в "Нейчур" была фотография недавно открытого
глубоководного существа, портрет которого мы сейчас видим в янтаре. Отсюда
следует, что это изображение скорее всего создано не человеком.
- Не человеком... - рука Гриднева с зажатым в ней янтарем упала. Он
ошалело уставился на море. - Я сплю или... Цивилизация, которую я
придумал, словно сама подкинула мне этот янтарь!
Шорохов отступил на шаг. Этапин зашелся в лающем смехе.
- Я искал, а вы нашли!.. Какая ирония, нет, какая ирония! Теперь это
факт, а я-то, скептик, я-то!..
Его скорчило, он закашлялся и побагровел.
- Хватит! - вскричал Гриднев. - Что за истерика! Вы ученый или кто?
Ничто не доказано, янтарь надо всесторонне исследовать.
- Извините, - будто стирая что-то, Этапин провел по лицу ладонью. -
Нервы... Завидую вам. Мне организовать анализы или вы сами займетесь?
Казалось, Гриднев заколебался. Обдав ноги пеной и брызгами, с шорохом
прокатилась волна. Никто не шевельнулся.
- Никаких "или", - с внезапным ожесточением проговорил Гриднев. -
Во-первых, вы специалист, во-вторых, если бы не ваш поиск... Что же это
такое, я уже сам себе не верю! Так материализоваться фантазия не могла, и
все же это случилось...
- В жизни случается все, - тихо сказал Шорохов. - Тем более вероятное.
- Да, конечно... Берите эту чертовщину. Берите и расколдуйте.
Гриднев протянул янтарь, словно отстраняя его от себя. У Этапина
задергалось веко.
- Так просто... - едва различимо прошептал он.
- Что? - не понял Гриднев. - Берите же, черт возьми!
Пальцы Этапина дрожали, точно готовились принять раскаленный уголь,
взгляд рыскнул в сторону.
- Сейчас, сейчас, сердце...
Его рука все же продолжила движение, пальцы коснулись янтаря. И тут по
ногам всех троих ударила волна, вскипела водоворотом, потащила ставший
зыбким песок. Этапин находился ближе всех к морю, он покачнулся, рука с
зажатым в ней янтарем нелепо вскинулась, и прежде чем кто-то успел
опомниться, он рухнул в воду.
- Янтарь!.. Держите!..
Волна схлынула, но янтаря уже не было ни в подогнувшейся при падении
руке Этапина, ни возле него на песке. Гриднев как был в одежде ринулся в
море, Этапин по-крабьи пополз туда же, и несколько минут оба лихорадочно
шарили по дну, словно потерю еще можно было вернуть.
Наконец, пошатываясь, оба выбрались на берег. Этапин кулем осел на
песок.
- Я, я упустил!.. - повторил он, закрыв руками лицо.
- Что ж, море дало, море взяло, - только и сказал Гриднев.
Ни на кого не глядя, он двинулся прочь от моря. Шорохов долгим взглядом
проводил его ссутулившуюся фигуру, над которой с криком реяли чайки, и
подсел к Этапину.
- А теперь давайте сюда янтарь, - сказал он негромко.
Отпрянув, Этапин тупо уставился на поэта.
- Что?..
- Хватит вам, - устало поморщился Шорохов. - Все было ловко разыграно,
но я видел ваше лицо и слышал ваш голос. Они лгали, об остальном было
нетрудно догадаться. Янтарь должен быть у вас в правом кармане. Сами
дадите или вам помочь?
Рыхлые щеки Этапина обвисли, он, не мигая, смотрел на море. Внезапно
его рука шмыгнула в карман, вскинулась, и над серой водой сверкнул
красноватый камешек. Набежавший вал принял его без следа и всплеска.
- Ничего нет, - без выражения сказал Этапин. - Нет и не было.
Шорохов пожал плечами.
- Вы ошиблись. Я не судья, просто мне хочется понять, что вас толкнуло.
Зависть?
Этапин едва заметно покачал головой. В нем не осталось ничего от
педантичного работника науки, в нем не осталось ничего от азартного
охотника за камнями: на берегу сидел очень одинокий, очень немолодой и
очень усталый человек.
- Сначала я хотел пошутить, да... Гриднев занесся тогда, страшно
занесся! Кинуть несколько ослепительных идей, из ничего сотворить целый
мир ему забава... Ну и ладно бы, ну и пусть. Нет, ты еще будь для него
боксерской грушей, спорь, отражай, а он тебя с ног, с ног! Так всегда с
другими, со мной, публично... Я же не мальчик. Как оглянешься назад - боже
мой, ничего-то своего нет, весь растворился, потратился на дела, о которых
завтра никто не вспомнит. Для этого ли в науку шел? А тут Гриднев... Что
ты на него работаешь, его идеи обслуживаешь, ему дела нет, так и должно
быть, раз судьба тебя обделила. Все ему, все! Вот и сорвался... А уж когда
он заглотнул...
- Достаточно! - Шорохов снял с себя, куртку. - Накиньте, а то
замерзнете... И хватит об этом. Остальное лучше вас своим "Моцартом"
сказал Пушкин. Иная сцена, иные костюмы, а страсти те же... Подделать
"доказательство", дать Гридневу выступить, исподтишка разоблачить,
доконать не ядом - позором. Так? Гриднев "нашел" янтарь, не вы - хитро!
- Нет, - Этапин слабо усмехнулся. - Вы ничего не поняли. Трудно было
сделать такой янтарь, еще труднее было бы доказать, что он подделка. Та
самая проблема неразличимости, о которой говорил Гриднев! Что выдало бы
мою руку? Рисунок сделан электронным лучом. Термография, след нагрева, и
все. Так обработать янтарь мог и не человек... Датировка изображения? Нет
зацепки. Мое свидетельство? Не говорите глупостей...
- Но тогда зачем все?
Ответом был хриплый смех.
- Если Гриднев сфантазировал подводную цивилизацию, то я сделал куда
большее: я ее материализовал! Никто, нигде, никогда не поднимался до
такого...
- Точнее, не опускался, - быстро сказал Шорохов.
- Нет, нет, нет! - Этапин выпрямился. - Достижение со знаком минус все
равно достижение. Тут абсолютная высота! Когда я это понял, когда понял...
Я перестал быть собой.
- Кажется, я начинаю понимать, - медленно проговорил Шорохов. - И
все-таки вас что-то удержало от последнего шага. Вы "потеряли" янтарь...
- Да... - голос Этапина осел. - Не смешно ли? Какой-то плюгавый грек в
каком-то незапамятном веке сжег какой-то ничтожный храм и тем запомнился
навсегда. А я, создатель целой цивилизации, остался бы прежним... Конечно,
можно было приладиться к "открытию" Гриднева... Приладиться! Можно было и
посмеяться...
- Гриднев и так получил сверх меры, - сухо сказал Шорохов.
- Но не так, как я хотел! Еще можно было, промолчав, обдурить все
человечество... Такой соблазн, такие возможности!.. И не смог. За час я
прожил целую жизнь, это как пережог... А, теперь все равно.
- Нет, - мягко возразил Шорохов. - Никому не все равно, что о нем
подумают люди, иначе и вы не сказали бы мне ни слова. Вы смогли отбросить
научную этику и переступили через мораль, но оказались в выжженной
пустоте. Зря вы кинули янтарь в море: он был подлинным произведением
искусства. Вот ваше истинное достижение! Быть может, оно-то в конечном
счете и удержало вас. Ведь подлое искусство так же противоестественно и
невозможно, как голубой янтарь.
Этапин тяжело, с усилием встал. Сгорбившись, он долго смотрел на море,
словно в извечном движении волн был ответ на все вопросы, в том числе и на
вопрос, как жить дальше.
- Возможно, все так и есть, - сказал он с внезапным смешком. - Только
вы плохо разбираетесь в камнях... Голубой янтарь, к вашему сведению,
существует.
Дмитрий Биленкин.
Город и волк
Авт.сб. "Сила сильных". М., "Детская литература", 1986.
OCR spellcheck by HarryFan, 19 October 2000
С бархатным протяжным гудением трансвей причалил к платформе. Длинное
тело многосекционного вагона замерло. Волк перемахнул через борт
ограждения. Когти чиркнули по сибролитовому покрытию, и Волка развернуло,
чего он никак не ожидал.
- Надо сходить, как все люди! - укоризненно сказал прохожий, которому
он ткнулся в ноги.
В три прыжка Волк пересек платформу и стремительной серой молнией
скатился по лестнице.
Солнце клонилось к вечеру и светило сквозь ванты верхнего яруса, точно
в бамбуковом лесу. Нахлынуло столько запахов, что Волк остановился.
Потом, наклонив голову, он размашисто побежал по дорожке, неприятно
гладкой и до отвращения прямой.
Город был справа и слева, впереди и сзади, вверху и внизу. Взгляд Волка
скользил по массивным, как скалы, или, наоборот, ажурным, точно деревья,
конструкциям, путанице пролетов, галерей, арок; без внимания не осталась
игла Космической башни, которая возвышалась над скопищем аэрокрыш,
виадуков, висячих садов и движущихся лент тротуара. Этот город был
незнаком Волку, но ничего особенно нового он в нем не находил. Да, по
правде сказать, зрение в его жизни не играло исключительной роли. Подобно
всем волкам, а он был им не только по имени, он в равной мере полагался на
слух и обоняние. То было заповедное царство, в котором человек чувствовал
себя беспомощным. Сель иногда чуть не плакала, пытаясь понять, каким
образом, например, Волк отыскивает ее в незнакомом и многолюдном городе, а
он ничего не мог объяснить, потому что и сам не знал. Когда он искал Сель,
его просто влекло куда-то, один район был явно предпочтительней других, но
почему? Секрет был не только в тонкости обоняния, но и в чем-то еще
близком, но не тождественном, о чем среди людей давно уже шли споры. Вот и
сейчас Волк держался избранного направления, уверенный, что правильно идет
к тому месту, где сейчас находится Сель. Само это место, положим, имело
весьма расплывчатые очертания, но это не беспокоило Волка - Сель не ждала
его раньше заката.
Возле лифта на нижний ярус никого не оказалось. Волка это не смутило. С
лифтом он и сам мог справиться. Вскочив в кабину, он встал на задние лапы,
дотянулся до пульта и когтями придавил третью снизу кнопку. Дверцы
бесшумно сомкнулись, и лифт заскользил. Древний страх западни, как всегда
в таких случаях, на мгновение охватил Волка, но тотчас исчез. В конце
концов Волк был сыном третьего поколения очеловеченных хищников, а это
кое-что значило.
На нижнем ярусе было так же светло и тихо, как и на верхних, но лапы
Волка ощущали легкое дрожание почвы, когда в подземном горизонте
проносились вагоны метро, сцепки контейнеров или пневмогрузы. Люди не
считали, что на нижнем ярусе беспокойно, но Волк был иного мнения. Месяц в
тундре не прошел даром, и Волку не понравились гул и вибрация. Поэтому он
не вскочил на тротуарную ленту, а, лавируя среди прохожих, углубился в
парк. Бежать здесь было приятней еще и потому, что отсутствовали все эти
гладкие, пружинящие, зеркальные покрытия, которые великолепно служат
людям, но не слишком удобны для лап. Песок куда лучше.
Лань выглянула из-за куста и проводила его долгим взглядом. Волк даже
не обернулся. Он уважал законы города, и лань это знала, поэтому не
двинулась с места.
- Эй! - услышал он, когда пробегал берегом озера.
Волк замер. С гребня невысокой дюны ему махала девочка лет пяти. Едва
Волк остановился, она ринулась по крутизне, оступилась и, взрывая песок, в
восторге съехала на попке.
- Здравствуй, ты почему не отвечаешь? - выпалила она, вставая и
отряхивая штанишки.
Ошейник, который был на Волке, ничего общего с настоящим ошейником не
имел. То был транслятор, который даже беззвучные колебания гортани
переводил в человеческую речь. Его надо было лишь включить. Волк дважды
поднял лапу. Девочка радостно закивала, ее пальцы скользнули по ошейнику.
- Теперь здравствуй, - сказал Волк.
- Здравствуй. - Девочка слегка картавила. Ее зеленые с рыжими
крапинками глаза горели нетерпением.
- Мы будем играть в Красную Шапочку, - тотчас заявила она.
- Во что?
Говорил транслятор, и, если бы не клокочущее в горле ворчание, которым
сопровождались слова, можно было бы поверить, что зверь владеет
человеческой речью.
- Какой же ты непонятливый! - Девочка топнула босой ногой. - Мы будем
играть в сказку! Красная Шапочка - это такая девочка, она идет в гости к
бабушке, а бабушка...
Теперь ворчание исходило из транслятора, который переводил слова
ребенка в доступные волку звукосочетания.
- ...И когда девочка спросила, отчего у бабушки такие зубы, волк,
который притворился бабушкой, говорит: "Чтобы съесть тебя!"
- Он съел?
- Не-ет... Появились охотники и...
Волк впервые слышал эту сказку. Он плохо улавливал ее смысл, но она
всколыхнула в нем что-то забытое, угрожающее, что, замирая, тем не менее
передавалось от поколения к поколению, как некая наследственная память о
давнем кошмаре, который преследовал волчьи стаи в образе человека с
громоносным ружьем. И Волк решительно замотал головой.
- Не хочу. Будем просто играть.
Девочка нахмурилась, но не прошло и секунды, как она уже очутилась на
спине Волка, он помчал ее, а потом бережно сбросил и, когда она с хохотом
уцепилась за хвост, обернулся и грозно оскалил зубы. Они долго и
самозабвенно возились, боролись, свивались в клубок, барахтались,
тормошили друг друга, потому что оба умели наслаждаться игрой.
Гулявший неподалеку старик, замедлив шаг, приставил ладонь козырьком.
- Семьдесят лет назад... - он покачал головой. - В дни моей молодости,
да, в дни моей молодости кто бы подумал, кто бы мог подумать...
Юноша, его спутник, ничего не ответил. Он считал само собой
разумеющимся, а потому неинтересным и то, что в центре большого города
волк играет с ребенком, и то, что этот волк свободно общается с людьми.
Идею, которая так поразила современников старика, он находил столь же
банальной, как утверждение, что дважды два - четыре. Если мозг пещерного
человека биологически равен мозгу человека двадцать первого века, а
интеллект, несмотря на это, ушел далеко вперед, то кому же не ясно, что и
мозг животных может обладать внушительными резервами! Просто никто не
занимался развитием их интеллекта, да и не умел, а как только сумели...
Доказанное и примелькавшееся всегда банально.
Расставшись с девочкой, Волк почувствовал себя взбодренным. Крутой
подъем вскоре вывел его на вершину холма. Космическая башня была видна
отсюда как на ладони. Крохотная ракета взмывала более чем на километровую
высоту, увлекая за собой клокочущий огненный столб.
Вокруг Башни мошкарой вились реалеты. Волк на мгновение поднял голову.
Огнепад пламенел в лучах заходящего солнца. На Волка он не произвел
впечатления. Все чересчур огромное, далекое и неподвижное, будь то здания
или горы, не имело существенного значения, так как ничем не угрожало и не
сулило перемен; оно могло быть или отсутствовать - от этого ничего не
менялось. Серый полог на востоке и перистый веер облаков в зените
интересовали его куда больше, поскольку эти знаки сулили скорый перелом
погоды. Волк привык к безопасности города, впрочем, стихия не пугала его и
на воле, но тем не менее его настроение изменилось. Даже людям знакома
атавистическая тревога, то беспокойство, которое овладевает всеми перед
грозой и бурей. Чувства Волка обострились. Тишина вечера могла обмануть
человека, но Волк читал не только видимые знаки и был уверен, что погода
изменится сразу после захода солнца.
Он припустил бегом. Ветра еще не было, но ток запахов усилился.
Деревья, травы, цветы пахли иначе, чем час назад. Даже сталь, титан,
пластик, спектролит - все те бесчисленные материалы, которые выдумал
человек, вели себя иначе.
Все изменения запахов были знакомы Волку, и его сознание не участвовало
в их анализе. Внезапное отклонение заставило его затормозить бег.
Пахнуло чем-то непривычным. Запах был чрезвычайно слаб, но ничего
похожего Волк не встречал. Совершенно непонятный запах, который не имел
отношения ни к городу, ни к природе.
Волк повел носом и, не колеблясь, двинулся к скамейке, где сидел
мужчина лет сорока с лицом смуглым и твердым, как камень. Человек, не
мигая, смотрел на расстилающийся город, будто готовясь взять его в свои
руки.
- Что уставился, приятель? - Внимание человека переключилось столь
внезапно, что Волк слегка опешил. - Выгляжу чудаком, да? Верно. Отвык я от
этого. - Рука обвела горизонт. - Красиво. А ты как считаешь?
- Красиво.
Волк согласился не только из вежливости. Люди считали город прекрасным,
и он был того же мнения, хотя его понимание красоты не совпадало с
человеческим, ибо он не отделял ее от целесообразности, но здесь
транслятор очеловечивал речь Волка и по существу. Сель отлично разбиралась
в этих оттенках, но мужчина воспринял все буквально. Внешне он остался
неподвижным, но Волк по незаметным для человеческого глаза сокращениям
мышц подметил жест удивления, который, впрочем, был тотчас оборван.
- Ладно, все это лирика, - сказал человек. - У тебя есть ко мне
какое-то дело. Говори.
Теперь удивлен был Волк: незнакомец проявил редкую в общении с
животными проницательность.
Прямой вопрос требовал столь же прямого ответа.
- У вас спрятано непонятное.
- Что, что?
Волк улыбнулся бы, если бы мог. Подсознание человека опередило работу
ума. Пока ум терялся в догадках о смысле вопроса, пальцы дрогнули
настолько красноречиво, что Волк без труда воссоздал все движение целиком.
- Оно лежит в нагрудном кармане.
- Это? Ты это имеешь в виду?
Человек выхватил прозрачную трубочку, доверху заполненную мелким
песком.
- Да.
- Ну и хватка. Может быть, ты даже знаешь, что это такое?
- Да и нет. Песок, но непонятный.
- Верно, где же тебе знать... Этот песок оттуда, - человек ткнул
пальцем в небо. - Из космоса, с Сириуса, вот откуда. Дошло? Сатана, мы эту
планету назвали Сатаной, такая она мрачная и холодная. Но радужный
песок... Бриллианты по сравнению с ним просто шлак. Верно? Гляди, какие
переливы...
Космонавт откупорил притертую пробку и высыпал немного на ладонь.
Мерцание песка, казалось, заворожило его. Волк чуть не фыркнул - настолько
усилился запах. Кроме запаха, по его мнению, в песке не было ничего
особенного, ибо волки не различают цвета. Обыкновенные, матовые, слабо
переливающиеся песчинки, только и всего. Со слов людей он знал о
существовании какого-то особенного и прекрасного мира красок, но чувств
его это никак не задевало. Люди плохо разбирались в запахах - для него не
существовало цвета, он привык к тому, что здесь нет и не может быть
взаимопонимания.
Наконец человек оторвался от созерцания и, будто вспомнив что-то,
недоуменно пожал плечами.
- Как это ты сумел учуять из-под притертой пробки, однако...
Быстрым движением он ссыпал песок обратно, задумчиво повертел пробирку,
спрятал. Его широкая рука легла на голову Волка.
- Да, приятель, ты не прост. Но мне пора. Скажу тебе по секрету: как ни
прекрасен сатанинский песок, а земной лучше, потому что он земной. Есть
еще вопросы? Тогда прощай.
Человек встал, тряхнул головой, словно отгоняя какую-то мысль, потом
быстро зашагал по тропинке.
Волк не двинулся с места. Запах не исчез с уходом космонавта: очевидно,
какая-то песчинка упала на землю. Волк даже мог сказать, где она, хотя и
не видел ее. Он лег, положив морду на лапы.
В его голове ворочались смутные мысли. Транслятор был, конечно,
величайшим достижением, но он невольно обманывал людей, заставляя их
думать (неспециалистов, разумеется), что коль скоро волк изъясняется
по-человечьи, то и мыслит он примерно так же, но только хуже. Все было,
однако, гораздо сложней. Волку не были свойственны формализованные
логические построения. Отчасти их заменяли сцепления образов, чей ход был
непостижим для человека. Тем не менее Волк имел собственное представление
даже о космосе, ибо люди много говорили о нем, а он жадно впитывал все их
суждения. Образ космоса, сложившийся в его сознании, был весьма далек от
реального, и все же он не был абсурден. И сейчас Волк мысленно обращался к
нему. Никогда еще ни один запах не казался ему столь странным. Верней, не
совсем так. Странным его делало объяснение человека. Человек дал источнику
запаха точное название, смысл которого Волку был ясен: песок. Но запах,
который источала песчинка, противоречил определению. Будь на месте Волка
человек и обладай он нюхом волка, такой человек легко примирил бы
противоречие, связав свойства конкретного со свойством такой абстракции,
как "иная планета". Но подобное примирение - действительное или мнимое -
было для Волка недостижимым, и он не мог избавиться от недоумения.
Он даже засопел, забыв, что транслятор немедленно переведет звуки в
возглас "Ну и ну!".
Слова отрезвили его и напомнили, что пора двигаться. Все же он еще
поводил носом вокруг источника проклятого запаха. Если бы его спросили,
что его так волнует, он вряд ли смог бы объяснить. Любопытство и
любознательность свойственны животным не меньше, чем человеку. Загадочное
привлекает, потому что непонятно его значение, неясно, что оно сулит -
хорошее или дурное. А знать это необходимо всякому живому существу. Здесь
инстинкт преодолевает страх, внушаемый неизвестным. Любопытство Волка
также было окрашено беспокойством. Всегда лучше предположить, что
загадочное - враг. Впрочем, у Волка это ощущение умерялось давней
привычкой к безопасности: с тех пор как человек стал другом, волкам
практически уже ничего не грозило ни в лесу, ни в городе.
Внезапно порыв ветра закружил пыль. Крохотный смерч пронесся перед
носом Волка и умчал источник запаха.
Волк мигом, как это умеют делать только животные, отключился от прежних
размышлений. Раз загадка исчезла, то и думать о ней нечего. Это не было
забывчивостью. Волк никогда ничего не забывал: просто бесполезное не
стоило внимания. А что может быть бесполезней унесенной ветром песчинки?!
Но школа мышления, которую он прошел у человека, наложила на него
неизгладимый отпечаток. Волк знал, что он еще вернется к прерванным
раздумьям.
А сейчас надо было отыскать Сель. Он побежал, держа направление к
востоку от Космической башни. Инстинкт вел его словно по пеленгу.
Разыгрывающийся ветер ерошил шерсть. Всюду зажглись огни; вдоль стен
заскользили стереодинамические картины; вспыхнули цветовые фонтаны; здания
сверкали, как драгоценности, город мягко сиял, лучился, улыбаясь
сомкнувшейся темноте. Здесь, в его сердце, даже ворчание непогоды казалось
исполненным благодушия. Где-то тут недавно проходила Сель, и надо было
лишь отыскать неуловимый, может быть, для ищейки, но не для друга след.
Получасовые розыски наконец привели его к искомым дверям.
Волк и Сель расставались часто, потому что Волк не мог долго жить в
городе, вне стаи, но от этого их дружба не слабела. Сель была
зоопсихологом, но Волк для нее существовал не как объект изучения. Не был
он и домашним зверем вроде собаки, чью привязанность можно завоевать
мимолетной лаской. Сель видела в нем личность столь же глубокую, как и она
сама, товарища, которого любят, не задаваясь вопросом почему.
Поэтому встреча была, как всегда, бурной и нежной.
Как только они поужинали, Сель сказала:
- Поговорим об интересном?
То были их любимые вечерние минуты, когда с делами покончено, в комнате
тихо, как на необитаемом острове, и нет ничьих глаз, кроме глаз человека и
зверя.
Сель забралась с ногами на диван. Волк устроился рядом. Сель ослабила
свет лампы. Пальцы девушки тонули в густой шерсти Волка. Ни один звук не
проникал снаружи.
Спешить было некуда. Обычно в такие минуты Волк рассказывал о том, что
привлекло его внимание, удивило или озадачило, потом Сель говорила о своих
делах, потом они просто болтали, и мало что так привлекало Сель, как вот
такое неторопливое погружение в мир чужого сознания.
Так же было и на этот раз. Волк, который не страдал
последовательностью, говорил отрывисто, перебрасываясь с воспоминания на
воспоминание. Сель, наматывая на палец прядь волос, больше молчала. В
черных продолговатых зрачках зверя трепетал отблеск лампы; на мгновение
приоткрывался влажно мерцающий ряд клыков, и дыхание Волка касалось лица
Сель. Порой ее охватывало чувство нереальности, особенно когда в зрачках
туманно отражалась она сама. Казалось, можно наклониться и заглянуть в
зрачок, как в колодец, чтобы увидеть на дне саму себя такой, какой ее
видит Волк.
- Может стать живым мертвое?
- Что, что? - очнулась Сель.
- Сегодня в городе учуял незнакомое. Мертвое. Оно лежало в кармане
человека. Я спросил. Человек показал песок, сказал: песок. Ушел. Песчинка
упала. Стала живой.
- Песок всегда мертвый...
- Знаю. Поэтому странно.
- Ничего не понимаю! Откуда ты взял, что песчинка ожила? Она что -
стала двигаться?
- Нет. Она быстро пахла.
- Ну и что?
- Мертвое медленно меняет запах. Растение быстрей. Животное совсем
быстро, когда взволновано.
- В самом деле?
- Да.
- И по скорости изменения запаха можно отличить камень от дерева, сталь
от бабочки?!
- Да.
- Волк, ты никогда мне об этом не говорил!
- Ты не спрашивала.
- Это очень-очень интересно! Дальше, Волчишка, дальше!
- Почему песчинка стала живой?
- Да не могла она стать живой!
- Она стала.
Сель приподнялась. Ей показалось, что в глазах Волка мелькнула
укоризна: почему она так медленно соображает?
- Давай, Волчишка, по порядку, - твердо сказала Сель. - Итак, ты бежал
по городу...
- Да.
- И учуял песок, который лежал в кармане человека. С каких пор ты стал
обращать внимание на обыкновенный песок?
- Незнакомый запах. Человек объяснил, что песок из космоса.
- Из космоса?! Тогда ясно. Нет, нет, о чем это я? Решительно ничего не
понимаю... Как он выглядел?
- Человек?
- Песок!
- Как песок!
- И он был мертвый?
- Да.
- А когда песчинка упала...
- Она запахла, как живая.
- Ты об этом сказал человеку?
- Он ушел.
- Песчинка шевелилась?
- Нет.
- И все-таки стала живой?
- Да.
- Кто был этот человек?
- Он из космоса. С Сириуса.
- Это он тебе сказал?
- Да.
- Человек знает, что его песок из мертвого может делаться живым?
- Он сказал: это песок. Очень красивый. Он не сказал: это живое. Ты
почему волнуешься?
- Потому что... Волк, ты не ошибся?
- Я не мог ошибиться.
- Да, да, знаю... И все-таки невероятно... Давай минутку помолчим.
Сель задумалась. Ее темные глаза стали еще темнее. Она оставалась
неподвижной, но Волк видел ее бегущей. Это его беспокоило, потому что он
не мог взять в толк причину, однако понимал, что сейчас лучше ни о чем не
спрашивать. Сель порывисто вскочила, босиком подбежала к информу.
- Снимки участников сириусской экспедиции, - сказала она в микрофон.
Спустя несколько секунд на экране информа возникло чье-то лицо.
- Он? - Сель обернулась к Волку.
- Нет.
- Этот, этот?
По экрану заскользили лица.
- Да, - наконец сказал Волк.
- Все сходится...
- Ты мне не объяснила, - решился напомнить Волк.
- Подожди, Волчишка...
Палец дважды замер над кнопкой, прежде чем ее нажать.
- Вызываю Борка, геолога сириусской экспедиции. Скорей всего, он здесь,
в городе. Передайте ему... - Сель запнулась. - Вызов экстренный.
Волка не удивило ни то, что Сель разговаривает с неодушевленным
предметом, ни то, что этот предмет отыскивает человека, который находится
неизвестно где. Он этого не понимал, но он к этому привык и относился к
предметам типа информа так же, как к дождю и снегу: раз они существуют,
надо к ним приноравливаться. Но в поведении Сель, в словах и движениях он
улавливал растущую тревогу и на всякий случай подобрался, чтобы быть
наготове.
Минуты три прошло в молчании. Наконец стена, противоположная той, возле
которой лежал Волк, исчезла, и комната как бы соединилась с другой, более
просторной и ярко освещенной. Сидевший за столом человек поднял голову.
Увидев девушку, он встал, и они оказались друг против друга - сдержанный
порыв волнения и твердая осанка незыблемой уверенности.
- Извините, если окажется, что я зря побеспокоила вас, - быстро
проговорила Сель. - Перейду к делу. Тот песок, который вы сегодня
показывали Волку, еще у вас?
- Какому волку? - Космонавт, не отрываясь, смотрел на Сель.
- Вот он.
- А, мой серый приятель! Теперь припоминаю. А в чем, собственно, дело?
- Это действительно песок?
- И даже очень красивый. - Борк медленно улыбнулся. - Показать?
Он вынул из стола знакомую Волку трубочку.
- Прелестен, правда?
- Это точно песок? Не колония живых организмов?
- Нет, конечно! Откуда такая мысль?
- Он прошел карантин?
- Разумеется! Простите, я все еще не понимаю...
- Возможно, это не совсем песок.
Улыбка Борка погасла. Он ждал.
Сель коротко пересказала все, что знала.
- Не хочу обидеть нашего серого друга... - В голосе Борка прозвучала
ирония. - Согласитесь, однако, что...
- Волк никогда не ошибается в фактах, - резко сказала Сель. Брови Борка
поднялись. - Он может ошибаться в выводах. Но если он говорит, что
песчинка повела себя подобно живому организму, то так оно и есть.
- Трудно спорить с убежденностью. Допустим, мой диагноз неверен. Но
неужели вы думаете, что сотрудники карантина не отличат минерал от живого
организма?
- Плесень... - тихо сказала Сель.
- Да, плесень. - Уверенность на мгновение покинула Борка. - Нет, не тот
случай. - Его голос снова был тверд. - Тогда просто не заметили спор.
- Вы не хотите верить?
- Я не могу верить. Этот песок живой?! - Борк потряс пробирку. -
Простите меня, но фантазия животных...
- Фантазия у них, к сожалению, развита слабо. - Голос Сель прозвучал
сухо. - Волк, это песок или нет?
- Не чую его.
- Ах да! Борк, это будет большим нахальством с моей стороны, если я
все-таки попрошу вас приехать?
- Чтобы ваш зверь вынес свой приговор?
- Дело же не в этом!
- Вы правы. - Борк сделал шаг, и выражение его лица изменилось. -
Извините, я забыл, что выстрелить может и сухая палка. Где вы находитесь?
Так, ясно. Буду через семь минут.
Комната Борка исчезла.
Сель вздохнула. Ее рука опустилась на голову Волка.
- Нам не верят, Волчишка... Да я и сама не верю.
- Объясни!
- Ты вряд ли поймешь. Я и сама не очень-то понимаю. В космосе, видишь
ли, встречаются очень необычные формы жизни. Причудливые, странные...
Поэтому все, что попадает оттуда на Землю, подвергается строжайшей
проверке. Особенно живое. Не всегда живое опасно, чаще оно безвредно. Но
однажды сквозь контроль проскочила плесень. Давно, тогда тебя не было.
Началось страшное, мы с трудом справились. Надеюсь, что на этот раз...
- Я не хотел пугать.
- Знаю, знаю. Все объяснится, скорей всего, очень просто, и я, верно,
ошибаюсь. А вот и Борк... Входите!
Борк энергично пожал протянутую ему руку, кивнул Волку и без лишних
слов откупорил пробирку. У него был вид человека, который твердо решил
ничему не удивляться.
- Что скажешь, Волк? - Голос Сель дрогнул.
- Оно пахнет живым.
- Как! Ты же говорил...
- Тогда был песок. Сейчас нет.
Борк нахмурился. Он долго испытующе смотрел на Волка, словно надеясь
уличить его в обмане. Потом, ни слова не говоря, взял чистый лист бумаги,
отсыпал на него немного песка, достал из кармана микроанализатор.
Вспыхнуло едва видимое облачко. Взглянув на шкалу прибора, Борк повернул
ее к Сель.
- Видите?
- Эти цифры мне ничего не говорят.
- Они говорят о химическом составе. Они говорят о строении объекта. И
то и другое свидетельствует, что это минерал.
- Но Волк...
- Послушайте. Вы зоопсихолог. Вы прекрасно знаете, что одиночных видов
живых организмов не существует и существовать не может. А планета, откуда
доставлен песок, мертва, как льдышка.
- Но в льдышке, случается, спят даже высокоорганизованные существа.
- Верно. Но если бы вы видели эту планету... Насколько я понял, для
Волка живое от неживого отличается, так сказать, частотой запахоизлучения.
Так?
- Да.
- По дороге я все обдумал. Отличие этого минерала от земных, помимо
состава и структуры, в том, что ему присуща быстрая смена запахочастот.
Вот и все. Вы разочарованы?
Сель покраснела.
- Наоборот, вы должны гордиться, - сказал Борк, словно оправдываясь. -
Минерал я вез Орцеву, в университет. Но даже Орцев не скоро бы обратил
внимание на это его свойство. Вас беспокоит еще что-то?
- Пустяки. - Сель нехотя улыбнулась. - Сначала для Волка мертвым был
весь песок...
- Ясно, ясно. На запах, по словам нашего серого аналитика, влияет смена
погоды. Так? Сейчас надвигается гроза.
- Вы всегда так логичны?
- К сожалению. Боюсь, что это неизлечимо.
- Почему "к сожалению"? Волк, давай попросим прощения...
- И забудем этот глупый эпизод. А если я рад, что таким образом
познакомился с вами?
- А песок и в самом деле красив. - Сель нагнулась к столу, как бы не
слыша слов Борка. - Какие отсветы... Они играют, дышат в каждой песчинке.
Знаете, чем камень жив? Светом.
- Точно! В темноте камень мертв. Дерево - нет, животное - тем более, а
камень - да. В этом смысле наши представления, пожалуй, схожи с
представлениями четырехпалых умниц. Интересно, что он сейчас обо мне
думает?
- Спрашивать его об этом небезопасно.
- Почему?
- Большинство людей до сих пор уверено, что животные смотрят на них как
на божество. Уверяю вас, ни одно животное на нас так не смотрит.
- Я не принадлежу к числу таких людей.
- А ваше самолюбие не пострадает, если Волк даст вам не слишком лестную
характеристику? - спросила она, не отводя взгляда от мерцающих песчинок.
- Я ее заслужил?
- Надеюсь, что нет. Впрочем, спросите у Волка.
Борк смущенно пригладил волосы.
- И спрошу, - сказал он решительно. - Послушайте, Волк...
Возглас Сель оборвал фразу.
- Смотрите, Борк!
Слова прозвенели, как осколки вдребезги разлетевшегося фарфора.
Обернувшись, Борк мигом схватил то, что видела Сель, то, на что указывал
ее дрожащий палец.
- Вам показалось...
- Они шевелятся, - вдруг подтвердил Волк, и люди, отпрянув от стола,
уставились на него. - Песчинки давно шевелятся.
Секунду все были неподвижны, затем повелительный жест Борка остановил
рванувшуюся Сель. Шевеление некоторых откатившихся от общей массы песчинок
было теперь так же ясно для человеческого глаза, как и для взгляда Волка.
- Они делятся, - голос Сель дрогнул. - Вот! И вот...
- Спокойно.
Точным и быстрым движением Борк ссыпал песок в пробирку. Источник
зловещего мерцания исчез в кармане, и Сель стало легче, словно со стола
убрали гадюку.
- Все, - слегка задыхаясь, сказал Борк. - Все, - повторил он, как бы
убеждая себя и других. - Возможно, нет ничего опасного. Допустимы любые
другие объяснения. Ничего не случилось, они заперты.
- Не все! - воскликнула Сель.
- А-а!
- Та единственная песчинка...
- Пустое. Найдем.
- Ее сдул ветер, - сказал Волк.
- Так, так... - Рука Борка медленно потянулась к информу.
- Это бесполезно! - остановила его Сель. - Легче найти... не знаю что.
- Знаю, но другого выхода нет.
- Есть. Волк!
- Здесь!
- Да, да, ты здесь... Волчишка, милый, ты можешь учуять ту песчинку?
Можешь, можешь?
- Послушайте, Сель!
- Борк, если кто сможет отыскать, так это Волк.
- Да, - сказал Волк. - Найду, если она здесь.
- И все-таки... - Борк колебался.
- Спешите в лабораторию.
- Вы действительно уверены...
- Я знаю Волка.
- Тогда с ним пойду я! У меня ноги крепче.
- Но вы не понимаете Волка так, как я. Идите!
- Ладно, одно не мешает другому. В конце концов, город можно закрыть на
карантин. Не теряйте связь!
...На верхней площадке здания хозяйничал ветер. Его тугая масса
налетала холодными гулкими порывами. В просветах туч нервно мигали звезды.
Горизонт рассекали бледные, пока еще беззвучные молнии.
Ноздри Волка жадно втягивали ветер. Запахи мелькали подобно строчкам
быстро листаемой книги. Фоном был далекий аромат лугов и перелесков. Среди
городских запахов ярче всех выделялись тягучие испарения смазок,
кисловатые запахи металла, царапающие, с сухим привкусом стекла ароматы
полимеров. Ветер нес тысячи оттенков, и нос Волка ловил их, точно локатор.
Ветер и помогал и мешал. Помогал, потому что раздувал пламя запахов и нес
их за километры; мешал, потому что создавал путаницу, рвал слабые токи. К
счастью, он менял направление и порой замирал, так что Волк мог обнюхивать
город, как бы паря над ним. Сель стояла рядом, бледная от волнения.
Конечно, она понимала, что Борк предпримет все возможное. Будут
доставлены и пущены по следу овчарки. Немедленно будут откалиброваны на
новый запах и использованы все лабораторные анализаторы. Но она также
знала, что ни один аппарат не сравняется в чуткости с Волком и ни одна
овчарка не возьмет след так, как это сделает Волк, который понимает, хотя,
может быть, иначе, чем люди, цель поисков. Кроме того, сейчас все решали
часы и даже минуты.
Ловя подозрительные струи, Волк то и дело срывался с места. Казалось,
он играет с невидимыми в темноте бабочками. Но иногда он надолго замирал.
Город внизу сверкал ярче чем когда-либо. Огни сильно и беспокойно
мерцали в предгрозовом воздухе.
Волк ничего не видел и не слышал. От ветра шерсть его вставала дыбом и
ходила волнами; порой он казался Сель незнакомым, страшноватым зверем.
Внезапно его нос припал к настилу. Затем Волк подпрыгнул. По бетону
скрежетнули когти.
- Есть! Туда, там...
Вывести из ангара реалет было делом минуты. Машина взмыла над городом,
и отблеск огней, лег на ее широкие плоскости.
Но в воздухе нить запаха оборвалась. Напрасно Сель бросала реалет из
стороны в сторону, то падая вниз, то взмывая высоко над крышами.
Сель ничего не говорила Волку, она и так знала, что тот делает
невозможное.
Наконец, когда они попали в бившую снизу струю воздуха. Волк оживился.
- Ниже, ниже...
- Ниже?
- Да, да!
Сель заколебалась. Ниже был вентиляционный колодец. Окаймленное огнями
устье сверкало, точно ожерелье. Лететь туда? Правила запрещали это.
Спускаться на лифте, идти? А если снова потребуется реалет? Время, время!
Сель набрала индекс Борка.
Возникшее на экране лицо космонавта выражало досаду и спешку. При виде
Сель оно смягчилось.
- Нашли?
Сель объяснила.
- Ни о чем не заботьтесь, - быстро проговорил Борк. - К черту правила,
я договорюсь с патрульной службой. Но быстрей, как можно быстрей!
- Они живые?
- Да. Но может быть, это квазижизнь... Не расспрашивайте. На свободе
могут быть два, даже три семени.
- И они?..
- Ждем окончательных результатов. Сразу же сообщу. Отключаюсь.
Экран потух.
Реалет неподвижно висел над устьем. Ветер слегка раскачивал машину,
точно лодку на якоре. Закусив губу, Сель неподвижно смотрела вниз.
Отверстие было чуть шире диаметра реалета.
- Держись, Волк...
Реалет камнем полетел вниз. Только на скорости и только так можно было
совершить маневр при боковом ветре. Замелькали лампы, перекрытия, пролеты,
чьи-то испуганные лица на галереях.
- Еще ниже?
- Да.
Ниже колодец был перекрыт фильтрующей решеткой. Включив сирену, Сель
ввела реалет в пространство наземного яруса. В полукилометре отсюда - она
это знала - находился транспортный шлюз.
Сбавив ход до минимума, Сель вела реалет прямо над движущейся дорогой,
прямо над головами людей. Внизу раздавались крики.
"Что они обо мне думают?" - пронеслась мысль.
В глазах рябило от света и бликов.
В стенах грохотало эхо.
Выемка шлюза, наконец-то!
- Чуешь?
- Да, да!
Волк дышал как от быстрого бега. Охота его радовала, безумная охота,
преследование врага, который чем-то угрожает Сель.
В подземном ярусе располагались не только транспортные артерии, склады
и коммунальные службы. Но сейчас поле зрения было ограничено стенами
тоннеля. Полет здесь был чистым сумасшествием, но Сель действовала не по
наитию. Реалет она вела по той стороне, где не могло быть встречного
экспресса. Встречный должен был пройти рядом, всего в двух метрах от
левого крыла реалета. Это было более чем рискованно, но Сель решила, что
посадит машину, если встреча произойдет. Авось экспресс успеет
затормозить, авось она успеет проскочить до его появления.
Рокочущий гул настиг ее в то самое мгновение, когда показался перрон.
Она все же успела увернуться и взмыть над платформой. Ожидавшие экспресс
люди кинулись врассыпную.
Лететь далее не имело смысла. Сель и Волк выпрыгнули из реалета. Ей
кричали, но она не слышала криков. Да, такого переполоха еще никто не
устраивал...
Волк бежал зигзагами, Сель едва поспевала за ним. Лестница, переход,
снова лестница... Сель начала задыхаться. Волк замедлил бег. Люди, мимо
которых они проскакивали, замирали, как изваяния. Уж очень неожиданная
была картина: рослый, могучий волк - и спешащая за ним тоненькая, со
смятенным лицом девушка.
Квадратная площадка. Дверцы одного из лифтов раздвигались. Двумя
великолепными прыжками Волк опередил Сель.
Какая-то старуха уже заносила в проем ногу, когда Волк вскочил в кабину
и мягким толчком заставил ее отшатнуться.
Женщина вскрикнула, и в этом крике Волк уловил нотки того же самого
древнего атавистического страха, который пробуждался порой и в нем как
родовое воспоминание о тех далеких днях, когда волки боялись людей, а люди
боялись волков.
- Ты... что?.. Волк...
Резкая боль в груди мешала Сель говорить. Вместо ответа Волк положил
лапу на башмак женщины.
- Вы... вы... - Женщина задыхалась от негодования и страха.
- Извините...
Сель было все равно, что о ней подумают.
- Приподнимите, пожалуйста, ногу...
Так как женщина совершенно потеряла и дар движения, и дар речи, Сель
сама приподняла ее ногу. В одном из рубцов подошвы она увидела две
знакомые ей песчинки.
Вот и все. Вокруг уже толпились возмущенные люди. Волк на всякий случай
выдвинулся вперед и небрежно зевнул, показывая Великолепный набор клыков.
- Волк, смирно! Извините, - бросила Сель женщине, равно как и всем
другим. Она выхватила карманный видеофон и тотчас забыла об окружающих. -
Борк, мы нашли, нашли! - закричала она, едва засветился экран.
- Сколько?
- Обе!
- Сель, их может быть три.
- Да тише же! (Женщина кричала, мешая слушать.) Это я не тебе... Все
настолько серьезно?
- Серьезней некуда. Размножаясь, они поглощают тепло. Да как! Они могут
заморозить планету. Я бы никогда не поверил, что такое возможно. Но
факты... Мы - шляпы, глупые, самонадеянные шляпы, обо всем беремся судить,
даже не подозревая, сколько вокруг неизвестного. Ищите, Сель, ищите!! Мы
сейчас объявим всем, мы... Зовут, простите.
Сель не заметила, как воцарилось молчание. Люди слышали разговор и
поспешно расступились перед девушкой. Только женщина еще бормотала что-то.
- Вот так, Волчишка, - тихо сказала Сель. - Начнем все сначала.
Когда они выбрались наверх, гроза уже началась. Мигание молний
преломлялось в прозрачных плоскостях стен, трепещущий отблеск скользил по
куполам и аркам, дробясь, рокотал гром. Потоки воды то вспыхивали
серебром, то исчезали в темноте. Огненная струя Космической башни казалась
ревущей.
Одежда Сель промокла, едва они вышли на открытую площадку. Волк долго
кружил по ней, но ничего не почуял. Они сели в реалет.
Шло время, руки Сель окаменели за рулем. Сель то и дело связывалась с
Борком. Ответы были неутешительными. Нигде ничего.
- Может быть, их все-таки было две?
Сель бодрилась, но голос выдал усталость. Губы Борка дрогнули.
- Нет, - сказал он решительно. - Все песчинки стали тройными.
- И по-прежнему делятся?
- Перестали. Надолго ли? Пока ни одного случая четвертой генерации.
Ищите третью, пока они затихли.
- Мы ищем.
Волк не находил себе места в кабине. Согласно распоряжению город
всасывал воздух только через внешние наземные шлюзы и гнал его к центру,
чтобы выбросить вертикально вверх. Это нарушало циркуляцию, внутри города
сновали вихри, зато все запахи стягивались к снующим реалетам. Волк
метался от одного опущенного щитка к другому, его ноздри раздувались, как
мехи, никогда он еще так не напрягал свои способности. То и дело ему
казалось, что он уловил... Всякий раз надежда гасла, не успев разгореться.
Возможно, искомая песчинка была унесена в глубины коллектора, возможно,
ветер еще до дождя умчал ее далеко от города, все могло быть.
Налево, вверх, вниз, направо... Сель все исполняла, как автомат. Может
быть, впервые в истории человек безоговорочно повиновался волку.
Уже дважды ему в ноздри вторгался какой-то смущающий его запах. Он
проверил его - нет, не сходится. И все-таки это был необычный запах. Не
пластик, не сталь, не дерево... Но и не песчинка.
Волк ничего не сказал. В кабине свистел ветер. Мозг Волка работал
медленно. Ему казалось, будто что-то забыл и старается припомнить.
Они еще с полчаса кружили над городом. Потом запах повторился.
- Налево.
Сель послушно повернула.
- Ближе. Вверх! Опусти. Ближе.
- Ближе нельзя, мы врежемся в здание.
- Надо.
- Ты учуял?!
- Странный запах. Если она не с Земли, то она может быть странной
вдвойне?
- Ясней, Волк, ясней!
- Песчинка может быть странной всегда?
- Да, да!
Оба кричали, чтобы осилить свист ветра.
- Я поняла! Если она намокла, то ее запах мог измениться неузнаваемо,
не так, как у земных материалов! Это?
- Может быть.
- Где же?
- Там!
Здание опоясывал узкий карниз. "Это" находилось где-то посредине. Сель
лихорадочно соображала. Если бы окна были старинными! Но сквозь стеклянную
стену на карниз не вылезешь. Оставалось посадить реалет на висячий балкон
и оттуда...
Балкон был чуть шире реалета. Ожидая толчка. Сель даже зажмурилась.
Волк выпрыгнул, едва она распахнула дверь. Ветер яростно прижал ее к
сиденью. Сель глянула вниз, и ей стало не по себе. Но Волк уже шел по
карнизу так, словно это была положенная на землю доска. Сель перевела
дыхание.
Метр, еще один, еще и еще... Волк замер. Дважды молния освещала его
широкую мокрую спину.
"Чего он медлит? Чего?" - недоуменно спрашивала себя Сель. Кричать она
не решалась, боясь напугать.
Припав мордой к карнизу. Волк что-то пытался сделать.
Сель подалась вперед, обхватив холодные перила.
Волк поднял голову. Сель не видела, но чувствовала его взгляд.
И вдруг поняла: Волк нашел то, что они искали. Нашел и не может взять,
потому что у него нет послушных и гибких человеческих пальцев.
Сель похолодела. Волк медленно пятился по карнизу. Можно было, конечно,
вызвать людей с двигателями для птичьего полета, но кто поручится, что
струи воды не смоют песчинку до их прихода? Прямо у подножия здания зияла
воронка дождевого коллектора. Там был конец всему.
Нос Волка ткнулся в колено Сель. Слов не требовалось, сейчас слова были
лишними. Волк требовал действия.
Рывком Сель перебросила ногу через перила. Она действовала как в
лихорадке и в то же время со странным, удивившим ее спокойствием.
Спиной она прижалась к зданию. Ступни ног умещались на карнизе. Она
знала, что нельзя смотреть вниз. Она смотрела прямо перед собой и видела
только огненную иглу Космической башни. Рвущийся в небо столб пламени
давал мысленную опору. Сель сделала шаг. Спиной она чувствовала малейшие
шероховатости стены. Ноги были словно не ее. В бок толкал ветер.
Еще шаг.
Чем крепче она прижималась к зданию, тем ощутимей было его колыхание.
Здание плавно раскачивалось. Амплитуда качаний была ничтожной, но она
нарушала то равновесие, в котором застыла Сель. Стена здания, точно
упершаяся в спину ладонь, мягко, но непреклонно подталкивала тело.
Сель замерла, раскинув руки. Теперь качалась уже и Космическая башня.
Да, она раскачивалась, и вместе с ней раскачивалась Сель. Темнота внизу
притягивала взгляд, как магнит.
Сель закрыла глаза. Исчезло все, осталось лишь мерное колебание стены.
И боковые толчки ветра. И холод облепившей тело одежды.
Тело медленно входило в ритм толчков и колебаний, непроизвольно для
сознания отыскивало ту равнодействующую, которая давала устойчивость.
С закрытыми глазами Сель сделала несколько шагов. Все было бы очень
просто, если бы не воображение. Ни к чему было закрывать веки, коль скоро
воображение рисовало не только пропасть внизу, не только узость опоры, но
и падение в бездну, то, как оно начинается - со слабости колен, пустоты во
всем теле, судорожных усилий, отчаяния последнего мига, последнего
взмаха...
Воображение вело за собой послушное тело, навязывая ему свой судорожный
ритм. Дрожь охватила Сель. Она раскачивалась, теряя равновесие, задыхаясь
от ужаса.
Чьи-то крепкие зубы сжали ее лодыжку. Сель облегченно вздохнула.
Призраки отлетели. Нога в пасти Волка была как в мертвом зажиме. Это было
подобие опоры, но и его было достаточно.
Прошло несколько секунд. Сель не решалась открыть глаза. Она отдыхала
от игры воображения, от страха, от дрожи в ногах. Хватка Волка надежно
держала ее над пропастью. Только сейчас Сель поняла всю меру безумия и
самонадеянности, толкнувшей ее на карниз. Здесь было мало решимости и
мужества, нужен был опыт. Она бы уже лежала внизу, если бы не опора,
которую ей дал Волк. Если бы не чувство реальности, которое он ей вернул.
Твердый нажим зубов передался ей как команда. Она переставила одну
ногу, подтянула другую. Не надо было ни о чем думать, не надо было ничего
чувствовать, надо было слепо двигаться, повинуясь направляющей хватке
Волка. Чисто механические действия, страхуемые охватившими лодыжку
тисками. Все оказалось очень просто, когда исчез страх и погасло
воображение. Глаз Сель не открывала, чтобы не спугнуть блаженное
спокойствие. Тело само находило равновесие, как только ему перестал мешать
разум.
Наконец Волк слегка сжал клыки: "Стоп!" Начиналось самое трудное. Надо
было открыть глаза, взглянуть вниз...
Молнии били беспрерывно. Сель видела только то, что было в центре ее
внимания, - бугристую, омываемую ливнем плоскость карниза. За ее краем
притаилась тьма провала.
Сель показалось, что она видит песчинку, но, возможно, это была игра
отблесков. Надо было наклониться. Ветер переменился и дул в грудь.
Появилась еще одна неверная опора.
Сель согнула колено, перенесла на него тяжесть. Каменная плоскость
укрупнилась, приблизилась. Но пока Сель нагибалась, в поле зрения ворвался
сверкающий огнями провал.
Это не произвело того впечатления, которого она боялась. Сознание,
сосредоточенное на одной-единственной задаче, устояло. Лишь где-то в
глубине шевельнулся прежний страх.
Теперь Сель отчетливо видела песчинку. Она лежала возле самого края.
Возможно, она могла так пролежать еще долго, но столь же вероятным могло
быть и другое.
Некоторое время не было молний. Потом вспыхнуло сразу несколько.
Песчинка заблестела, как алмаз. Сель быстро протянула руку...
Когда они выбрались на площадку, Сель привалилась к стене. Пол слабо
кружился. Ее рука лежала на спине Волка, и Сель чувствовала, как
постепенно успокаивается порывистое дыхание зверя, воображению которого
было доступно многое из того, что доступно человеку. У обоих одинаково
колотилось сердце. Внизу лежал омываемый дождями город - их город.
Успокоительно стучала капель. Пол кружился все слабей и слабей, потом
замер.
Дмитрий Биленкин.
Гость из времени
Б-ка фантастики и путешествия в пяти томах, т.3
(Приложение к журналу "Сельская молодежь").
М., "Молодая гвардия", 1965.
OCR & spellcheck by HarryFan, 28 May 2001
Время в космосе тянется не по-земному долго. Попросту оно бесконечно,
ибо нет ни дня, ни ночи, ничто не заходит и не восходит, все застыло в
ледяном сверкании звезд, равно близких и далеких. Можно бесконечно
смотреть на циферблат и не найти, однако, смысла в движении стрелок там,
где ничего не происходит. Особенно когда ты один, когда на твоем попечении
безотказная грузовая ракета.
Каждый коротает время как умеет. Сергей Вавилов умел его коротать
преимущественно сном, чутким сном матери, отзывающимся на всякий неурочный
писк приборов. Остальное не имело значения, сон у Сергея был темным и
глубоким.
И в этот раз его удивило, что, проснувшись, он не уловил никакого
тревожного звука. На всякий случай он открыл глаза. И обомлел: над ним
склонилось лицо, и это лицо было его собственным.
Он поспешно закрыл глаза. Не затем, чтобы изгнать туманный образ
сновидения (ему никогда ничего не снилось), а затем, чтобы сообразить, нет
ли поблизости полированной панели, могущей отразить его лицо. Но нет: ни
панели, ни зеркала вблизи не было, это он помнил твердо. "Пригрезилось", -
подумал Сергей, вновь открывая глаза. На этот раз он увидел не только
лицо, но и человека. Сергей вскочил.
Неизвестный бесшумно, будто на шинах, откатился и без лишних движений
уютно устроился в кресле пилота, его, Сергея, кресле. Одет он был в некое
подобие трико, которое наглухо закрывало тело от подбородка до пяток.
Незнакомцу трудно было отказать в мешковатости: казалось, что под "трико"
была густо положена вата.
- Не пугайтесь, - мягко сказал двойник (Вавилов, однако, заметил, что
губы его остались сомкнутыми). - Я ваш друг.
- Как... Как вы сюда попали?!
- Очень просто: сквозь стенку вашего корабля.
Вавилов прикусил губу. Сильней, еще сильней. Боль нарастала, но
привидение не исчезало.
- Бросьте дурака валять! - взорвался Сергей. - Зачем вы "зайцем"
забрались в ракету?
- "Заяц"? Не понимаю. Минуту подождите, я разберусь в этой тонкости
вашего мышления.
Сергей схватился за голову: в ней словно зашевелился муравейник. Ничего
болезненного, но чуть-чуть щекотно.
- Ясно, - сказал незнакомец. - Нет, я не залез в ракету перед стартом.
Повторяю: я вошел здесь. - Он показал на панель, где гримасничали приборы
и сиренево светился экран телевизора.
В число медицинских и биологических обследований, которым время от
времени подвергались все космонавты, входили неожиданные проверки воли,
находчивости, бесстрашия. Вавилов всегда отлично выдерживал испытания,
гордился грубой прочностью своих нервов, чуждой воображению, но тут он
понял, что есть ситуации, при которых неизвестно, что надо делать, и есть
происшествия, от которых даже он способен сойти с ума.
Но едва Вавилов приготовился в отчаянии ринуться на незнакомца, чтобы
проверить, из плоти ли тот или это бредовой призрак одиночества, как страх
и смятение внезапно исчезли. Неожиданно для себя он стал воспринимать
присутствие незнакомца как нечто естественное, хотя и удивительное.
- Я затормозил некоторые центры возбуждения вашего мозга, - любезно
пояснил незнакомец. - Их перенапряжение угрожало вам расстройством
здоровья. Теперь спрашивайте по порядку.
- Кто вы?
- Я житель галактики, в некотором роде человек. Между вами и мной в
основном то различие, что моя цивилизация старше вашей на миллион лет. Ее
колыбель планета звездной системы А-7581 по земной номенклатуре.
- Но почему тогда вы походите на меня? Почему вы говорите по-русски?
- Я принял такой облик, чтобы меньше пугать вас. Он ваш, ибо у меня не
было другого образца. К сожалению, я не совсем удачно скопировал ваше
тело, оно было прикрыто одеялом. Я могу улучшиться, если хотите.
- Нет, нет, ничего, спасибо...
- Теперь о языке. Я вообще не разговариваю. Во время вашего сна я
досконально изучил структуру человеческого мозга и записал хранимые в нем
знания. Поясню, как это делается. Ваши мысли, чувства (тут Вавилов
невольно покраснел), память есть совокупность движения электронных вихрей.
Они рождают электромагнитные поля, излучающие в пространство информацию. Я
улавливаю и расшифровываю их. Не понимаю, что здесь удивительного.
Лицо незнакомца во время этой лекции оставалось бесстрастным. Хотя
бесстрастный не то слово. Оно выражало многое. Но это выражение было
неуловимо, как пар. Пилоту не удавалось понять чувства жителя системы
А-7581, они были недоступны человеку. С таким же успехом можно было гадать
о содержании ультразвуковой симфонии...
Вавилов не стал больше тратить времени и внимания на изучение духовного
мира незнакомца, решив интересоваться вещами более конкретными и
поддающимися анализу.
- Объясните мне, как вы сюда попали.
- Вашу ракету я увидел с орбиты Плутона...
- Извините, что перебиваю: какова конструкция вашей ракеты?
- У меня нет никакой ракеты.
- Что-о?
- Я странствую в космосе примерно в том виде, в каком я нахожусь
сейчас.
- Довольно! - Вавилов вскочил. - Вы разыгрываете меня! Убирайтесь вон
из ракеты!
- Вы нелогичны. Вы не верите в то, что я могу передвигаться без помощи
машины и, однако, предлагаете мне выйти из ракеты. Но почему вы считаете
мой способ передвижения невозможным?
- Потому что... потому что, для того чтобы двигаться, надо двигаться!
- Теперь логично. Но вы привыкли к примитивным машинным способам
передвижения и не представляете себе иных. Это понятно. Вы еще не
переросли первый период цивилизации. Что произойдет, по-вашему, если к
магниту поднести железные опилки?
- Они встанут по силовым линиям.
- Верно: они начнут двигаться. А если в опилках будут примеси,
ослабляющие магнитность железа?
- Опилки поползут медленней.
- Так вот: звезды, планеты, туманности, отдельные участки пространства
- это, если хотите, "магниты" колоссальной мощности и спектра. Это
свойство пространства вам незнакомо, но вы его откроете.
- Когда?
- О, пустяки. Через сотню-другую лет. Но способ моего передвижения
будет сложнее освоить. Я меняю свой знак - в очень широких пределах. Мне
остается лишь поднять парус (это я привлекаю образ), и мощные ветры
флюктуационных сил помчат меня туда, куда мне заблагорассудится. И сколь
угодно быстро. В деталях устройство моего механизма я объяснять не буду -
вы не поймете, у вас нет даже близких абстракций. Не обижайтесь. Пещерный
человек тоже не уяснил бы, как работает ракетный двигатель. А между мной и
вами лежит промежуток времени, в сотни раз больший, чем тот, который
отделяет вас от вашего предка.
- Но в пустоте человека ждет... смерть!
- Вас - да. Меня - нет. Чего мне бояться?
- А холод, радиация, отсутствие воздуха, еды?
- Что такое космический холод? Состояние среды, губительное для живой
ткани. Почему? У тела не хватает тепла. Энергетический источник жизни -
биохимические реакции. А они маломощны.
Мы сознательно перестроили свой организм. В нем текут не только
биохимические, но и ядерные реакции. Энергии, ими выделяемой, хватает и на
обогрев и на движение. По той же причине нам не страшна радиация. Вы
смотрите на счетчик Гейгера? Не опасайтесь, сейчас я торможу выделение
продуктов ядерных превращений своего организма. Воздух, пища? Это совсем
несложно. Ваше тело тоже в своей основе состоит из элементарных частиц и
полей. А их в космосе много. Остальное ясно. Надо уловить их,
синтезировать в более сложные образования - вот и все. Что я и делаю.
У Вавилова кружилась голова, и это было незнакомым для него ощущением.
"Бред, бред, бред! - твердили опыт, знания, здравый смысл. Твердили
громко, непреклонно, ибо за ними стояло самодовольное чувство гордости
того, кто за двадцать лет напряженной учебы приблизился к вершинам
человеческого познания и не очень-то желал новых, тем более крутых
подъемов. - Хотя почему бред? - спорил разум. - Почему, собственно, земная
цивилизация во вселенной - бесконечной вселенной! - должна быть самой
первой? Мы же не попы, чтобы верить в богочеловека... И почему бы жителям
иных миров уже не постигнуть то, о чем мы и мечтать не смеем, даже
подумать не можем? Отчего бы им не конструировать свое тело с той же
легкостью, с какой мы конструируем свои машины?"
- Я вижу, вам не терпится задать мне множество вопросов и тем развеять
или усилить свои сомнения, - продолжал гость. - Но не в этот раз. Я
ограничен временем, так как столкнулся с вами случайно по пути на
свидание.
- Разве вам ведома любовь?
- Больше, чем вам. Боюсь, что из моих кратких ответов вы представили
нас некими механизмами, удивительными, непонятными, но механизмами. Нет
ничего более неверного. Наша жизнь во столько же раз богаче,
разносторонней, ярче вашей, во сколько мы накопили больший объем знаний. Я
мог бы показать вам наши развлечения, спектакли, игры, воспроизвести
музыку. Но это требует долгой подготовки. Иначе наши шедевры в лучшем
случае покажутся вам похожими на шедевры человеческого искусства. Хотя бы
потому, что вы видите только свет, а мы - весь диапазон электромагнитных
волн. Представьте себе, что о картинах ваших лучших художников возьмется
судить человек в черных очках, и вы поймете меня.
- Подождете, - протянул руку Вавилов, видя, что гость поднимается. -
Почему вы до сих пор не посетили Землю?
- Мы бывали на вашей планете. Помню, я с отцом охотился там на
игуанодонов. Однако планет много. Часто посещать их немыслимо. После нашей
встречи мы, конечно, поторопимся прилететь к вам. Думаю, как-нибудь поймем
друг друга. Но я слышу, что меня зовут. До скорой встречи!
- Привет вашей супруге! - почему-то в растерянности крикнул Сергей.
Гость вплотную подошел к стенке и мгновенно растаял. Вавилов долго и
тупо смотрел на то место, сквозь которое он прошел. Даже мелькание
каких-то знаков на экране телевизора не отвлекло его.
"Протокол N 758/21.
Сегодня, 27 августа 1996 года, была произведена неожиданная (по разряду
А-9) проверка воли и находчивости пилота грузовой ракеты "НЦ-15" Вавилова
С.Я. (рейс Земля - Марс). Проверка осуществлялась путем телепередачи новой
программы, утвержденной ученым советом Института космической психологии.
Проверка длилась пятнадцать минут с соблюдением всех правил режима
предохранения. Результат неудовлетворительный. По возвращении на Землю
пилота Вавилова С.Я. рекомендуется детальное обследование его
биопсихического состояния.
Главврач трассы Земля - Марс ЗУБАВИН М.В.
Старший научный сотрудник ИКПа,
кандидат биологических наук ГОМАЗКОВ 3.И.".
Дмитрий Биленкин.
Грозная звезда
Б-ка фантастики и путешествия в пяти томах, т.3
(Приложение к журналу "Сельская молодежь").
М., "Молодая гвардия", 1965.
OCR & spellcheck by HarryFan, 28 May 2001
О странном исчезновении Грозной звезды лучше других мог бы рассказать
Юрий Шим. Но его записи, я думаю, будут найдены (если их вообще удастся
отыскать), когда след величайшей опасности сотрется в памяти настолько же,
насколько сейчас забылись средневековые эпидемии чумы.
Поэтому я и попытался восстановить истинный ход событий.
Фактов немного, и они общеизвестны.
Холодной мартовской ночью прошлого года Лунная обсерватория впервые
заметила Грозную звезду, слабо блеснувшую на фоне созвездия Гончих Псов.
Поскольку теперь на небосводе ежегодно открывают тысячи новых звезд,
Лунная обсерватория даже не сообщила о незнакомке на Землю. Но Говард
Уиппл, проанализировав ее спектр, убедился, что это несамосветящаяся
звезда класса "зет", масса которых лишь в двадцать-тридцать раз превышает
массу Юпитера. Это значило, что звезда (у нее тогда был лишь каталоговый
номер) горит отраженным светом Солнца и, следовательно, находится в
окрестностях нашей системы. По смещению спектральных линий удалось также
определить ее скорость - неслыханную, близкую к скорости света (солнечные
лучи высвечивали звезду в черной бездне неба, как сапфир).
Наблюдения вызвали переполох. Сотни телескопов, радиотелескопов,
нейтриноаппаратов в тот же час нацелили свои жерла, антенны и камеры на
незнакомку.
Истина была столь ошеломляющей, что ей было не поверили (в Деймосской
обсерватории одну из счетных машин даже отправили в ремонт). Звезда
мчалась прямо к Солнцу! Уточнения могли вселить ужас в слабые сердца:
звезда должна была пройти мимо Солнца, но на таком расстоянии от Земли,
что нашей планете неминуемо грозило сильное искривление орбиты. Ей,
правда, не предстояло разделить участь Плутона, который был обязан
сделаться спутником Грозной звезды. И все же последствия ее прохождения
могли стать губительными.
Вывод математики был неоспорим. Речь шла лишь о времени, достаточно
кратком, отделяющем нас от катастрофы. Успеем ли мы что-нибудь
предпринять? Приход Грозной звезды всех застал врасплох: нельзя же было
всерьез принимать давнюю фантазию Уэллса! Астрономов обвиняли в
самоуспокоенности, и напрасно. Даже в последнее время, когда выяснилось
благодаря галактическим полетам, что темных звезд во вселенной куда
больше, чем светящихся и радиозвезд, и что "космический город" заселен
тесно, вероятность опасной встречи оставалась ускользающе малой.
Но если бы это было и не так, что менялось? Звезда - не камень.
В оставшееся до столкновения время на Земле только и думали что о
Грозной звезде, только и работали ради проблематичного спасения. Я не хочу
останавливаться на этом тяжелом периоде.
Потом... Да, потом звезда вдруг изменила направление своего полета. Это
походило на чудо, это опровергало все законы небесной механики, но это
было так. Звезда прошла в стороне от Солнца, и мы долгое время могли (уже
без страха) любоваться, как пламенеющий сапфир менял в ночном небе цвет
сначала на зеленый, потом на желтый, тускнел, пока не стал оранжевой
точкой, какой мы видим его сегодня.
Радость была столь велика, что даже исчезновение "Антея" с экипажем
прошло почти незамеченным.
"Антей", как известно, был уникальным звездолетом столь высоких
скоростей, что в сравнении с ним все остальные корабли казались
тихоходными баржами. Его гибель в любое другое время прозвучала бы
пощечиной земной технике, тем более что его путь не таил в себе
неожиданностей (это было доказано предыдущими полетами к звездам Рейеса и
Белова).
Объяснений, почему свернула Грозная звезда, в последние месяцы
выдвинуто масса. Но и самое правдоподобное (звездой управляли разумные
существа) не выдерживает критики. Хороши разумные существа, которые
сначала слепо летели навстречу потрясениям и потом, узнав о землянах,
уважительно прошли мимо, не попытавшись связаться!
Между тем никто почему-то не поставил рядом два необъяснимых факта и не
попытался одной загадкой объяснить другую. Может быть, это произошло
оттого, что мы все еще недостаточно верим в находчивость человека.
Вот мое объяснение.
В момент появления Грозной "Антей" находился в Большом Протонном
облаке, откуда никакого сигнала подать нельзя. Не заметить Грозной экипаж
"Антея" не мог. Надо также считать звездолетчиков олухами, если
предположить, что они не описали замеченного небесного тела. А сделав это,
они не могли не понять, какая беда грозит Земле.
Кстати сказать, в дни Великого кризиса я слышал разговоры, связывающие
"Антей" с появлением Грозной звезды. Эти люди утешали себя мыслью, что
если вся наша система погибнет, то горстка космонавтов на "Антее" все
равно уцелеет, и, значит, еще не все потеряно. В действительности, однако,
произошло обратное: Земля уцелела, а "Антей" погиб...
Я утверждаю: Земля уцелела именно потому, что погиб "Антей".
Перенесемся мысленно на "Антей" в ту минуту, когда звездолетчикам стало
ясно, куда держит свой страшный путь Грозная звезда. Вот они сидят,
стиснув руки, за столом рубки перед листками с роковыми цифрами
вычислений. Все уже перепроверено не раз и не два, надежды на ошибку
больше нет. Сердцем они еще не верят в случившееся, но ум уже признал
непоправимое...
Они очень разные, эти люди, те, что летят на "Антее". Спокойный и
неуязвимый как для острот, так и для опасностей Юрий Шим, легендарный
капитан, чей жизненный девиз - "невозможного нет, а если оно и есть, то,
значит, за него не брался Юрий Шим", - известен всему космосу. Худой, как
Дон-Кихот, поэт, художник и никогда не ошибающийся штурман Валерий Сегдин,
чьи стихи и картины поведали нам о Галактике гораздо больше, чем его
математические построения, - он всегда одет в плащ иронии, который,
впрочем, неизменно распахивается от порывов чисто мальчишеской
восторженности Сегдина... Молчаливая Галя Берестенко; весельчак Климов;
врач Арзуманов, о котором все говорят "умный, хороший, прилежный и..." - и
ничего больше не говорят, потому что Арзуманов замкнут, неразговорчив;
новичок лаборантка Женя Вихрова - все эти характеры как бы представляют
человечество в миниатюре.
Но думаю, в эту минуту различие стерлось. Я вижу одинаково
сосредоточенные, встревоженные лица, то, как они стараются не глядеть друг
на друга из боязни заразить друзей своей растерянностью.
Как всегда, первое слово предоставляется самому младшему в экипаже.
- Я думаю... надо лететь на Землю, - говорит Женя.
- Зачем? - спрашивает Шим.
- Чтобы всем быть вместе.
- Зачем?
- Ну... Да разве вы не понимаете!
Ее понимают все. Но Шим без колебаний отвергает предложение:
- Этим мы никому не поможем.
Опять молчание, вдвойне тягостное оттого, что ни один звук не проникает
в рубку.
- Жизнь неистребима! - пылко восклицает Сегдин. - Никакая катастрофа не
затушит ее искры, если люди не поддадутся страху и равнодушию перед
неизбежным. Мы одна из таких искр жизни. Мы и те, кто еще уцелеет, должны
все начинать заново.
- Это мы всегда успеем сделать, - возражает Шим. - Но что мы сейчас,
сию минуту, можем и должны сделать, чтобы помочь Земле?
- Выйти из облака и послать сигнал...
"Мы ничего не можем сделать..." - раздаются голоса.
- Невозможного нет, - жестко отвечает Шим. - Надо думать.
И они думают. Сколько? Час, день, несколько дней? Этого мы не знаем. И
кто нашел решение, тоже. Может быть, это был Шим? По логике вещей скорей
всего так. Но обычная логика здесь вряд ли уместна, ведь обстановка была
исключительной. Поэтому не исключено, что первым подсказал выход Арзуманов
- "умный, хороший, прилежный и..." - и что еще мы знаем о нем? К
сожалению, почти ничего...
А может, эту фразу, захлебнувшись от отчаянной решимости, выпалила
Женя?
Важно одно. Кто-то сказал: "Мы должны разогнать "Антея".
И все согласились с этим, потому что такие решения принимаются лишь при
полном единодушии.
Что тем самым звездолетчики обрекали себя на гибель, это
подразумевалось. "Антей" мог, быстро израсходовав горючее, набрать
скорость, столь близкую к скорости света, что его масса в полном
соответствии с теорией Эйнштейна сравнялась бы с массой Грозной звезды и
даже превзошла бы ее.
И экипаж "Антея" пошел на это. Стремительным, тяжеловесным ядром
корабль промчался близ Грозной звезды, и этот прыжок сбил ее с курса. Вот
почему звезда прошла в стороне от Земли. Вот почему бесследно исчез
"Антей".
Тут не мешает упомянуть, что прыжок "Антея" сместил ось вращения
Грозной и тем заставил звезду поклониться людям.
Дмитрий Биленкин.
Давать и брать
Авт.сб. "Ночь контрабандой".
OCR spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
Андрею Исидоровичу Думкину, начиная с темного, в полоску костюма и
кончая округлой манерой жестов, была свойственна та доля старомодности,
которая так хорошо сочетается с рядами тронутых временем книг и профессией
библиографа. Обычная при такой профессии добросовестность и стала причиной
случившегося с ним странного события.
Он допоздна засиделся в своем закутке, который так же трудно было
сыскать в лабиринте хранилища, как единичную клеточку памяти в недрах
кибернетической машины. Было тихо и безлюдно, когда он оторвался от
работы, лишь в отдаленном углу сверчком потрескивала газосветная трубка.
Перед тем как погасить настольную лампу, Андрей Исидорович устало
потянулся, снял нарукавники и подумал, что сегодня он, пожалуй, предпочтет
поездку по радиальной линии метро.
Как правило, он избирал кольцевую линию, поездка по которой не
требовала пересадки. Но ведь иногда, даже в ущерб удобству, хочется
разнообразия.
Уже погасив лампу, Андрей Исидорович проверил, в кармане ли авторучка,
поколебался - взять ли с собой записи, посмотрел на телефон, словно тот
мог напомнить о каком-нибудь забытом разговоре, - все лишь затем, чтобы
подготовиться к переходу в состояние уже не библиографа, а пассажира и
мечтающего об отдыхе домоседа.
Не сейчас, а позднее Андрею Исидоровичу явилась мысль, что люди вроде
него совершают в жизни путь, подобный замкнутому движению планет.
Существуют тысячи других миров, он может наблюдать их издали, узнавать о
них по книгам, но они ему недоступны. Исключительный случай мог бы его
ввести, допустим, в артистический мир, но он чувствовал бы себя в нем
неуютно, ибо там действуют свои страсти и заботы, свои притяжения и
отталкивания, и даже суточный ритм там иной, чем тот, к которому он
привык. А ведь артистический мир не более своеобразен, чем мир овцевода
или дипломата.
Но в тот вечер он ни о чем таком не думал. Он уже повернулся к выходу,
когда заметил скользящий по полкам фиолетовый луч.
Верней, не луч, а фиолетовый кружок сантиметра три в диаметре, перед
которым не вспыхивала в воздухе ни одна пылинка.
В первые несколько секунд Андрей Исидорович вообще ничего не ощутил: ни
замешательства, ни страха, ни даже любопытства. Просто стоял и смотрел,
как движется фиолетовый кружочек. Тот медленно скользил по корешкам, нигде
не расплываясь в овал, не расширяясь и не суживаясь, как если бы его
источник вела чья-то механически точная рука. Едва Андрей Исидорович
представил эту руку у себя за спиной, как спокойствию его пришел конец. Он
отпрянул, едва не опрокинув стул. Сзади, однако, никого не было, и
никакого видимого источника света тоже. Андрей Исидорович был один в
пустом книгохранилище, в своем закутке, по которому разгуливал призрачный
луч.
Другой человек, по логике вещей, мог бы тут издать вопль или решить,
что у него началась галлюцинация. Андрей Исидорович, однако, был слишком
сдержан и скромен, чтобы устроить переполох, а о галлюцинации он вовсе не
подумал, может быть, потому, что луч вел себя, с одной стороны, чересчур
обыкновенно, а с другой - обладал дикими даже для галлюцинации свойствами.
Андрей Исидорович сделал то, что было присуще его характеру.
Стряхнув оцепенение, с бьющимся сердцем, но без паники он обошел
стеллаж и убедился, что луч не просвечивает полки насквозь. По обе стороны
от себя Андрей Исидорович видел уходящие вдаль ряды книг, редко из-за
позднего времени горящие лампы, тот порядок, который был привычен и
незыблем, как навечно заведенные часы. Немного успокоенный, Андрей
Исидорович вернулся в закуток.
Луч шарил уже по верхним полкам. Ни тогда, ни позже Андрей Исидорович
не мог себе объяснить, что же побудило его взять стремянку. Мышление в
подобных случаях работает сбивчиво; человека, если он не остолбенел от
страха, тянет довериться самым простым ощущениям. Страха Андрей Исидорович
не испытывал, но в голове была оглушающая пустота. Он влез по стремянке и
пальцем тронул фиолетовый круг.
Ни тепла, ни холода палец не ощутил. Круг, в свою очередь, не дрогнул,
не исчез; он как ни в чем не бывало продолжал свой путь. И, что самое
поразительное, палец не дал тени.
Недоумевая, Андрей Исидорович изменил позу, потянулся, чтобы глянуть по
оси луча.
Точно раскаленное железо вонзилось в мозг! Вспышка, потом падение, мрак
и боль.
Так он лежал неизвестно сколько времени, с острой болью в мозгу,
бессильный, как раздавленный червяк. Потом из бесконечности отчаяния и
мрака донесся тихий голос.
- Я лучше смогу вам помочь, если вы отнимете ладонь.
Чьи-то пальцы отвели его руку, Андрей Исидорович смутно различил
наклоненные над ним лицо и тускло мерцающий на переносице диск.
И боль исчезла.
- Теперь шире откройте глаза...
Диск приблизился, укрупняясь; пахнуло холодом, и пространство вдруг
обрело глубину и резкость.
- Я вижу! - воскликнул Андрей Исидорович.
Он смотрел, видел, и счастье переполняло его. Но длилось это недолго.
Внезапно вспыхнула мысль: здесь сейчас не может быть незнакомого человека!
Андрей Исидорович вскочил, ошеломленно глядя на своего спасителя.
Диск куда-то исчез; вблизи находилось самое обыкновенное лицо самого
обыкновенного человека. Слишком обыкновенное для поступков, которые тот
совершил!
Сознание работало поразительно четко. Взгляд Андрея Исидоровича
невольно метнулся к полкам.
- Искать не стоит, - сказал незнакомец. - Думаю, с нашей стороны будет
уместно извиниться за все и дать объяснения, на которые вы приобрели
право.
Самое удивительное, что после всего этого Андрей Исидорович, встав,
машинальным жестом указал пришельцу на стул и сам сел напротив. Его
состояние походило на лихорадку: то он был спокоен, то возбужден почти до
обморока.
- Мы виноваты и просим нас простить, - человеческий облик и заурядный
костюм пришельца усиливали странность его слов. - То, что мы делали здесь,
не должно быть зримо, но мелкие технические неполадки, к сожалению,
случаются и у нас.
- Что, что вы здесь делали? - вырвалось у Андрея Исидоровича.
- Мы читали ваши книги.
- Ясно, - голос Андрея Исидоровича упал. - Изучение примитивной
цивилизации, космическая этнография, так сказать...
Его обрадовало, что в словах, которые он выдавил, был сарказм.
- Не только и даже не столько, - последовал быстрый ответ. - Вы, сами
того не подозревая, участвуете в коллективной работе, которую разум ведет
во вселенной.
- Не понимаю, - подавленно сказал Андрей Исидорович. - Не понимаю...
- Сейчас поймете. Город, где вы живете, многолюден. Но могут ли его
жители вести все необходимые им исследования? Развивать культуру с той же
быстротой, что и весь мир? Нет. Обрубите интеллектуальные связи города - и
следствием будет застой. Причина проста. Возможности разума, любого, сколь
угодно могучего, - индивидуального или коллективного, - конечны. А мир,
который он пытается познать и переустроить, бесконечен. Вот противоречие,
с которым неизбежно сталкивается любая цивилизация, как только ее
интеллектуальные ресурсы исчерпаны. Выход здесь подобен тому, которому вы
следуете в масштабах Земли: распределение усилий, обмен информацией,
кооперация, только уже космическая. С недавних пор вы тоже к ней
причастны, ибо добываете знания, которых мы не имеем.
- Этого не может быть! - почти в отчаянии воскликнул Андрей Исидорович.
- Мы же по сравнению с вами... с вашей...
- Глубокое заблуждение! Кем создан у вас, на Земле, бумеранг? От кого
вы получили байдарку, полярную одежду, самый быстрый способ плавания? От
тех, кого не слишком умные люди считают дикарями. А разве ваше искусство
оставило далеко позади искусство технически неразвитой Древней Греции? Так
что не следует считать какую-то цивилизацию примитивной.
- Подождите... - Андрей Исидорович ощутил вдохновение. - Вы сказали:
обмен. Но обмен предполагает... Да, да, понимаю! Открытый контакт
невозможен, пока человечество... Значит, вы и даете нам... незаметно?
Пришелец улыбнулся тепло и сочувственно. "Подумайте", - словно говорил
его взгляд. И Андрею Исидоровичу показалось, что он уловил истину. Ответа
не будет. "Нет" опозорило бы все космическое содружество, "да" утвердило
бы над людьми тайную опеку. А открытый контакт бесполезен и даже вреден,
пока на Земле есть люди, готовые подмять под себя любой дар пришельцев.
- Нетрудно догадаться, о чем вы думаете, - прошелестел голос. Андрей
Исидорович даже вздрогнул. - На деле все гораздо, гораздо сложней. Ответ,
которого вы ждете, лежит не в плоскости "да" и "нет", поверьте. Как бы
пояснить? Ваши ученые двести лет задавали природе вопрос: свет - волна или
частица? Верным оказалось третье: волночастица. В нашем случае, смею вас
заверить, вопрос находится еще дальше от истины. Вот все, что я могу
сказать. А теперь войдите в наше положение и не обессудьте. Моральный долг
обязывал нас устранить несчастье, возникшее по нашей вине, и дать
разъяснения, отсутствие которых могло бы повредить вашей психике. Это
сделано. Вы не в обиде на нас за случившееся?
- Что вы! Что вы! Я...
- Тогда разрешите попрощаться и пожелать вам, как принято на Земле,
всего хорошего.
- Постойте! - ринулся не ожидавший такого поворота Андрей Исидорович.
Но на стуле уже никого не было - пришелец исчез. Андрея Исидоровича
обступали до мелочей знакомые предметы, тишина хранилища, стены книг, все
привычное, давнее, неизменное. А чувствовал он себя как после грозного
вала, который его, задыхающегося, волочил и швырял, а потом мягко опустил
на безмятежный берег.
Этот вал, однако, все еще жил в нем! Лихорадочно соображая, что же
теперь делать, Андрей Исидорович подобрал с пола портфель, зачем-то
пошарил по карманам, и тут его остановила недоуменная мысль. Пришельцы
ведь не хотели, чтобы человечество узнало о них, и все же открылись
человеку!
Андрей Исидорович задумался, посмотрел на пустой стул и не без горечи
усмехнулся. Они знали, что делали. Открыться ему побудили их
обстоятельства, но открыться человеку еще не значит открыться
человечеству. Потому что есть вещи, которым никто не поверит.
Возможно, их луч, уже незримый, снова шарит по книгохранилищу, впитывая
достижения человеческой мысли и что-то оставляя взамен. Или не оставляя?
Хорошо, если бы так. Ибо, давая, человечество ничего не теряет. Наоборот!
- Вы слышите? - тихо спросил Андрей Исидорович. - Я разрешаю вам брать.
Берите как можно больше... Все берите! Когда-нибудь потом, когда мы
встретимся, ваши знания будут уже не благодеянием старшего, а... Ну да вы
сами понимаете...
Сказав это, Андрей Исидорович тут же устыдился своего пафоса.
Кто он такой, чтобы решать? Молекула человеческого моря! Сейчас он
оденется, спустится, сядет в метро, поедет, мельком встречаясь взглядом с
сотнями людей, о которых он ничего не знает и которые ничего не знают о
нем. Дома жена, как обычно, спросит:
- Ну что у тебя новенького?
И он, как обычно, ответит:
- Да так, ничего особенного.
Дмитрий Биленкин.
Давление жизни
Сборник "Фантастика 69-70".
OCR & spellcheck by HarryFan, 24 August 2000
Он шел по красной, смерзшейся равнине прямо, только прямо - уже вторые
сутки. На нем был заметный издали ярко-синий комбинезон, но надеждой, что
его найдут, он не обольщался. Это было бы чудо, если бы в однообразный
свист марсианского ветра вторглось гудение мотора.
Он шел походкой заводного автомата - мерной, экономящей силы: шесть
километров в час, ни больше, ни меньше. Мысли тоже были подчинены
монотонному ритму. Впечатления утомляют не хуже, чем расстояния. Из всего
пройденного пути в памяти остались какие-то обрывки, все остальное слилось
в туман, а прежняя жизнь отдалилась куда-то в бесконечность, сделалась
маленькой и нереальной, как пейзаж в перевернутом бинокле.
Зато и страха не было. Было тупое движение вперед, была тупая усталость
в теле и тупая бесчувственность в мыслях. Лишь все сильней болело левое
плечо, перекошенное тяжестью кислородного баллона (правый уже был
израсходован и выброшен). А так все было в порядке - он был сыт, не
испытывал жажды, электрообогрев работал безукоризненно, ботинки не терли и
не жали. Ему не надо было бороться с угасанием тела, лишенного притока
жизненной энергии, не надо было ползти из последних сил, повинуясь уже не
разуму, а инстинкту. Техника даже теперь избавляла его от страданий.
Снова и снова он машинально поправлял сумку, чтобы уравновесить
нагрузку на плечо. Всякий раз, когда он это делал, положение головы чуть
изменялось, и свист ветра в ушах (точнее - в шлемофонах) то усиливался, то
спадал. Несмотря на ветер, воздух был чист и прозрачен, близкий горизонт
очерчивался ясно, фиолетовое небо, как и почву, прихватил мороз, отчего
редкие звезды в зените горели бестрепетно и сурово.
Он еще испытывал удовольствие, пересекая невысокие увалы. Подъем бывал
не крут, он не сбавлял шага, а при спуске даже ускорял и радовался, что
холмы помогают идти быстрей, хотя это был явный самообман, и он знал это.
Все равно ему нравилось "отпускать тормоза". (Еще в детстве он любил
воображать, что не идет, а едет, что он сам автомобиль и вместо ног у него
четыре колеса; приятно было самому себе "поддавать газ", то есть "шагать
быстрей", "выворачивать руль", избегая столкновения с прохожим, и "жать на
тормоза". Сейчас он тоже казался себе машиной).
Постепенно отбрасываемая им тень удлинялась. Чем ниже опускалось
солнце, тем красней делалась равнина. Склоны увалов пламенели. Но за
гребнями уже копились темно-фиолетовые сумерки. Ветер как-то незаметно
смолк. Все оцепенело, и на Севергина - так его звали когда-то, но это
теперь не имело значения - повеяло той тревогой, которая предшествует
приходу ночи, когда человек одинок и беззащитен среди пустыни.
Он посмотрел на солнце и почувствовал невыразимую тоску. Значит, он
все-таки надеялся в глубине души, что его спасут... Конец светлого дня
означал конец надежды.
Издали, от синюшных вздутий эретриума, пересекая тени, прокатилось
что-то живое, приблизилось к Севергину. Взгляд маленьких, розово
блеснувших глаз зверька уколол человека. Севергин положил руку на
пистолет. Но зверек, не задерживаясь, пробежал по своим делам. Какой-то
мудрый инстинкт, видимо, подсказал животному, что это двуногое не имеет
отношения к Марсу, что оно случайно здесь, случайно живо и не случайно
исчезнет еще до того, как солнце вновь окрасит равнину.
Севергин чуть не выстрелил животному вслед, так ему стало жалко себя!
Кто-то словно перевернул бинокль, и прошлое ожило. То прошлое, которое
предрешило все. Почему именно его природа сделала не таким, как все?
Почему, почему?
Наклонив голову и почти обезумев, он побежал навстречу крадущимся
теням. Мышцы, как он и ожидал, тотчас налились свинцом, но он гнал и гнал
себя вперед, точно казня свое тело.
Метров через сто он сдался. Любой другой человек его возраста и
здоровья осилил бы и тысячу. А ему хватило ста, чтобы изнемочь.
Так было всегда.
Он родился неполноценным - не таким, как все. Беда была не в том, что
он, скажем, не мог есть хлеба, - тысячи людей не могут есть чего-то: кроме
неудобств, это ничего не создает. Природа отказала ему в более важном - в
силе. Он был не болезненней других ребят, но сдыхал на стометровке, не мог
подтянуться на турнике, плакал, пытаясь одолеть шведскую стенку.
Нет, ему были доступны длительные физические нагрузки, такие, как
ходьба на большие расстояния. Дело было в другом. На мотор, пока он не
разработался, ставят ограничитель. А вот в его организме такой
ограничитель был поставлен навечно. Он не был способен на усилия резкие,
требующие большого выхода энергии, как привернутый фитиль не способен на
яркое пламя.
Сверстники снисходительно презирали его за слабость, а учителей
физкультуры он доводил до бешенства. Если врачи ставят диагноз мальчишке
"здоров", если парень нормально сложен, то какое он имеет право мешком
висеть на канате?! Физкультура была кошмаром детства и юности Севергина.
При виде брусьев, колец он трясся, как осужденный на пытку. "Чемпион,
чемпион!" - кричали ему ребята в пропахших потом и пылью физкультурных
залах. И он заранее мертвел, зная, каким смехом (беззлобным, но оттого не
менее обидным) они встретят его нелепый, позорный прыжок через "козла".
Спас его четвертый или пятый по счету врач, к которому отвели его
встревоженные родители. Этот врач тоже не нашел ничего ни в сердце, ни в
легких, но не пожал плечами, не посмотрел на мальчика, как на симулянта, а
спокойно сказал:
- Отклонения в обмене веществ, похоже, генетические. Пока неизлечимо.
Не огорчайтесь. Футболистом вам не быть, а в остальном... В пещерные
времена вас скушал бы первый же тигр, но какое это имеет значение сейчас?
Так что не обращайте внимания.
Кошмар рассеялся навсегда.
Вот чем все это кончилось - печально гаснущей равниной Марса,
сумасшедшим бегом от самого себя...
Севергин заставил себя лечь, устроил ноги повыше, чтобы они лучше
отдохнули. Эти простые движения успокоили его. Вспышка отчаяния вернула
ему трезвость.
Он сам во всем виноват, обвинять некого. Он сам бросил судьбе вызов,
отправившись на Марс. Не так, разумеется, как в детстве, когда, ревя от
злости, он вновь и вновь хватался за штангу, чтобы или поднять ее, или
свалиться замертво. О, о таких схватках прославленный доктор микробиологии
и думать забыл! Он уже давно жил в мире, где все решал ум, а физические
достоинства не имели значения. Там он был на месте, более чем на месте. Не
удивительно, что именно его, а не другого попросили срочно прибыть на
Марс, чтобы разобраться в тревожном поведении кристаллобактерий,
необъяснимо преодолевавших фильтры водоочисток. Плевать всем было на то,
может он или нет подтянуться на турнике: Марсу требовался его ум, а не
мускулы.
Он мог бы не поехать. Но избранником прийти на Марс, приблизиться к
тому переднему краю, где человек ведет суровую борьбу за выживание, - мог
ли он отказаться от столь блистательного реванша за унижения детства?
Чтобы почувствовать себя таким избранником, надо было закрыть глаза лишь
на ничтожный пустяк. А именно: никто - ни люди, ни обстоятельства заведомо
не требовали от него на Марсе рукопашного боя с природой. Там, как и на
Земле, он оставался пассажиром корабля, именуемого цивилизацией, и от
штормов его отделяли надежные иллюминаторы. Разве капитан, беря пассажиров
на борт, справляется об их умении плавать?
...Он летел из Сезоастриса в Титанус, сидя в мягком кресле крохотной
автоматической ракеты, которая сама взлетает, сама садится и вообще все
делает сама. Он сидел в кресле и читал. Очнулся он, лишь когда увидел
приближающиеся снизу скалы. Он не знал и теперь никогда не узнает, что
испортилось в механизме. Но и падая, ракета позаботилась о нем: катапульта
вышвырнула его прежде, чем он успел сообразить, что произошло.
Одного не смогла сделать автоматика - уберечь его при парашютировании
от удара о скалу (но ведь и самая заботливая мать не всегда уберегает
ребенка от ушиба!) К счастью, удар пришелся не по Севергину, а по сумке с
аварийным запасом. Рация превратилась в винегрет, посеребренный осколками
кофейного термоса, но все остальное уцелело, в том числе и драгоценная
планкарта, позволяющая точно определиться в любой местности.
Он определился, как только пришел в себя. Все было и очень хорошо и
очень плохо. Он находился в южной части хребта Митчелла, в стороне от
трассы, которой следовала ракета, и вне зоны радарного наблюдения. Это
означало, что место его падения Сезоастрису не удалось засечь даже
приблизительно. Зато он был всего в ста шестидесяти километрах от поселка
геологов. Баллоны скафандра и аварийного запаса обеспечивали тридцать
шесть часов дыхания. Таблетки, снимающие сон, тоже были. Гористая
местность кончалась километрах в семи от места падения, и горы тут были не
слишком крутыми, не слишком высокими - вполне туристские горы. Прекрасно!
Часов за шесть он пересечет горы, дальше начнется равнина, где вполне
можно держать среднюю скорость равной пяти с половиной километра в час. Он
успеет дойти. Ведь идти - не бежать, тут его организм не подведет.
В какой-то момент он даже обрадовался: он на самом деле возьмет реванш!
Он рассеял вокруг места аварий приметную сверху флюоресцирующую краску
и бодро двинулся в дорогу.
Он забыл, что даже в невысоких горах, если не хочешь удлинить свой путь
впятеро, надо кое-где карабкаться отвесно вверх, перепрыгивать через
трещины, подтягиваться на руках, то есть делать все то, что делать он был
не способен.
На преодоление первых семи километров ушло пятнадцать часов, тогда как
любой парень со значком туриста потратил бы на его месте от силы
шесть-восемь!
Дальше он шел, уже зная, что дойти не успеет.
...Маленькое марсианское солнце коснулось края равнины. Севергин встал.
Его вытянувшаяся тень скакнула за горизонт. Надо было идти, чтобы ритм
движения усыпил разыгравшиеся эмоции.
Он не прошел и километра, как равнина потускнела. Но в вышине неба одно
за другим вспыхивали незримые днем перистые облака, будто кто-то трогал
их, беря аккорды цветомузыки. Золотистые, лиловые, красные - тона были
нежные, легкие, высокие.
Севергин поднял голову и шел так, улыбаясь чему-то, поражаясь тому, что
улыбается, и желая себе вечно быть таким, как сейчас.
Не надо спорить с природой - он только теперь это понял. Не надо
требовать от нее уюта диванных подушек, надо брать то, что она дает, и
любить каждое мгновение своего существования, ибо вдали у каждого все
равно смерть. Так стоит ли ненавидеть жизнь за то, что она не вполне
соответствует желаниям? Камень падает, река течет, человек ищет счастья,
все совершается по своим законам, их надо понять, а спорить - к чему?
Севергин незаметно для себя перешел тот рубеж, который отделяет отрезок
жизни, когда о смерти не думают, от последней прямой, когда точно известен
час конца. Разные люди пересекают этот рубеж по-разному, но все они
открывают за ним что-то новое для себя - страшное, великое, в чем есть и
ужас и примирение.
Небо почернело, но темнота длилась недолго: поднялся Деймос. Почва
слегка засеребрилась, и холодок, охватывавший колено при каждом шаге,
когда ткань натягивалась, сделался ощутимей. Севергин усилил
электрообогрев.
Равнина стала плоской, как разостланная скатерть, но кое-где ее
узенькими мазками туши пятнали тени, отброшенные редкими стрелками сафара
- марсианской травы. Неожиданно Севергин заметил, что старается не
наступать на эти стрелки, и удивился, откуда взялась у него такая
бережность.
Потом он вспомнил откуда. Хмурым и ветреным апрельским днем он шел
однажды дубовым лесом. Деревья стояли по-зимнему нагие, корявые, землю
устилали ломкие листья, и под ногами хрустели желуди, такие же
коричнево-серые, как и листья. Хруст желудей был чем-то приятен слуху. В
нем отзывалась мощь шагов уверенного в себе человека, вес его здорового,
сильного тела.
Так шел он, пока среди жухлой травы ему не бросилась в глаза какая-то
бледно-зеленая звездочка. Он с удивлением нагнулся: то оказался росток
желудя, уже вцепившийся в холодную землю. И тут он увидел, что вокруг
таких звездочек много, что они везде и что он шагал по ним тоже.
На цыпочках он поспешил покинуть лес.
Как тогда, Севергин остановился и нагнулся над стрелкой сафара.
Почему-то рассмотреть травинку показалось ему делом более важным, чем все
другое.
Стебель сафара был похож на ржавую проволоку, косо воткнутую в мерзлый
грунт. Он был прочней стальной проволоки, его нельзя было раздавить, как
желудь, Севергин это знал. Но сафар так же ждал часа своего пробуждения,
как и желудь. В этой разреженной, бедной кислородом и теплом атмосфере ему
тоже была уготована весна. Он не прозябал, он прекрасно жил в среде,
смертельной для всего земного, если только оно не было ограждено
скафандром или стенами теплицы.
С этим тоже следовало смириться.
Внезапно от стебля сафара пролегла вторая тень, тонкая, как вязальная
спица. Всходил Фобос.
Севергин выпрямился. Его окружала ярко освещенная равнина. Узкие,
сдвоенные тени лежали на ней черной клинописью. Севергин, освещенный
лунами, возвышался над темными письменами, как памятник.
И все-таки рядом с ним была жизнь. Сколько раз, вглядываясь в резко
очерченное поле микроскопа, он восхищался ее стойкостью! Порою предметное
стекло напоминало поле битвы, так густо его усеивали трупы бактерий,
убитых ядами, ультрафиолетом, радиацией. Ни проблеска движения, вот как
сейчас. Но это был обман. Один организм из миллионов, один из миллиардов
нередко оказывался цел и давал начало новой мутационной расе. То
неведомое, что отличало его от всех, торжествовало победу над
обстоятельствами и отвоевало для жизни новую сферу там, где, казалось бы,
не существовало никакой зацепки.
Так было всегда. Никакая ошибка в природе не была ошибкой. Зародившись
в воде, земная жизнь овладела сушей, вышла в воздух. Кто знает, может
быть, через сотни миллионов лет и без человека ее давление выбросило бы
семена новых всходов в космос, перенесло их на другие планеты? Почему бы и
нет? Суша для обитателей моря тоже была гибельной пустыней. Но волна за
волной, влекомые обстоятельствами, они шли на приступ, и на триллионы
погибших всегда приходились одиночки - не такие, как все, одиночки,
которые смогли уцелеть в новой среде.
Единственный случай, когда их существование оправдывалось! Ибо в
привычных условиях эти же десантники скорей других обрекались на гибель.
Когда стая птиц попадает в буран, то смерть выбирает жертвы не слепо.
Выверенный миллионами лет эволюции стандарт может противостоять бурану
именно потому, что в его отшлифовке участвовали тысячи буранов прошлого.
Но горе тем, кто нестандартен!
Он, Севергин, был нестандартен, и потому горы победили его, а не он их.
Техника позволила людям почти избежать потерь при движении к другим мирам.
Если бы она всегда была безотказной, потерь не было бы вовсе. Но, увы, щит
не был и не мог быть абсолютным...
Севергин внезапно понял, почему из всего, о чем он мог думать в свои
последние часы, он думал об этом. Бессознательно, невольно он искал
утешения. Разум не может смириться ни с бессмысленностью жизни, ни с
бессмысленностью смерти. Так он устроен. Как будто от этого легче!
Безбрежная тишина стояла вокруг него. Луны сблизились и смотрели с
высоты пристально, как два глаза. Всякое движение в этом замершем мире
казалось святотатством. Севергин ускорил шаг.
Теперь он не сделает того, о чем недавно думал. В минуту, когда
начнется удушье, он не вынет пистолет и не застрелится. Живым не все
равно, как он погибнет, друзьям будет больно, если его найдут с дыркой в
сердце. Пример малодушия? Не то... Просто человек обязан бороться до
последнего вздоха. Как борется трава, как борются бактерии. Мера стойкости
человечества зависит от меры стойкости каждого, вот и все.
Теперь он шел и думал о друзьях, о тех, кого любил, о том, что сделал и
чего не сделал. Многое из того, что раньше казалось важным, стало теперь
совсем неважным. Слава, власть, успех. Они не опора человеку, когда
приходит смерть. До нее и после человек жив тем хорошим, что сделал он для
людей. Лишь дружба, благодарность и любовь могут поддержать и успокоить,
когда наступает время подвести итог. Особенно любовь. Недаром так часто
последним словом умирающих бывает слово "мама"...
Сейчас он стал бы жить совсем-совсем иначе.
Поздно.
Фобос закатился. Подул ветерок, уже предрассветный. Значит, он дождется
утра. Почему-то ему хотелось, чтобы это случилось при свете солнца.
Но тут в регуляторе давления воздуха трижды щелкнуло.
Он похолодел. Сигнал, предупреждающий, что кислород иссякнет через
десять минут. Конец.
Немеющие ноги сами усадили его на побелевший от инея камень. Небо у
горизонта чуть поблекло, но до восхода солнца было еще далеко.
Может быть, выключить обогрев и замерзнуть? Говорят, что это походит на
сон.
И вдруг ему невероятно, по-звериному захотелось жить! Он не успел, не
доделал, не исправил, не долюбил - он не мог исчезнуть просто так!
Он вскочил. И задохнулся. Словно ко рту прижали маску! И все же пошел.
Легкие вздымались и опадали - чаще, чаще их сводила боль, горло сжалось в
хрипе, он упал на колени и все равно пополз. И когда сознание потемнело, а
тело забилось в конвульсиях, он рванул напрочь шлем и глотнул марсианского
ветра, как тонущий глотает воду, потому что не глотнуть ее не может.
В легкие прошел холодок, боль последней вспышкой озарила мозг, и все
погасло.
Погасло, чтобы снова замерцать. Он очнулся от судорог, выворачивающих
легкие, и увидел перед глазами что-то красное, колышущееся.
С невероятным усилием он поднял голову. Было уже светло. И он полз! И
он дышал марсианским воздухом! Его организм был не таким, как все: он
выжил!
Он даже не осознал этого. Он продолжал ползти. Он полз яростно, упорно,
повинуясь уже не разуму, а инстинкту: все вперед и вперед, туда, где были
люди.
Дмитрий Биленкин.
Двое и знак
"Знание - сила", 1985, N 5.
OCR & spellcheck by HarryFan, 31 July 2000
Апеков уже с неделю работал в этих местах и почти всякий раз, когда
направлялся в пещеры, встречал Сашу. Сначала дорогу пересекало лениво
жующее стадо, затем появлялся он сам с кнутом через одно плечо,
транзистором через другое, баском покрикивающий на своих подданных.
Широкополая небрежно заломленная шляпа, дешевый джинсовый костюм, высокие
с отворотом сапоги издали делали его похожим на киноковбоя, но вблизи
впечатление рассеивали льняные, на зависть девушкам, кудри до плеч, чистая
синева глаз, мягкий сквозь загар румянец доверчиво-внимательного лица -
хоть сейчас пиши с юноши идиллического пастушка, нестеровского отрока,
кроткого Леля. Правда, для этого его надо было не только переодеть в
холстину и лапти, но и снять нашейную цепочку с гаечкой. А заодно
поубавить мускулов, перекат которых сразу придавал его как будто хрупкой
фигуре мужицкую основательность.
Встречи вряд ли были случайными. И то сказать, человек, шарящий по
склонам, что-то высматривающий в скалах, лезущий во все грязные норы и
щели не мог не вызвать любопытства. Первые дни Саша лишь здоровался
издали, наконец попросил огонька, чтобы прикурить, и слово за слово,
разговор завязался. Сам собой последовал и ожидаемый вопрос. Очарованный
кротким сиянием глаз паренька, Апеков было увлекся, начал целую лекцию о
пещерной живописи, значении для культуры всякой новой ее находки, однако
вскоре почувствовал, что в сознание собеседника его слова входят, как
гвозди в вату. Археолог не сразу уловил эту перемену, ибо внимание не
покинуло Сашу, оно просто обратилось вовнутрь, словно в незримой двери
повернулся ключ, - вроде бы ничего не изменилось, но дверь уже заперта и
стучать бесполезно. Когда же уязвленный Апеков в досаде скомкал свои
объяснения, Саша только взмахнул пушистыми ресницами и сказал:
- Наука.
Не сказал - подытожил. Дождь. Солнце. Лес. Стадо. Наука.
Это и вовсе рассердило Апекова. Но подумав, он решил, что для парня из
лесной глухомани наука и все с ней связанное - примерно то же, что звезды
в небе: не заметить нельзя, но нужды в них никакой. Так и здесь - обычная
дань любознательности.
Они попрощались, и Апеков остался в уверенности, что больше
преднамеренных встреч не будет. Он ошибся. Стадо все так же продолжало
пересекать его путь, хотя трудно было понять, как Саше это удавалось.
Карст здесь был развит сильно, район мог оправдать надежды, по пока не
было даже намека на успех, и Апеков часто менял маршрут. Коровы же не
летают. Тем не менее, выбираясь на новую дорогу, Апеков уже знал, что
скорее всего услышит впереди треск кустарника, сопение, хруст травы, затем
в просвете покажется гладкий, в черно-белых разводах коровий бок, а там и
Саша появится.
Спустя день или два после первого разговора Саша поинтересовался,
сколько ему, Апекову, платят. Апеков ответил. Саша задумчиво перевел
взгляд на коров.
- Понятно... Мне на сотню больше платят. Но-о, лешая, куда прешься!
Снова констатация факта как некой самоочевидности. Он, Саша, пасет
стадо, обеспечивает удой и нагул, ему и платят больше, чем ученому,
который занимается тем, без чего прожить можно. Все справедливо, иначе и
быть не может.
- Что ж, - резко, с некоторым раздражением спросил Апеков, - так и
будешь всю жизнь коров пасти?
Синь Сашиных глаз потемнела недоумением, словно он спрашивал: ученый
человек - неужели не понимает?
- Не... - пояснил он, помедлив. - Мне в армию скоро. Буду проситься в
летчики. Меня возьмут, я здоровый. Там прикину, может, переберусь в
космонавты.
Над ухом, оголтело жужжа, вычерчивали свои орбиты мухи, поодаль
благонравно паслись коровы. Двести верст до ближайшего города! Во все
глаза глядя на Сашу, Апеков присел на шершавый, нагретый солнцем валун.
Ничего себе пастушок! Ай да дите пейзанское... И ведь прав. Были бы ум,
воля, здоровье - и вполне может осуществить свою жизненную программу.
Гагарин тоже не с академии начинал...
И все же Апеков не мог подавить в себе ощущение нереальности. Ведь кто
перед ним? Пастух. Такие, как он, и, главное, точно так же пасли стада еще
в неолите. Десять тысячелетий назад! Пирамид не было, когда они вот так же
пощелкивали кнутом, кричали "но-о, куда прешься!". И так же над ними
жужжали мухи. Ничего с тех пор не изменилось. Настолько не изменилось, что
не будь эта профессия обыденной и в двадцатом веке, наверняка приковала бы
к себе внимание исследователей далекого прошлого. Реликт же, занятие
древнего неолита! И нате вам: от кнута - к пульту черт знает какой
техники, и синеглазый пастушок говорит об этом, как о чем-то естественном.
- Да-а, - сказал наконец Апеков. - Программа, брат... Учиться нужно.
- Подучусь, конечно. А как же! В армии сейчас знаете какая техника? Не
хочешь - заставят.
Тоже верно. Зачем переть в гору там, где есть эскалатор?
- Расчет, расчет... - хмурясь, проговорил Апеков. - В космонавта
стремятся тысячи, а попадают единицы.
- Попадают же... Вы мне другое скажите. Тогда, лет через пятнадцать, не
много ли будет космонавтов?
- Много? Понятия не имею... Тебе-то что?
- А то. Неинтересно. Здесь я один пастух, другого попробуй найди, меня
ценят. А когда много - фью!
- Так в этом ли дело?!
- В этом тоже.
Апеков запоздало смахнул со щеки слепня, ожесточенно потер укус. Ну и
мальчик... Обычный феноменальный мальчик... Хороший заработок - для него
не проблема. Образование в случае чего не то что дадут - навяжут.
Ничего. Горит в глухомани голубой огонек телеэкрана и зовет,
завораживает, манит... И вот, уважаемые, перед вами племя младое,
незнакомое - теледети. Извольте им дать обещанное.
- Еще надо дело найти по душе, - осторожно сказал Апеков.
- Так мне и мое по душе.
- Коровы?
- Они. Характеры. Машка - вон та, комолая, мне грибы ищет. Как мукнет в
подлеске, значит, белый или подосиновик. Научил.
- И как же?
- По Павлову, а дальше сам соображал, у животных не одни рефлексы.
- Ну и учился бы на зоопсихолога, раз это тебе по душе.
- По душе-то оно по душе...
Саша скусил травинку, и словно опять повернулся незримый ключ. Саша был
здесь, рядом, сидел все с тем же открытым простоватым лицом - и был
далеко, в себе. Будто есть человек и нет его, одна видимость. "Чего ему от
меня надо? - с легким раздражением подумал Апеков. - Ведь надо..."
- Возьмите меня завтра с собой, - внезапно сказал Саша.
Апеков бегло поморщился.
- Именно завтра?
В вопросе отчетливо прозвучала ирония, которая была отповедью даже не
настойчивой, а прямо-таки категоричной просьбе юнца, и намек, что научная
работа вовсе не предмет праздного экскурсантства. Но весь этот ясный почти
для любого городского парня подтекст совершенно не дошел до Саши.
- Мне трудно найти подмену, а на завтра я договорился, - объяснил он
бесхитростно.
Апеков замешкался с ответом. Отказывать не хотелось, ибо просвещение -
долг всякого культурного человека, да и Саша интересовал его все больше;
но любопытствующий в пещерах, где всякое может случиться, совсем ни к
чему.
Вот это сомнение Саша, казалось, понял молниеносно. Его глаза осветила
смущенная улыбка.
- Там в одном месте, куда я еще мальцом лазил, рисуночки какие-то, -
пояснил он, улыбкой как бы извиняясь за это свое вынужденное многословие.
- Я и хотел показать.
- Так что же ты сразу не сказал?!
- Я сказал.
- Когда?!
- Да с вами попросившись, - у Апекова был такой вид, что Саша тут же
поспешил добавить: - Раз говорю что или прошусь куда, значит, с делом, это
все, кого ни спросите, знают.
- Ага... ага... - только и смог выговорить Апеков.
Ну конечно! В деревне все всех знают настолько, что желают
здравствовать прежде, чем ты успел чихнуть, а если вытекающая отсюда
манера разговора постороннему непонятна, то кто же виноват? Однако Сашина
деликатность простерлась до того, что он пояснил и другое.
- Надо же и мне на вашу науку глянуть, а то ее по телеку мало
показывают.
Лаконичней мог сказать только математик, словами "очевидно, что..."
опускающий целый период рассуждений.
Ничего не изменилось вокруг, была все та же теплынь и так же дремотно
пахли травы, но у Апекова охолодело лицо. Словно от дуновения чего-то,
словно ему кто шепнул: ты предупрежден!
Предупрежден? Но о чем? Что перед тобой, быть может, новый Ломоносов?
Так ничего похожего: и время не то, и познание как таковое Сашу вроде не
увлекает. Иная у него нацеленность, что-то другое он ищет, ему самому
неясное и то ли существующее, то ли нет.
Абсурд, осадил себя Апеков. И тут же усомнился. Что если перед ним не
юношеские метания, не социальное иждивенчество и не прагматизм крепкого,
себе на уме человека, а нечто иное, чему и названия нет, но ради чего
пытливо осматривают все духовные горизонты мира?
Апеков тряхнул головой, взглянул на Сашу, который небрежно поигрывал
кнутом, и наваждение сгинуло. Все было явно проще: прежде крестьянский сын
обстоятельно, чтобы не прогадать, высматривал на ярмарке конягу. Теперь
значение коняги приобрела профессия, а ярмарка расширилась на все стороны
света. Вот и все, в принципе ничего нового.
- Хорошо, приходи.
Говоря это, Апеков уже не верил в "рисуночки". Он успел пригасить
надежду - и потому, что привык скептицизмом защищаться от разочарований, и
потому, что знал, сколь легко ошибается глаз профана (природа тоже
"рисует", да как!) Но проверка была его долгом, да и Саша заинтересовал,
хотя в манере того держаться было что-то неприятное, Апекова раздражающее.
Он появился чуть свет: Апеков еще не выбрался из палатки, когда
послышалось знакомое шарканье трущихся друг о друга ботфорт.
- Сапоги - это зря, - наскоро собираясь, сказал Апеков. - Под землей
нужны кеды, примерь мои запасные. На!
- Для че? - в обкатанную радио и телевидением Сашину речь впервые
прорвалось инородное слово, точно он сейчас чувствовал себя не на людях, а
дома. - Босиком полезу.
- Ноги поранишь.
Саша только пожал плечами, как бы давая понять, что предстоящее - и его
дело тоже. Вообще в его движениях, голосе проступило что-то хозяйственное,
мужицкое; снаряжение Апекова он осмотрел так, словно брал его на свою
ответственность. Апеков снисходительно подумал, что и сам, верно, прошел
ту же проверку. Ладно, пусть тешится...
От ручья, где стояла палатка, Саша сразу свернул в болотце. Они минут
пять хлюпали по кочкам, затем продирались сквозь кустарник, такой густой,
что можно было идти, лишь пригнувшись к сырой и темной, как в погребе,
земле. Понемногу наметился каменистый подъем. Похожий на лисью нору лаз
открылся взгляду, лишь когда до него осталось два шага. "Вот так, - не без
досады отметил Апеков. - Под боком, а год бы искал - не нашел".
Объятие сырых стен, холодящий ток воздуха, луч фонаря, который как бы с
усилием проталкивал мрак, - все было привычным. Кое-где ход превращался в
подлинный шкуродер. Оставалось надеяться, что сюда некогда вел иной путь;
Апеков удивился, обнаружив в себе эту надежду.
Ход как-то сразу расширился и теперь вилял, пересекаясь с другими столь
же удобными для движения галереями. Саша уверенно игнорировал одни
ответвления и столь же уверенно нырял в другие, по виду иногда тупиковые.
- Ты так все пещеры вокруг деревни облазил?
- Не-е. Только эти.
- Почему именно эти?
- Интересно было.
- В других нет?
- Так те на виду, известные.
- Будто! По некоторым, как я заметил, никто не ходил, следов никаких.
- Кто же без дела ходит...
- Ты, например.
- Я себя проверял. В других, если что, найдут, а в этой - без
поддавков. Интересно.
- Ничего себе проверочка! Ты себя только так испытывал?
- Не... Вот скажите: машину по всякому проверяют, а человека - нет. Это
разве правильно? Он, бывает, и гонит не по своим ухабам.
- Ну, брат... Во-первых, человека толком и не умеют проверять, вовторых,
он и не машина. На стенд испытательный нас, что ли?
Свет фонарей с усилием разгонял мрак. Унылый извилистый ход был так
однообразен, что Апеков мысленно ахнул, когда очередной поворот вдруг
вывел в крохотную пещеру, чей свод, казалось, усеивали бабочки. Они точно
присели отдохнуть. Малейшее движение света будило трепет полупрозрачных
крыльев, как если бы они разом готовились вспорхнуть, наполняя все
переливчатым блеском беззвучного полета. Не верилось и не хотелось верить,
что это лишь мертвое мерцание света в плоскостях тончайшего кальцита,
таким живым было это трепетание.
- И ты молчал! - вырвалось у Апекова.
- А чего говорить? - негромко ответил Саша. - Вас другое интересовало.
- Тьфу ты, черт... - Апеков не нашел слов. - Слушай, неужели тебя это
никак не поразило? Не взволновало? Вот это?
Легким движением света он снова пробудил мерцающее порхание.
- Красиво?
- Красиво, - согласился Саша, - А волноваться чего? Все путем. По
телеку и не то показывают, тоже из пещер, и все объясняют.
- Да не в этом же дело!
- А в чем?
- Телевизор - это не свое, чужое, заемное зрение, разве можно сравнить!
И вообще... Закат сотни раз видишь, и всякий раз он другой, и такой иногда
бывает, что всех зовешь поглядеть.
- Так то закат. Хоть всех зови, его не убудет!
- То есть?
- Хрупкие они, - Саша кивнул в сторону "бабочек". - Язык распустишь,
так еще обломают, дурни.
"Вот тебе, - подумал Апеков. - Вот и раскуси это дитя века, вот и будь
для него наставником... Или просто для него мир оскучнел? Стал похож на
дойное вымя? И что из этого выйдет?"
- Двинулись.
Пещера проводила их трепетным мерцанием крыл, которые вот уже сотни,
возможно, тысячи лет, оставаясь на месте, летели сквозь время: быть может,
ими любовался уже пещерный человек?
Казалось бы, все более несомненная Сашина надежность, точность его
памяти должны были сильно поколебать неверие Апекова в рисунки. На деле
произошло обратное. Не отдавая себе в том отчета, Апеков желал Сашиной
ошибки, ибо своим поведением парень не только отвергал всякое
покровительство, но и возбуждал в старшем смутное недовольство собой. Да и
открытие, к которому годами и часто безуспешно стремится специалист,
достанься оно мимоходом юнцу, невольно оскорбляло чувство справедливости,
хотя Апеков искренне не подозревал в себе этой зависти.
- Здесь, - сказал Саша приостанавливаясь.
Апеков огляделся. Все было так, как он и ожидал. Луч фонаря скользил по
давним натекам глины, терялся в дальних углах небольшой пещеры, не находя
ничего, что говорило бы о присутствии здесь человека.
- А где же "рисуночки"?
- Да вот же...
Сначала Апеков ничего не увидел, кроме глинистых подтеков и сети мелких
трещин на гладкой, как доска, поверхности. Затем его наметанный глаз
уловил слабый контур...
С этого мгновения все иное для Апекова перестало существовать. Вылетело
из мыслей. Он шагнул, как мог, ближе, впился взглядом, и тогда в
порыжелости камня, точно в мутной проявителе, штрих за штрихом проступил
абрис бегущей антилопы.
Саша, придвинувшись, молча смотрел на потрясенное лицо археолога. Тот,
не отводя взгляда, на ощупь достал губку, смочил ее водой из фляги и
бережным касанием отер поверхность камня.
Все будто ожило. Ярче проступил цвет охры, словно детской рукой
нанесенные штрихи очертили не только излом бегущего тела, но и летящую
вдогонку стрелу. Расширяя обзор, Апеков все тем же точным и нежным
движением смывал вековую грязь. Обозначился еще один силуэт... Далее все
заволакивал наплыв глины, под ним исчезала голова крайней антилопы.
Саша только успевал подавать фляжку. Вокруг стыла каменная тишина, за
спинами колыхался мрак, как и тогда, когда здесь стоял невидимый художник,
с той лишь разницей, что шевеления тьмы вызывал тогда не колеблющийся луч
фонаря, а коптящий свет факела. В размыве тысячелетнего натека постепенно
обозначилось багровое, пока неузнаваемое пятно. Новые усилия прояснили
муть: уже высвободилась голова антилопы, четче обозначилось то странное,
багровое - нет, кровавое! - что преградило ей бег. Еще два-три взмаха
губки, и не осталось сомнений: отпечаток руки с обрубленным указательным
пальцем!
Теперь остолбенел Саша.
- Это...
Апеков настолько забыл о чьем-то еще здесь присутствии, что вздрогнул
от звука голоса.
- Ах, это! Ну, это нередкий мотив... Знак. Как бы тебе это объяснить...
- Они это... кровью?!
- Да нет же! Обычная киноварь. А вот зачем эти отпечатки, почему так
часты обрубленные пальцы... Какой-то ритуальный, должно быть, обряд.
Видишь, остановил бег антилопы? Вот и гадай, случайность или за всем этим
кроется смысл. А в общем, та еще находка, войдет в анналы... Ну и молодец
же ты, быть твоему имени в монографиях!
Радость, она только сейчас нахлынула на Апекова, нахлынула так бурно,
неудержимо, что он был готов закружиться, запеть, расцеловать этого
нахмуренно стоящего рядом парня.
- Не то, - вдруг сказал Саша.
- Что "не то"? - опешил Апеков.
- Да отпечаток... Случайно и корова не замычит. Раз искалеченный свою
ладонь к зверью приложил, то смысл в этом. Чего он так? А вот: рука правая
- и без пальца. Трудно лук натянуть, плохим, значит, стал добытчиком, кому
такой нужен? Это как охромевший пастух... Но справился, доказал, что и без
пальца не хуже других. Вот и поставил знак: покалеченный, а на охоте кому
хочешь очко вперед дам...
Апеков крякнул.
- Ну, брат, фантазия у тебя, оказывается! Нормальные отпечатки тоже
нередки.
- У тех, может быть, нога повреждена или глаз...
- Может быть, может быть, - хмыкнул Апеков. - Гипотеза твоя не хуже
иных, только из "может быть" истины не добудешь. Давай-ка смоем натек
совсем.
Это оказалось не таким простым делом, так как в самой толстой своей
части пропитанная кальцитом глина затвердела не хуже цементной корки.
Удвоив усилия, Апеков утроил осторожность: минеральные краски практически
несмываемые, но если под губкой перекатываются песчинки, то стереть можно
все что угодно.
Ювелирная операция настолько поглотила внимание Апекова, что он даже не
замечал, какие штрихи и линии проступают в размыве, собираются ли они в
изображение или нет, важно было, не стерев, очистить вот это пятнышко, вот
эту черточку, этот изгиб. И лишь закончив размыв, Апеков откинулся, чтобы
оценить все сразу.
Сначала он ничего не понял. Затем до его сознания дошел смысл
увиденного, но хотя этот смысл был ясен, как молния ночью, он еще секунду
тупо смотрел на стену, и сердце его билось спокойно.
Оглушительным ударом оно ахнуло мгновение спустя. И было отчего! Апеков
даже зажмурился. Снова раскрыл глаза. Но все то же, не исчезло, не
померещилось - правее отпечатка ладони той же кровавой киноварью было
начертано:
E = mc^2/Y
Из палеолита глянувшая формула Эйнштейна! И даже не Эйнштейна вовсе...
Защитить смятенное сознание могло лишь немедленное доказательство, что
все это галлюцинация. Холодея от, ужаса, Апеков обернулся к Саше, но
расширенные до неправдоподобия глаза парня убедили, что ошибки нет.
Чужое смятение как-то сразу успокоило Апекова. На лице холодел пот,
ноги не держали, он сел бок о бок с Сашей. Оба молчали.
Хотя это был полный абсурд, ибо натек существовал века, Апекова
посетила успокоительная мысль, что формулу уже в наши дни начертал
какой-то проказник. В нем даже занялся гнев на этого шкоду. Логика
восторжествовала не сразу, но и, одержав победу, разум отказывался верить.
Быть такого не может, здесь что-то не так!
Формула была начертана привычной к математическим записям рукой. Но
торопливо, как будто пишущий спешил, оглядывался через плечо, боялся.
Чего? Неважно. Важно лишь то, что здесь, в святилище пещерных людей, его,
Апекова, современник сколько-то тысячелетий назад начертал формулу
соотношения массы-энергии.
Да вовсе не современник, откуда он взял?! Современник не сделает
выражение справа дробью, ибо это полная бессмыслица.
Значит, не бессмыслица, коли написано. Значит, очень даже "смыслица"...
Черт, слова такого нет! А математик в палеолите есть? А немыслимая формула
существует?! А человек из...
В том-то и дело...
Не нашего века эта формула. Может быть, двадцать первого, а может быть,
сто двадцать первого. И человек оттуда - сразу в верхний палеолит.
Запросто. Может быть, как раз благодаря этой формуле соотношения... Чего?
Массы-энергии-времени?
Вот так взял да и переместился из своего столетия в палеолит, будто
махнул из Европы в Австралию. Маленький вояж во времени, ничего
особенного. И все затем, чтобы похихикать над беднягой какого-нибудь
двадцатого века, который сейчас, вылупив глава, таращится на его шкодливый
автограф?!
Ну нет. А что? Мальчишка, аспирантик какой-нибудь, прокатился в
палеолит для сбора диссертационного материала и нашкодил. Нет. Нет.
Его ли это рука оттиснута рядом? Ах, да не в этом дело!
- Чего молчишь? - Апеков и не узнал своего голоса.
- А что? - хрипловато отозвался Саша. - Молодчага парень, не
растерялся... Дал своим знать.
- Своим?
- Кому же еще он написал? Не нам же. Как аварию потерпел, так сразу
весть подал. Вот куда меня занесло, выручайте! Сообразил, что все места с
древними рисунками на учет возьмут, и взмахнул формулу, себя обозначил.
- Но это невозможно! Тысячелетия прошли с тех пор, как он...
Апеков умолк, пораженный. "Было", "есть" и "будет" перепутались в его
уме, едва он над ними задумался. Вот эта, перед глазами, формула - в каком
она времени? В прошлом, потому что ее написали в палеолите. В настоящем,
потому что он видит ее сейчас. В будущем, потому что до нее додумались
только тогда. Так где же она? И где он сам?
Апеков зябко поежился. Как просто было еще час назад! Время - это нить,
жизнь бежит по ней, как искра по шнуру: позади пепел, впереди
невспыхнувший огонь. А что прикажете думать теперь? Человек будущего
двинулся вспять по времени... Для него все умершие живы?! Пока он был в
своем сто двадцать первом веке, я, Апеков, был для него мертв. Теперь,
когда он в палеолите, я для него еще не родился! Но ведь я жив... И для
него я тоже жив... Мертв, еще не родился... и жив!!! Все сразу!
Одновременно! Да как это может быть одновременно?! А так и может. Застряв
в палеолите, он подает весть тем, кого еще нет, и до сто двадцать первого
века эта его весть доходит мгновенно.
Мгновенно, хотя впереди сотни веков. Ведь и эта формула, и эти бегущие
антилопы проходят сквозь время, как... как сквозь пространство проходят
радиоволны. Они уже есть в палеолите, точно так же они есть сию секунду; и
в сто двадцать первом веке о них скажут то же самое - они есть! Значит,
что же? Мертвое, исчезнувшее прошлое присутствует в будущем?
Да, конечно. Разве он, археолог, не знал этого прежде? Прошлого уже
нет, и оно все-таки есть? А будущее? Его тем более нет, но и это небытие
говорит о себе, иначе был бы не возможен никакой прогноз...
Абсурд, абсурд! Да стоит мне стереть эту формулу... Да накрой нас
сейчас обвал... Настоящее как угодно может изменить будущее! Оно - чистый
лист, который ничего не стоит перечеркнуть какой-нибудь бомбой... Хотя
Луна и в этом случае аккуратно, как должно, затмит Солнце. Да, но и по
Луне можно так шарахнуть... Значит, будущее тем неопределенней, чем мощнее
цивилизация?! А когда люди овладеют временем, тогда и прошлое станет
изменчивым? Не может того быть, не может, это же всем нелепостям
нелепость!
Но вот она, формула, перед глазами... Свихнуться можно!
- Свихнуться можно... - потерянно прошептал Апеков. - Это же...
- А что? - не понял Саша. - Все путем. Мы в прошлое смотрим, а они туда
уже ездят. Это как с планетами было... Точно!
Апеков едва подавил нервный смех.
- Нет, - сказал он, прокашлявшись. - О двадцать первом веке и думать
нечего.
- Почему?
- Потому! Это же фантастика, фантастика! Вне науки, вне
представлений...
- Ну и хорошо, что фантастика! Она же кругом сбывается. Космос там,
голография всякая... А тут нам еще знак дан, мол, идите, не трусьте.
Двадцать первый век, точно! А может, быстрее? Эх, заживем...
Апеков уставился на Сашу, пытаясь найти если не след той жути, которая
ознобом пронизывала его самого, то хотя бы легкую оторопь перед грозным
знамением иных времен. Но ничего этого не было. Удивление прошло, Сашино
лицо теперь горело мальчишеским восторгом, а в бросаемом на формулу
взгляде был тот деловитый прищур, с каким мастеровитый подросток пытливо и
восхищенно изучает попавший в его руки шедевр ремесла. Сейчас поплюет в
ладони и... Какие сомнения, какие страхи? Все достижимо, "все путем"...
Эта безмятежная деловитость доконала Апекова.
"Эх, дитя, дитя, - подумал он с сожалением и тоской, - самонадеянное
дитя века... Не била тебя жизнь, как нас, будущее пока не обманывало, и
экологические впереди порожки - да только ли они? - будто не для твоего
уха гремят... Слепец ты еще..."
- Так, - прервал его мысли Саша. - В Вихрево до закрытия почты еще
поспеем, а не поспеем - я начальника из постели выну. Как вы считаете,
академики скоро разберутся в формуле? Года им хватит?
- Нет, - с внезапным, его самого удивившим торжеством отрезал Апеков. -
Этого не будет ни через год, ни позже. Никто не разберется, потому что
никто разбираться не станет. Понял?
Нет, Саша ничего не понял, только моргнул, и, глядя в эти теперь
широко, беззащитно распахнутые удивлением глаза, Апеков добавил:
- Так будет неизбежно. Все ученые - все до единого, слышишь? - отрицают
возможность путешествия во времени, так как оно нарушает краеугольный
закон причинно-следственной связи. Ведет к абсурду, да-да! Попал человек в
прошлое и, допустим, случайно убил своего деда. Бред же, бессмыслица,
катастрофа! Все так думают, как я сказал, все! И это главное. То, что мы
знаем истину, ничего не меняет. Ничего! Кто нам поверит? Формула...
Неизвестно чего формула, ах, не в этом дело! Я во все это только потому
поверил, что сам, своими руками, несомненно... Сам! А теперь приведи я
сюда любого - да, любого! - специалиста, он глянет и скажет: "Послушайте,
вас кто-то зло разыграл. Написал какую-то абракадабру, замазал глиной, а
вы..." Так будет, так скажут. Ведь доказательств, что это не вчера
написано, никаких! То есть ни малейших! И все, и точка... Кто же поверит в
невозможное? В лучшем случае нас сочтут доверчивыми простаками, в худшем -
мистификаторами...
Апеков говорил, говорил поспешно, словно от чего-то освобождаясь, в
исступлении даже, и пока он говорил, горячее Сашино изумление сменилось
растерянностью, которая так не соответствовала обычному выражению его
лица, что оно сделалось глуповатым. И по мере того, как это происходило,
Апеков все более чувствовал в себе уверенность хирурга, обязанного
довершить болезненную ампутацию, чего бы это ни стоило ему самому.
- И ведь тот, из будущего, наверняка это предусмотрел, - закончил он в
каком-то болезненном восторге самоотречения. - Знал, знал, что если кто
раньше времени обнаружит его сигнал, тому не поверят, и все спокойно
послал открытым текстом. Они там хоро-о-ошие психологи!
- Но как же это? - вскричал Саша. - Вас же знают, меня знают, как могут
нам не поверить?! Это нечестно, нечестно!
- Это очень даже честно и очень даже правильно, - непререкаемо, все с
тем же восторгом самоуничижения возразил Апеков. - Поверь наука клятвам,
ей немедленно пришлось бы признать чертей, ангелов, бога, ибо сотни
честных верующих тотчас поклялись бы, что видели их собственными глазами.
Не-ет, в поисках истины наука обязана быть беспощадной, это ее сила и
долг. Долг!
- Значит, мы... я...
Саша осекся. Похоже, до него только теперь дошло, кого в первую очередь
заподозрят в мистификации. Онемев, он смотрел на Апекова, смотрел так,
словно ему ни за что ни про что дали оплеуху, на которую и ответить
нельзя, потому что обидчик, выходит, по всем статьям прав и к тому же
бестелесен, как всякое людское мнение.
Но тягостное оцепенение длилось недолго. Саша подобрался, его глаза
обрели сухой жесткий блеск.
- Ясно, - сказал он беззвучно. - Ясно. Побоку, значит...
Апеков отвел взгляд.
Оба посмотрели туда, где на темном камне алели размашистые символы
иного века, которые так странно и чуждо - или, наоборот, трагично? -
соседствовали с отпечатком беспалой руки, бегущими антилопами, летящей
стрелой. Чья это была рука? Почему так торопливо нанесены знаки формулы?
Чего боялся пишущий? Вернулся ли он в свой век, сгинул в палеолите или он
ни здесь, ни там? Что открыла людям победа над временем, какое страшное
пронзительное видение дала, какую безмерную и тягчайшую власть? Безнадежно
спрашивать, безнадежно отвечать, человек знает только то, что знает его
время, а чего люди этого времени не знают, чего они не готовы принять,
того и не существует, даже если им полнится мир, как он полнится будущим,
близким и бесконечно далеким.
Чувствуя себя вымотанным и опустошенным, Апеков встал, сгреб ошметок
глины и аккуратным движением размазал его поверх знаков формулы. Он все
гуще клал слой за слоем, и ему казалось, что он слышит мысленный Сашин
вскрик; он и сам содрогался, но продолжал тщательно замазывать то, что не
было предназначено его веку, не совмещалось с ним, а только сулило
недоверие и насмешки. Да в них ли дело, думал он уже без волнения, не свое
будущее я оберегаю и не Сашино, даже не историю, чей ход не может
поколебать и такое знамение, - в защите нуждается тот, кто сквозь время
послал этот сигнал бедствия, и другого выхода нет. Ведь растрезвонь мы о
формуле, оставь все открытым, среди хлынувших сюда, среди жаждущих
сенсаций вполне может найтись подонок, который все сколупнет, обезобразит
- и не на такое поднималась рука.
Движения Апекова замедлились, когда плотный слой глины скрыл формулу.
Теперь точно так же следовало поступить с рисунками, чтобы здесь ни для
кого не осталось никакой приманки. Антилоп, как и знаки, надо было убрать,
замазать, но рука вдруг перестала повиноваться. Надежду сберечь вот это
свое долгожданное и верное открытие, ее-то, оказывается, он сохранил!
Сберег в своих намерениях, будто после всего, что он сказал и сделал, одно
можно было отделить от другого...
Несмотря на холод пещеры, Апеков покрылся мгновенной испариной: может,
и обойдется, если оставить?
Но обойтись никак не могло, потому что первый же спустившийся сюда
специалист удивится, почему размыв сделан не до конца, довершит начатое,
неизбежно наткнется на формулу, - и какие тогда падут подозрения!
Быстрым, отчаянным движением Апеков замазал все, всему по возможности
придал вид естественных натеков. И все, что было недавно, что наполняло
душу смятением, ужасом и восторгом, - рисунки тех, кто ожил в своих
творениях спустя тысячи лет после смерти, и формула, начертанная тем, кому
еще только предстояло родиться, все сбывшееся и не сбывшееся, обычное и
невероятное исчезло, будто и не было ничего.
Ни прошлого, ни будущего не стало.
Апеков опустил руки. Он ничего больше не ощущал - ни раскаяния, ни
страха, ни облегчения, все было выжжено. Нехотя он повернулся к Саше. И не
узнал его. Сидел сурово задумавшийся человек, который, казалось, уже
изведал горькую цену всему, и теперь, сверяя туманную даль своей жизни с
тем, что ему открыло грядущее, упрямо и тщательно, как сваи моста,
утверждает в ней свои новые опоры и вехи. Ладит их твердо, продуманно,
навсегда.
В осевшей душе Апекова что-то вскрикнуло. Ничего же не кончилось! Ничто
не исчезло, пока этот парень жив и способен вернуть формулу миру. Или
немедленно уничтожить ее совсем, или...
Но никаких "или" быть уже не могло. Формула означала, что будущее у
людей есть, оно состоится, какая бы опасность им сейчас ни грозила. В
темном, малодушном безумии скрыв, спрятав это знамение, он, Апеков,
опустошил лишь самого себя. Но не Сашу, не будущее, которое могло с ним
осуществиться и которое теперь утверждалось в нем.
Дмитрий Биленкин
Демоны Тевтобургского замка
- О, погляди: кроме нашего, здесь, оказывается, собрался еще один
конгресс...
Я читал висевшее у подъезда объявление об открытии в Тевтобурге
международного симпозиума демонологов с тем чувством веселого недоумения,
которое только и может испытывать человек моей профессии при встрече с
нелепостью.
Но само объявление выглядело прозаично. Никаких черепов, змей, привидений,
сатанинских рыл. Просто большой картон со скупым типографским текстом:
время заседаний, повестка дня - совсем как в программе любого научного
совещания. Секретариат симпозиума, судя по объявлению, помещался в доме,
перед которым мы остановились.
Я взглянул на часы: до начала скучного заседания секции слабых
взаимодействий, где мне надлежало присутствовать, оставалось минут сорок.
Почему бы не развлечься?
- Зайдем? - предложил я своему спутнику.
Тот кивнул.
Мы поднялись на второй этаж. В светлом помещении, обставленном
канцелярской мебелью, хорошенькая девушка бойко стучала на "Рейнметалле".
Мини-юбка приятно открывала взгляду ее стройные ножки.
- Не иначе - ведьма! - шепнул я приятелю и с вежливым поклоном осведомился
у нее, к демонологам ли мы попали.
- К ним, - любезно улыбнулась девушка, отрываясь от пишущей машинки и
поправляя крашеными коготками прическу. - Вы по какому делу?
- Видите ли... - сказал я, заранее наслаждаясь предстоящим спектаклем. -
Разрешите представиться: Виктор Новгородский, физик...
- А! - перебила девушка. - Физики часто заглядывают к нам. Я доложу
секретарю Общества, герру Шенку!..
И она легко упорхнула за дверь.
- Зачем издеваешься? - с упреком проговорил Юрий Мизигин.
- А ты бы хотел, чтобы я с этими, с ними... серьезно? Ну, знаешь!
Если бы не упрек Мизигина, возможно, ничего бы и не произошло. Но такое
соглашательство, да еще со стороны физика, меня всегда бесит, и потому,
едва девушка ввела нас в кабинет, я демонстративно понюхал воздух.
- Проверяю, не пахнет ли тут серой, - поздоровавшись, с ехидной учтивостью
пояснил я.
Демонолог, широкоплечий, массивный, сидел за письменным столом, и свет,
льющийся сзади из окна, алюминиевым сиянием зажигал его седые волосы,
оставляя в тени черты крупного лица. На нем был клетчатый твидовый костюм,
под узлом темного галстука прозрачно мерцал какой-то камень. Слева дремало
штук пять телефонов - совсем как в кабинете директора какого-нибудь
крупного института.
- Коллега, - сказал он, - вы оскорбляете не меня, а высшие силы.
- Неужели? - спросил я, опускаясь в предложенное кресло. - Да разве их
можно оскорбить?
Хозяин кабинета рассмеялся. Странный его смех был похож на шипение
дряхлых часов перед боем. Глаза демонолога при этом совсем исчезли под
морщинами, щеки вспухли, по горлу прокатился и спрятался кадык. Смех
оборвался так же внезапно, как начался.
- Прекрасно, - сказал герр Шенк, пристально глядя на меня. - Замечательно.
Не вы один - многие насмехались до того, как встретились с потусторонними
силами. Но никто еще не смеялся после. И не советую, молодой человек, не
советую...
- Что - "не советуете"?
- Встречаться! Распространенная ошибка заключается в том, что нас считают
союзниками дьявола. Наоборот, вся наша деятельность сводится к ограждению
жителей Земли от случайных столкновений с потусторонними силами.
- Знаете что, - разозлился я, - морочьте голову кому-нибудь другому! Я-то
прекрасно знаю, никаких потусторонних сил не существует...
- Ах, знаете? - с неподражаемым сарказмом произнес демонолог. - Не
существует, значит? А нейтрино существует?
- Разумеется!
- Откуда вам это известно?
Я возмущенно пожал плечами.
- Та-а-к, - произнес демонолог, даже не сказал, а промурлыкал,
снисходительно улыбаясь. - Да, вы отлично знаете - нейтрино существует. Но
миллиарды людей этого совсем не знают. То есть нейтрино они принимают на
веру от вас. Так же обстоит дело и с потусторонними силами. Посвященных в
тайну здесь тоже немного.
- Чушь! - не выдержал я. - Если мы ставим опыт, его может повторить
каждый! И каждый увидит то же, что и мы.
- Но для этого ему в лучшем случае придется потратить несколько лет на
обучение. Наши опыты не требуют от людей таких жертв да и аппаратуры,
стоящей сотни миллионов долларов. Но они опасны, смертельно опасны...
Поэтому-то мы и держим их в тайне, как бы ни упрекали нас за это ученые.
- Вот что, - сказал я, вставая. - Софизмы дешево стоят. Ни одному
образованному, трезвомыслящему человеку вы никогда не рискнете показать
действие ваших так называемых потусторонних сил. Я прямо в лицо вам это
говорю!
К моему изумлению, демонолог не вскочил, не разразился ругательствами.
- Та-ак, - в его голосе послышалось сожаление. - Это, конечно, против
наших правил... Но скажите, если я вам дам возможность... Впрочем, нет,
мне жаль вас...
- Давайте, давайте! - закричал я, почти как болельщик на трибуне. -
Давайте сюда ваши силы, чертей давайте, только чтоб был яркий свет!
Произнесите заклинания - я жду!..
Демонолог покачал головой, и камень в его галстуке при этом насмешливо
мигнул.
- Мы же не требуем от вас, чтобы нейтрино без промедления возникло здесь -
вот на этом столе, - сказал он. - А вам немедленно подавай демона, сию
минуту... Впрочем, пусть так! Он появится сегодня и при ярком свете.
- Где? Когда?
- Здесь, в Тевтобургском замке.
- Надеюсь, в замке сидят высококонцентрированные демоны?
- Проверите сами, если только знакомство с историей этого замка не отобьет
у вас охоту нанести туда визит.
- Не отобьет! - пообещал я.
- Хорошо, - демонолог вздохнул с таким сожалением, что даже ореол его
волос, казалось, потускнел. - Жду вас в десять вечера у подъезда
Тевтобургского замка...
В отношениях с людьми я очень не люблю двусмысленностей. Человек должен
быть ясен, иначе с ним нельзя иметь дело. Раньше Мизигин мне нравился. Ему
была свойственна какая-то деликатная мягкость. Он часто уступал желаниям
других, держался незаметно. У меня иногда даже появлялось к нему
прямо-таки покровительственное чувство, хотя он и был немного старше меня.
И вот, оказывается, он, физик, не чужд мистики!
- Скажи, Виктор, - сказал он мне, когда мы возвращались к себе в
гостиницу, - ты серьезно решил идти в этот замок? На твоем месте я бы
крепко подумал. Демоны, знаешь ли, штука опасная...
От неожиданности я чуть было не споткнулся.
- Как! - вскричал я, опомнившись. - Неужели и ты веришь в демонов и всю
эту белиберду с потусторонними силами?
Мизигин тихо взял меня под руку.
- Понимаешь, - сказал он после недолгого молчания, - в потусторонние силы
я не верю. А в демонов... Смотря в каких. Короче говоря, ты не будешь
против, если я пойду с тобой в замок?
Я тут же честно сказал Мизигину, что человек, относящийся к мистике так,
как он, объективно вряд ли сможет способствовать успеху разоблачения.
- Человек даже сам о себе не знает достаточно, - рассеянно ответил Юра,
кивая какому-то проходившему мимо ученому (мы уже стояли у входа в зал
конгресса). - Нас, конечно, поместят в разных комнатах, и я не буду тебе
мешать. А такой свидетель, как я, может оказаться весьма полезным.
Некоторый резон в его словах был. Кроме того, уважение к человеку - мой
принцип. Скрепя сердце я переменил решение...
Часы на ратуше уже били девять, когда я, поужинав, подходил к собору. Ночь
окутывала город.
Мизигин ждал меня.
- Я познакомился с историей Тевтобургского замка, - сказал он. -
Зловещая... И не тем, что там появлялись привидения, а тем, что после
полуночного бдения многие выходили оттуда сумасшедшими. Или... совсем не
выходили.
Я усмехнулся.
- Исчезали?
- Нет, их выносили ногами вперед. Инфаркт...
- Выдумки, конечно?
- Ничуть. Я перелистал подшивки местных газет. И у меня появилось одно
соображение.
Я вспылил:
- Какие к дьяволу соображения! Глупость, чудовищная глупость все эти байки
о привидениях и потерявших из-за них разум! В любом старом доме жили люди,
которые пугались собственной тени, сходили от этого с ума, умирали от
сердечного приступа. Немного лжи, немного страха, немного воображения плюс
эти факты - вот и готова легенда! А ты уж и поверил!
- Ну что ты! Я хотел только...
- И слушать не желаю! Милое дело - заранее настраиваться на всякую
чертовщину. Испуганному человеку палец покажи - он сойдет с ума. Знаем мы
эти штучки!
Мизигин пожал плечами. Из-за гребня гор выплыла луна. Справа забелел
широкий фасад дома с колоннами и неосвещенными окнами.
- Здесь, - произнес Мизигин.
Я заметил, что иначе представлял себе замок.
- Так это же не десятый век, а восемнадцатый, - пояснил мой товарищ.
Ворота решетчатой ограды были распахнуты. Пока мы шли по мощеной дорожке
парка, парадная дверь медленно приотворилась, и хлынувший лунный свет
озарил высокую фигуру демонолога.
- Пришли? - глухо сказал он. - Что ж... - и жестом пригласил нас следовать
за собой.
Я уже хотел было отпустить ехидное замечание насчет экономии
электроэнергии, но демонолог, пропуская нас, щелкнул выключателем, и в
обширном вестибюле вспыхнули три пыльные лампочки, криво сидящие в кольце
люстры. Унылое молчание усыпальницы охватило нас. Наверх вела широкая
мраморная лестница, зеркала слева и справа мутно отражали каменный паркет
и позеленевшую улыбку бронзовых грифонов у входа. Нас в зеркалах не было,
хотя мы и стояли напротив.
- Предупреждаю, - сказал демонолог, - в комнатах, где вы разместитесь,
есть кнопка. Как только станет опасно, нажмите ее. Я немедленно приду на
помощь и постараюсь усмирить потусторонние силы заклинаниями. Иногда я
успеваю это делать...
- Не будем зря тратить время, - сказал я, взглянув на свои часы.
Они стояли.
Демонолог медлил. Он был в том же костюме, что и днем, но его лицо
почему-то приобрело неприятный серо-синий оттенок.
- У тебя тоже стали часы? - шепнул я Мизигину.
- Нет, - ответил он, скашивая взгляд на запястье. - А что? Зеркала,
по-моему, любопытны.
- Заметил?
- Тс!.. - прошипел демонолог, не оборачиваясь.
Паркет хрустел под нашими шагами. В тенях ниш по обеим сторонам прятались
уродливые статуи каких-то индусских богов. В их глазницы, видимо, были
вставлены стекляшки - статуи провожали нас угрюмым, поблескивающим
взглядом.
Коридор свернул. Тут не было электричества, луна била в окно, и по полу
расстилалась белая дорожка, как шахматная доска, разграфленная трещинами
паркетных стыков. Где-то вдали что-то тихо гудело, как в трансформаторной
будке.
Демонолог остановился:
- Ваша комната здесь. А ваша, - он повернулся к Мизигину, - чуть подальше.
Я отворил дверь. Комната как комната. Ее заливал яркий свет молочных
плафонов, ослепительный после темноты коридора. Никаких занавесей, штофных
пологов, кроваво-черной обивки и тому подобных аксессуаров. Вполне
современная мебель, голые, оклеенные светлыми обоями стены.
- Кнопка под выключателем, - показал демонолог.
Его лицо снова приобрело обычный цвет. Ничего сатанинского в его облике не
было, глаза смотрели сонно.
- Спокойной ночи, - вежливо кивнул он и притворил за собой дверь.
Я внимательно оглядел комнату. Все, как в любом гостиничном номере: диван,
пара кресел, два шкафа, несколько стульев...
У меня появились кое-какие соображения, пока нас вели сюда. Но теперь, при
виде этой банальной комнаты, они рассеялись. Все их фокусы элементарно
просты: зеркала, очевидно, были чуть повернуты под углом - такие вещи не
всегда определишь сразу, лицо демонолога изменила полутьма, а часы...
Я покрутил завод. Секундная стрелка дернулась, но тотчас снова замерла.
Ясно, просто некстати сломались.
Было очень тихо. За широким окном открывался голый пустырь, синевато
освещенный луной. Мои шаги глохли в мягком пластике пола. Надвигалась
глупая, скучная ночь, неся досаду, похожую на разочарование. Я ругал себя
за глупость и злился на обман. Впрочем, утешало предстоящее посрамление
демонолога. И, конечно, две-три ехидные остроты достанутся легковерному
Мизигину.
Подойдя к книжному шкафу, я стал выбирать, что бы почитать перед сном.
Что-то скрипнуло у меня за спиной.
"Ага!!" - почти обрадовался я и быстро обернулся.
Комната была пуста и светла. Не совсем, впрочем, светла: из-за неплотно
прикрытой двери вползала какая-то тень.
С некоторым замешательством и, может, чуть поспешно я подошел к двери и
толкнул ее. Тень походила на луч мрака, бьющий из коридора. Дверь подалась
туго, в ней что-то жалобно всхлипнуло. Внезапно будто невидимая рука
схватила конец тени и очертила ею круг, замкнувший меня! Чье-то ледяное
дыхание коснулось моего затылка. "Не переступай круга!" - раздался шепот.
Одним прыжком я перемахнул круг. Он исчез, но во мне тотчас зазвенела нота
животного тошнотворного ужаса. Поле моего зрения резко сузилось,
заметалось в беспорядке, теряя четкость. Стены побелели, лампы неистово
запылали в молочных плафонах. Ярчайший поток белизны затопил комнату.
Что-то с шумом ударилось, дзинькнуло стекло, а из черного окна на меня
глянуло белое, перекошенное - мое лицо!
Его исказила судорога, и тот ужас, что был во мне, и тот, что смотрел на
меня, слились.
Я метнулся к двери. И оттуда, как из зеркала, призраком проступило мое
обезумевшее лицо...
Я отпихнул воздух ладонями и внезапно почувствовал, что уже не властен над
мускулами своего лица, что оно пляшет, гримасничает в такт тому, другому
лицу. Какое-то безумие! Сжав кулаки, я кинулся на свое призрачное
изображение, мелькавшее перед глазами, как сквозь туман...
Плохо помню, что было потом. Кажется, я бил по двери, кажется, бил себя по
щекам, не ощущая боли. Я дрался с собственным лицом! Дрался, теряя
понимание, где оно находится. На мне? Или вне меня? Одинаково чужое, оно
было везде в бешеном сиянии ламп, наступало отовсюду - со стен, с
потолка...
Не помню, как я очутился на полу. Вдруг обвалом упал мрак, и в нем тяжело
грянули чьи-то шаги. Неумолимая поступь в тишине и темноте - ближе, ближе,
сквозняк распахнувшейся двери...
- Чего кричишь? - раздался знакомый голос.
Как пробуждение в кошмарном сне, проступили очертания дверного проема,
фигура Мизигина, свет фонарика...
- Стул-то брось!..
Он взял из моих онемевших рук стул, которым я, оказывается, прикрывался, и
быстро потащил меня к выходу.
Опомнился я только на воздухе.
- Сволочи! - тихо ругался Мизигин, пока мы поспешно пересекали двор. -
Сволочи! Демонов-то они украли у науки. А завтра могло бы быть в газетах:
"Встреча с нечистой силой закончилась безумием смельчаков".
- Как? - ошеломленно переспросил я. - Как?..
- Да вот так!.. Светотехника, инфразвук, неслышно пугающий человека,
фосфорические краски, способные нагнать вон какой страх... Они в этом
замке создали настоящую лабораторию ужасов! Но мне, к счастью, удалось
"заговорить" их демонов.
- Значит...
- Там трансформаторный щит, помнишь гудело, когда мы шли? Я прокрался к
нему и немного повертел их технику... Не подадут же они на меня в суд за
это...
Мизигин крепко сжимал мою руку. Меня била дрожь.
- Ты с самого начала догадался? - вопрос дался мне с трудом.
Мизигин покачал головой:
- Я и сейчас не уразумел как следует все эти трюки... Но с одним они явно
переборщили. У тебя обычные часы, у меня антимагнитные. А они для всех
одинаково применяют магнитное поле. С этой мелочи и начался их просчет со
мной. - Помолчав немного, он добавил: - И все же они неплохие психологи.
Ведь их демоны существуют только потому, что в душах людей еще очень часто
живет страх перед непознанным, грозным и непонятным. Он-то и порождает
представления о потусторонней силе. И как же ловко, по-современному они
пользуются этим!..
"Наука и религия", 1969, № 1.
Дмитрий Биленкин.
Догнать орла
Авт.сб. "Ночь контрабандой".
OCR spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
- Смотри, не залетай далеко!
Мальчик кивнул и сразу забыл наставление. Еще бы! Солнце греет, мама
заботится, все в порядке вещей, и думать тут не о чем.
Он стоял на крыше дома, напряженный, как тетива. Лодыжки и запястья
охватывали сверкающие браслеты движков, а шлем и широкий пояс
антигравитатора делали его совсем похожим на звездолетчика - таким же
подтянутым, мужественным, снаряженным. Он чувствовал, что мама тоже
любуется им.
- Милый, ты слышал, о чем я говорю?
- Ну, мам...
Мальчик обиженно шмыгнул носом. Что он, маленький? Щурясь на солнце, он
принял стартовую позу. Вот так! "Команда готова, капитан! Есть, капитан!
Уходим в пространство, капитан!"
При чем здесь мама?
СТАРТ!
Словно чья-то рука мягко и властно взяла его под подошвы, приподняла,
так что от макушки до пяток прошел холодок, и - ух! - сердце учащенно
забилось, когда плоская крыша, мама на ней, деревья вокруг дома плавно и
быстро стали уходить вниз.
Они уменьшались, как бы съеживались, а мир вокруг, отодвигая горизонт,
расширялся. Воздух стал ощутимым и зримым. Он приятно обдувал вертикально
взмывающее тело мальчика, и от одного уходящего вдаль края земли до
другого заполнял собой все - прозрачный, бодрящий, солнечно-голубой.
Чуть-чуть небрежно и горделиво мальчик помахал маме. Она стала теперь
совсем крошечной. Земля уходила все дальше, делалась плоской, краски ее
грубели, наливаясь синевой. Этот вид земли никогда не нравился мальчику.
Он наклонил голову, биодатчики шлема уловили безмолвный приказ, тело легло
плашмя, и вот он уже парил, снижаясь и держа курс к вспыхивающему серебру
далекого озера.
Прежний антигравитатор, которым мальчик пользовался с пяти лет, слегка
шумел в полете, а этот новый "Икар" был совершенно, дивно беззвучен. Ни
рука, ни нога не зависали, как это было прежде, - мечта, а не машина!
Впрочем, что тут такого? Вчера хорошая машина, сегодня отличная, завтра
еще лучше - иначе и быть не могло. Машины ведь тоже взрослеют.
Ближе к земле ощутимей стали мерные токи воздуха. Тело скользило в
струях; чуть теплей, чуть прохладней, немножко вверх, немножко вниз, как с
горки на горку, как с волны на волну. От удовольствия мальчик зажмурился.
Даже с закрытыми глазами он знал, над чем пролетает. Сухо и терпко
пахнет травой - луг на пригорке. Теперь чуточку колыхнет - низина.
Горячий, смолистый аромат с земли - он над сосновым бором. Донесся влажный
запах мокрой тины - берег озера. Душистая струя цветущего шиповника...
А ну-ка! В мальчике точно распрямилась пружина. Открыв глаза и вытянув
вперед руки, он ринулся наискось и вниз, вниз, тараня близящуюся стену
деревьев. Вокруг все мчалось и сливалось. Он был ракетой, он летел в
атаку, впереди была сельва чужой планеты, там насмерть бились его друзья,
и он, жертвуя собой...
Та же мягкая и властная рука подхватила его вблизи от сомкнутых стволов
и подняла над лесом. Как всегда... Было обидно, что его лишали воли, но
всякий раз, когда, замирая от сладкого ужаса, он пробовал вот так
врезаться в преграду, спасительное вмешательство автомата доставляло ему
невольное облегчение. Потому что, кроме азарта и упоения, все-таки был и
страх, совсем капельный, но все же страх, что автомат не убережет. Но он
уберегал всегда, иначе и быть не могло.
Мальчик перевел дыхание. Вершины частого ельника, над которым он плыл,
порой открывали внизу темные провалы со скатами мохнатых ветвей; оттуда
тянуло сырым грибным запахом. Можно было, конечно, нырнуть и спокойно
исследовать такую пещеру, но нет, энергия требовала другой разрядки.
Он круто взмыл вверх и кувыркался, переворачивался, вертелся, пока все
зеленое, голубое, солнечное не закружилось в глазах обезумевшим колесом.
Тогда он лег на спину.
Мало-помалу мир встал на место. Теперь в нем была тишина и покой.
Ослепительная белизна редких кучевых облаков тоже манила, но это было
совсем не то. Внутри облаков промозгло, зябко и скучно. Облака годятся
разве что для шумной игры в прятки, когда под тобой столько белоснежных,
соблазнительных издали гротов, невесомых арок, причудливых мостов, но все
это зыбко, изменчиво, и нужен точный расчет, чтобы туманное укрытие вдруг
не растаяло в самый неподходящий момент. Да, играть там в прятки - это
здорово! И еще отыскивать радуги. Радуг там, конечно, много, но надо найти
великолепную, такую, чтобы все признали, - лучше нет.
А ведь он когда-то боялся летать. Судорожно хватался в воздухе за
отцовскую руку. Смешно! Глупый он был тогда. И год назад, если вспомнить,
тоже был еще глупый - мечтал пролететь сквозь радугу. Теперь-то он
понимает, что такое радуга. "Каждый охотник желает знать, где сидит
фазан". Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой, синий, фиолетовый
спектр, а все вместе - белый свет! Ну еще там ультрафиолетовый,
инфракрасный... Очень даже все просто.
Прежняя поза ему надоела, он повернулся на бок. Так он лежал некоторое
время между небом и землей, пока не захотелось новых действий.
Тут он увидел парящую вдали птицу. Птица в воздухе что кузнечики на
лугу; он давно уже, как подрос, не обращал на них особого внимания, разве
что, притаившись за опушкой, с криком врывался в стаю горластых ворон.
Поступок, за которым дома следовало внеурочное мытье (вороны пачкались
очень метко), сопровождаемое огорченными попреками: "Ведь говорили же тебе
- не беспокой птиц; тебя бы вот так кто-нибудь напугал, каково?" Взрослые
любят все усложнять, и если всегда их слушать, то и пальцем не шевельнешь.
Они вот никогда не врываются в вороньи стаи и не знают, какая это потеха.
И еще неизвестно, кто тут кого должен бояться, - дружная стая разозленных
ворон и поцарапать может... Тут ему видней, потому что в детстве ни папа,
ни мама не летали по воздуху - антигравитаторов тогда не было. Даже
представить трудно, как это они без них обходились.
Одинокая птица не представляла особого интереса, но, приглядевшись,
мальчик внезапно насторожился. Уж слишком величественно парила птица!
Такой размах крыльев мог быть только... Ну конечно же, это орел! Орел!
Уиу-у! Тело мальчика ввинтилось в ставший упругим воздух. Расстояние до
орла сокращалось, но тот все так же лениво парил, нисколько не шевеля
крылом. Орел был могуч и, видимо, стар; его царственный вид взбудоражил
мальчика. Среди перьев хвоста виднелось несколько белых, и у мальчика даже
слюнки потекли при мысли, что трофеем охоты может стать НАСТОЯЩЕЕ ОРЛИНОЕ
перо. У всех ребят для игры в индейцев перья синтетические, а у него будет
добытое им самим настоящее!
Крылья орла наконец дрогнули. Он уже не парил, а летел прочь от
преследователя. Но и удирал он как-то надменно-снисходительно.
Мальчик не думал об опасности, об изогнутом крепком клюве и острых
когтях, которым он мог противопоставить лишь скорость своего "Икара". До
сих пор орел был символом, персонажем мультфильма, иллюстрацией в книге, а
тут он был живой, настоящий и, как подобает орлу, царственный. Такую
добычу нельзя было упустить.
Ветер стал тугим, воздух обтекал, как вода, из глаз потекли слезы, но
на шлеме были очки, и мальчик поспешно опустил их. Однако - вот беда! -
расстояние почти не сокращалось.
БЫСТРЕЕ!
Греющая, если холодно, термоодежда плотно облегала тело, но ветер уже и
ее вспарывал, выдувая тепло. Руки коченели, но кто обращает внимание на
такие мелочи, когда идет охота?
Крылья орла мерно и сильно били воздух. Но расстояние сокращалось!
Лицо жгло, ветер ревел в ушах, дыхание закладывало. Только бы достать!
Орел казался мощным автоматом, так ровен, быстр и бесстрастен был его
полет.
И все-таки мальчик нагонял его.
Теряя величие, а заодно и сходство с машиной, орел метнулся в сторону,
вниз... (Мальчик повторил маневр, не потеряв ни миллиметра).
Соревнование шло не на равных, потому что орел тратил свои силы, а
мальчик нет. Но мальчику, чье тело превозмогало давящую нагрузку воздуха,
казалось, что это он сам летит, сам борется и сам побеждает. Вот уж
преследование так преследование!
Еще немного расстояния выиграно, еще немного...
Орел вдруг круто нырнул, и несколько сантиметров оказались потерянными,
потому что длинное тело мальчика не смогло описать столь же крутую дугу.
Уходит, уходит же!..
Но нет, мощь аппарата превозмогла силу орла. Хвоста уже можно было
коснуться пальцами... Но окоченевшие, сжатые в кулак пальцы плохо
повиновались мальчику. Он чуть не заревел от разочарования, потянулся так,
что в глазах потемнело. И кончик заветного пера очутился в негнущихся
пальцах...
Что-то непонятное произошло, едва он дернул перо. Тело орла странно
перекосилось, смялось в нелепый комок и пронеслось над ногами мальчика.
Он лихорадочно затормозил, не понимая, отчего орел падает, отчего
крутится его тело и под нелепым углом встает то одно крыло, то другое.
Тишина смолкшего ветра оглушила. Ставшее каким-то мохнатым, тело орла
продолжало падать, то планируя, то резко проваливаясь. Ничего не понимая,
мальчик ринулся вслед за уходящей добычей.
Но орел упал раньше. Машинально приняв позу посадки - ноги полусогнуты,
руки прижаты, - мальчик спустился неподалеку. Ослабевшие мускулы плохо
смягчили толчок, он завалился на спину, но тотчас вскочил и в смятении
кинулся к орлу.
Одно орлиное крыло лежало великолепно распластанным, другое
неестественно топорщилось, как сломанное. Не было в орле уже ничего
царственного, ничего от бесстрастия могучего воздушного автомата, ничего
от загнанного, но даже в панике величавого существа. Был смятый, неопрятно
взъерошенный труп. Полузатянутый белком глаз мутно смотрел в небо.
Мальчик, еще не веря, что орел мертв, с усилием глотнул воздух.
Ведь он не хотел ничего такого. Как же так? Вот это, то, что он видит,
и есть смерть? Настолько хрупка жизнь - и его, значит, тоже? Но это же
несправедливо, несправедливо!!!
Мальчик едва сдержал крик и оглянулся, как бы ища поддержки. Зеленела
на ярком солнце трава, в воздухе реяли бабочки, и была во всем этом такая
пустота, такая неумолимость нового, открывшегося ему порядка, что мальчик
похолодел от ужаса.
Потом все облегчили слезы, которые он пытался сдержать и не мог, они
мучительно текли, заволакивая мир. Он хотел бежать, немедленно бежать к
маме, папе, любому человеку, лишь бы не оставаться в одиночестве. Но
что-то удержало его на месте.
Он знал причину. На ближнем пригорке в обрыве золотился песок, там
можно было вырыть могилу. Он пошел туда, вытирая слезы.
И тут он заметил, что до сих пор сжимает в руке перо. Он разжал кулак.
На ладони лежало измызганное, серое от пыли перо, которое там, в вышине,
казалось ему таким желанным и белым.
Дмитрий Биленкин.
Долгое ожидание
Авт.сб. "Ночь контрабандой".
OCR spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
21 сентября 2073 года
То, что Гаранин держал в руке, было камнем с отпечатком травинки на
шероховатой поверхности, а вовсе не черепом. Но человек в скафандре,
подобно Гамлету, мог прошептать:
- Бедный Йорик...
Только это относилось к целой планете.
Ее, крохотную песчинку в необъятном пространстве, семнадцать суток
назад засекли корабельные локаторы. Возникни по курсу трехголовый змей, он
бы едва ли удивил больше. Не потому даже, что встретилась планета земного
типа, а потому, что она была одиночкой. Одиночкой, сиротой, чего по теории
быть не могло, поскольку планеты возникают со звездами и сопровождают их
до конца.
Только что окрестный вид казался Гаранину угрюмым и не более того.
Мрак, в котором пятнами проступали бывшие некогда водой и воздухом
сугробы, прятал скалы, и лишь зубчатая кромка гор на горизонте выдавалась
среди немигающих звезд. Здесь было все, что так ненавистно человеку в
природе, - мрак, неподвижность, смерть. Дрожащий свет фонаря выхватывал то
остекленевший скол льда, то черную россыпь камней, то членистый
манипулятор роющего автомата, который, отдав образец, замер в ожидании
приказа, точно надломленная лапа стального насекомого.
Человек забыл о нем. За те секунды, пока до Гаранина дошло, что именно
держит его рука, ничто не изменилось, да и не могло измениться вокруг.
Мертвый мир - мертвее не бывает! - таким и остался. Только он оказался еще
и склепом, в котором лежал прах всего, что двигалось, росло, дышало, было
жизнью, а может, и разумом.
Камень с отпечатком - для непосвященного просто камень. Иное он для
ученого.
Гаранин стал медленно подниматься с колен. Перед его взглядом был
равнодушный свод черно-звездного неба. И вдруг привычная бесконечность
звезд потрясла Гаранина.
Напрасно логика твердила, что не произошло ровным счетом ничего
особенного. Смертны не только люди, но и планеты. Да, отвлеченное знание
впервые стало явью. Ну и что? Однако сердце не унималось. Оно стучало в
холодном ужасе, как это бывает в те минуты, когда человек с беспощадной
ясностью осознает, что он не вечен. Вокруг стыла тишина бесконечной ночи.
- Пуск! - эту поспешную команду Гаранин кинул самому себе, словно
спасательный круг.
Роющий автомат ожил, задвигался, слабо блеснувшее щупальце погрузилось
в россыпь камней, и сквозь подошвы скафандра Гаранину передалась дрожь
почвы, в которую энергично вгрызалось сильное тело машины.
Движение машины отрезвило и согрело Гаранина. Не стало могильной
тишины, рядом бурлила покорная человеку мощь, все сразу обрело смысл,
вернулось на свои места, и в Гаранине шевельнулось похожее на
благодарность чувство.
Полчаса спустя, уже в ракете, которая мчала его к кораблю, он
недоуменно перебирал в памяти те минуты, когда ему так внезапно изменила
закалка исследователя. Отчего, почему? С ним лично ничего не случилось. И
с человечеством тоже. Ничего. А волноваться из-за чужой, неведомой и
погибшей жизни - с какой стати?
Но самого себя было не так-то легко обмануть.
На корабле Гаранина, как никогда прежде, обрадовал яркий свет ламп,
звук шагов, чашечка кофе, которую он с наслаждением выпил. И он знал
почему.
9 июля 2104 года
Только календарь напоминал Арсу, какое сегодня число и какой год.
Планета, где ничего не происходит, не нуждается в отсчете времени.
Арс взял лабораторный журнал, но так и не сделал запись. Немигающим
взглядом он смотрел на стеллажи с образцами; с некоторых пор он чувствовал
себя такой же окаменелостью.
Тридцать один год назад Гаранин наткнулся здесь на след жизни. Четверть
века назад здесь был основан стационар. Теперь дела шли вяло и скучно. Ход
здешней эволюции давно выяснен, а уточнять частности можно столько,
сколько существует эта планета. То, что станцию не прикрыли, пожалуй,
можно объяснить человеческим самолюбием и упорством. Но и упорству есть
предел, иначе оно переходит в бессмыслицу.
Арс заставил себя взяться за журнал. "...Анализ образца N_713/96
заставляет предполагать срастание спорангий в продолговатые (круглые?)
сингалии..."
И тут он явственно услышал смех Иссы. "Как поживают твои любимые
кутикулы-мантикулы?" - спрашивала она его, когда была в задиристом
настроении. Арс зажмурился, как от боли. Ее последние письма были
уклончивы и спокойны. Арс чувствовал: он теряет ее! Любовь, верность, три
года разлуки - вечная, как мир, и неизменно новая история... Можно винить
себя, можно винить ее - облегчения нет и не будет.
Арс рванулся из комнаты.
У Суэхиро был час дежурства, перед ним светился контрольный экран.
Собственно говоря, контролировать роющие автоматы не было нужды - они сами
прокладывали путь в заданном горизонте, сами брали информацию о составе
пород, вели анализ палеоусловий, в которых те возникли, и немедленно
сообщали дежурному о всех образцах, хоть чем-то отличающихся от минералов,
конкреций и прочих физико-химических образований. Но пятый номер, похоже,
стал барахлить, и Суэхиро хотел выяснить, в чем дело. Автомат шел по слою,
выше которого обрывались всякие признаки жизни; этой зоне вот уже четверть
века уделялось исключительное внимание, поскольку в ней можно было найти
ответ на самый главный вопрос.
Суэхиро, не отрываясь от наблюдений, с обычной невозмутимостью
приветствовал Арса наклоном головы.
- Выяснил что-нибудь? - стараясь казаться невозмутимым, спросил Арс.
- Пока все нормально.
- М'туа еще не вернулся?
- Нет.
Разговор оборвался. Арс сел, уныло глядя на экран, где однообразно
сменялись косые полосы песчаника. Суэхиро не умел отвлекаться от дела,
даже если оно не требовало сосредоточенности. Арс уже жалел, что пришел.
- Кстати, - сказал Суэхиро. - Час назад по внепространственной связи
пришел запрос.
- Чудовище! - Арс подскочил. - И ты до сих пор молчал?!
- Чудовище? - пожал плечами Суэхиро. - Я молчал - ты не знал; я знал и
молчал - кому было трудней? Землю интересует наше мнение: какова
вероятность того, что станция в ближайшие годы решит поставленную перед
ней задачу?
Радость, которую он не мог побороть, даже если бы желал, охватила Арса.
- Думают о закрытии станции? - быстро спросил он.
- О сокращении объема работ и ведении их исключительно автоматами.
- Давно пора! - вырвалось у Арса.
- Ты уверен?
- Мой ответ тебе известен, - глядя в стену, сказал Арс. - Было в
древности такое занятие - искать чашу Грааля. Мы занимаемся тем же самым.
- Твой ответ - еще не наш ответ, - спокойно возразил Суэхиро.
Оба замолчали.
Открытие планеты-одиночки поставило два главных вопроса. Если на первый
удалось найти приемлемый ответ, то в этом не было заслуги станции. Просто
в 2091 году был открыт закон Морра, и тогда стало ясно, что в
исключительных случаях внутризвездные процессы могут войти в режим
нуль-замыкания. Неизбежный при этом сброс поля тяготения высвобождает
планеты, и они рассеиваются, как семена одуванчиков на ветру. А вот на
второй вопрос могла ответить лишь станция.
Могла ли? Останки фауны свидетельствовали, что обитавшие здесь накануне
катастрофы существа прогрессивной ветви эволюции обладали высокоразвитой
нервной системой. Разум был готов возникнуть, а быть может, и возник.
Но с тех пор прошло миллиард лет.
Миллиард лет - это непредставимо. Земная жизнь освоила сушу, заполнила
ее земноводными, рептилиями, млекопитающими, вознесла и погубила
динозавров, от пещер вывела человека к звездам - все эти великие события
уложились в треть миллиардолетия. Всего в одну треть!
Какие следы, какой цивилизации могли уцелеть? На Земле куда легче найти
хрупкую раковину аммонита, которая возникла за много миллионов лет до
человека, чем стойкое каменное рубило, хотя им пользовались лишь сотни
веков назад. Не потому, однако, что время более снисходительно к раковине.
Все поддается распаду, но природа может случайно сохранить и раковину, и
отпечаток былинки, и даже след волны, сотни миллионов лет назад набежавшей
на песок. Дело просто в количестве. Раковины слагали горные цепи, а все
изготовленные человечеством рубила едва ли составили десяток холмов. Время
беспощадно, за миллиардолетие оно губит экземпляры любой серии, если их
количество не триллион триллионов. А какая продукция какой цивилизации
составит это число?
Правда, с поверхности планета была мертва, а где нет движения, там нет
и разрушения. Мертва-то мертва, да не совсем: внутренние силы продолжали
сминать и плавить оболочку. И это как-никак длилось миллиард лет...
Пропел сигнал, возвещая о том, что в шлюз вошел вездеход.
Арс вздрогнул.
- М'туа, - сказал он. - Третий и решающий голос.
- Подожди, - сказал Суэхиро. - Кажется, я понял, почему барахлит
автомат. Похоже, нам придется отозвать его на поверхность и
отремонтировать. Вот посмотри...
Арс пожал плечами и подошел к экрану. На станции продолжался будничный
рабочий день.
7 января 2105 года
Впервые за все эти годы М'туа брел просто так. Не то чтобы он никогда
не ходил по этой планете пешком; ходил, но редко и с целью, а так все
ездил. Просто невероятно, насколько в нем изменилась психология масаев,
которые так долго и так упорно чуждались техники.
Сейчас цели не было, и М'туа чувствовал себя несколько странно,
пожалуй, беспокойно, словно забыл что-то. Цель исчезла с того момента,
когда они, перестроив аппараты на автоматическую разведку, принялись ждать
звездолет. Теперь они больше не были нужны планете. Вот тогда-то М'туа и
потянуло пойти проститься. Ни Арс, ни Суэхиро не разделяли его настроения:
первый мыслями был уже давно на Земле, а второй из-за свойственной ему
педантичности находил еще тысячу несделанных дел - откуда только они у
него появлялись!
Как всегда, вокруг не было ничего, кроме льда, камня и темноты. М'туа
давно научился не замечать окружающего, и потому что оно было
однообразным, и потому что оно было мрачным. Но сейчас М'туа ощущал
величие пейзажа. Оно не подавляло и не отпугивало; грусть и легкое
сожаление - вот что испытывал М'туа. Как странно, оказывается, на этой
гиблой планете осталась частичка его души!
Крак! - нога раздавила льдышку, которая некогда была... Чем? Порывом
ветра, может быть. Или капельками росы. Крак, крак! М'туа шел по погасшим
полярным сияниям, по умолкшим родникам, по окаменевшему ветру. Крак, крак!
Вот так, вот так. Человеку надоело, и он ушел, два голоса против трех.
Нет, не надоело ему, М'туа, не надоело. Дальнейшее пребывание человека не
рационально, что надо, доделают роботы, вот и все. Планете и так отдано
много человеческих жизней.
Много? Жизней? Разумеется. Исследования поглотили сотни человеко-лет, и
если их поделить на длительность человеческой жизни, все так и получится.
М'туа свернул к каменной гряде, чтобы больше не ступать по льду,
который некогда был водой и воздухом. Луч фонаря бросал перед ним
колеблющийся овал света. Овал существовал как бы сам по себе, поскольку в
вакууме луч ничем не выдавал свой путь от источника. Падая на камни, он
высекал тусклые искры - это в них поблескивали листочки слюды. Бесцветная,
серая игра блесток, но М'туа ею залюбовался, потому что в ней была
непредвиденность; отсвет вспыхивал внезапно, как крошечный глаз пугливого
зверька.
Сначала все искорки казались одинаковыми, но вскоре М'туа убедился, что
это далеко не так: одни были ярче, другие темней, некоторые чешуйки
посылали золотистый отблеск, порой в них мелькал зеленоватый оттенок. "Я
же этого никогда не видел, - подумал М'туа. - Забавно..."
Какой-то кристаллик послал чуть радужный, как от алмаза, лучик. А, это
кварц, сказал себе М'туа и наклонился, чтобы удостовериться. Он выковырял
из почвы крохотный прозрачный обломок и, сразу потеряв к нему интерес, тут
же отбросил. Эка невидаль - кварц! И когда тот уже исчез в темноте, до
сознания М'туа дошло впечатление, что осколок имеет необычный для кварца
излом.
М'туа бросился вслед за осколком, но проклятый камешек исчез, будто его
и не было. М'туа опустился на четвереньки, лихорадочно шаря лучом по
поверхности. На мгновение он устыдился своей горячности, для которой не
было веских оснований, но человек так устроен, что если он потерял
какой-то пустяк и взялся за розыск, то уж не отступится. Поползав, М'туа
наконец нашел то, что искал.
Когда осколок лег на ладонь и М'туа вгляделся в него, сердце дало
перебой. М'туа выхватил анализатор, но еще до анализа, до определения он
знал, что на его ладони лежит сокровище, которому нет цены, - осколок
обыкновенного стекла.
Из воспоминаний М'туа
"Когда анализатор подтвердил, что это стекло, я пустился в пляс.
Вероятно, это было удивительное зрелище, потому что, насколько помню, ноги
сами собой исполняли какой-то полузабытый танец моих африканских предков.
И в этом, между прочим, был свой смысл.
Я был окрылен находкой, восхищен силой человеческого предвидения. Ведь
теория с самого начала указывала, что именно осколки стекла могли
оказаться теми "изделиями" цивилизации, которые в силу своей
физико-химической стойкости и массовости имели шанс сохраниться в ощутимых
количествах. Но я хочу обратить внимание на другое. Я кинулся за
отброшенным было осколком, потому что я один из тех немногих людей,
которые видели, как бьется и рассыпается стекло. Любому человеку
попадались осколки стекла, но кто помнит хрупкий стакан и хрупкое
стеклянное окно? Бьющееся стекло вышло из употребления столетие назад, и
лишь в глухой деревушке, где я родился, в доме деда случайно сохранилось
обычное оконное стекло, которое я однажды и прикончил неловким ударом
мяча. Мне не так запомнилась последовавшая выволочка, как то ошеломление,
которое я испытал при виде сыплющихся осколков. Это было поразительное,
незабываемое зрелище! Оно мелькнуло передо мной там, на планете..."
23 мая 2112 года
Чуть слышно посвистывал старинный фарфоровый чайник. За раскрытым
проемом стены лежал дремлющий сад. Смутно белели осыпанные цветом вишни.
Спокойствие рассвета, чашечка душистого чая в ладонях - что еще надо для
счастья сосредоточенной работы ума?
На столе перед Барфом лежали доставленные с той планеты стеклянные
шарики. На первом кое-где уцелели бороздки; шарик был оплетен ими, как
глобус меридианами. На тусклой и щербатой поверхности второго бороздки не
сохранились. Тем не менее шарики были тождественными. На обоих резьба
имела прокраску, так что каждая бороздка одновременно являлась кромкой
цветовой плоскости, и уничтожить рисунок "меридианов" можно было лишь
вместе с шариками. Столь же неистребимыми были три пятнышка на поверхности
каждого из шариков.
Способ прокраски свидетельствовал о высокой технологии. Ничтожная
присадка редкоземельных элементов, та или иная доза радиации - и стекло
окрашено навеки. Просто, быстро, эффективно!
Барф знал, что шарики побывали уже у многих экспертов. Чтобы мнение
одного не влияло на мнение остальных, заключения пока сохранялись в тайне.
Но Барф догадывался, каковы они. Задача не требовала гениальной интуиции.
Совсем наоборот! И это был многозначительный факт.
Что дали многолетние напряженные раскопки после находки М'туа? Четыре
осколка стекла, три осколка керамики; одно кремниевое рубило; какой-то
обломок стержня (форма стержня сохранилась, но металл оказался замещенным
пиритом). И два вот этих шарика.
Получалось, что шарики были массовым изделием. Мало того, при их
изготовлении было сделано все, чтобы рисунок оказался долговечным. Правда,
стекло - материал не из самых надежных; зато выпуск таких шариков не
ограничен запасами сырья и сложностью технологии.
Вывод? Скорей не вывод, а предположение: цивилизация знала, что ее
ждет, и последним ее усилием был выпуск вот этих шариков. Схем, в которых
отмечены места каких-то хранилищ.
Вот именно: хранилищ. Барф зажмурился, как от яркого света. Когда все
гибнет и жизнь обречена, что еще можно сделать? Защитить, сохранить, во
что бы то ни стало передать свое духовное "я". Неважно кому, неважно как -
лишь бы не исчезнуть совсем. Навсегда! Ибо страшнее нет ничего.
Какое упорство, какое самообладание! И какая вера... Вера в то, что
жизнь, разум бессмертны во вселенной, а значит, наследники будут и придут.
"Мы пришли, - подумал Барф. - Через миллиард лет..."
Остается проверить гипотезу. "Меридианы" на шариках - это, конечно,
совсем не меридианы. Те, погибшие, конечно, знали, что географические
полюсы перемещаются и не годятся в качестве ориентиров (иначе бы они дали
еще сеть параллелей). Чем тогда могут быть точки, к которым сходятся дуги?
Магнитными полюсами, вот чем. Они еще менее постоянны, чем полюсы
географические, зато породы той эпохи, когда произошла катастрофа, хранят
тогдашнюю сетку магнитного поля. Может пройти сколько угодно лет, но разум
обязательно найдет ее следы; найдет и восстановит положение древних
магнитных полюсов. Любой разум, когда бы и где бы он ни возник.
Барфу стало жарко при мысли, что он, человек, спустя миллиард лет
думает в унисон с теми, неведомыми.
Надежен ли, однако, данный ими ориентир? "Пятнышки" обозначают тот
район, где находятся предполагаемые хранилища. Но, во-первых, блоки
литосферы перемещаются, сейчас они находятся не там, где были миллиард лет
назад. Во-вторых, каждое "пятнышко" на шарике - это сотни тысяч квадратных
километров в натуре. Проследить дрейф блоков, конечно, можно; не так уж
трудно установить, куда они переместились за миллиард лет. Все равно
остается нерешенной вторая проблема. Значит, вся эта гипотеза - мираж?
На вид "пятнышки" казались одноцветными. Барф потянулся к конверту с
микроснимками, чтобы проверить, так ли это на самом деле. Но остановился.
Думать по подсказке - невелика честь.
На микроснимках должна, обязана выявиться карта.
Чего? Бессмысленно искать общее между тем, что было миллиард лет назад,
и тем, что есть. Не осталось на планете ни прежних гор, ни материков,
ничто не может совпасть.
Разве? Глупо строить хранилище у подножия вулкана. Те, погибшие,
возвели их там, где планета спокойна - всегда спокойна. Относительно,
конечно. Такие места есть на всех планетах земного типа. Скандинавский,
Канадский гранитные щиты возникли на Земле три-четыре миллиарда лет назад.
С тех пор образовавшие их породы почти не перемещались относительно друг
друга. Следовательно...
Остается провести ключевой опыт.
Барф достал с полки и разложил на столе геологические карты тех
кристаллических щитов, которые были выявлены на планете. Щитов было три.
Уже не сомневаясь в результате, Барф положил рядом микроснимки. Так и
есть! Схемы на микроснимках в общих чертах совпадали с тем, что изображали
геологические карты.
Барф не мог отвести взгляда. Он ждал этого, он предвидел, и все равно
это было чудо. Письмо, дошедшее через миллиард лет! Письмо, отправленное в
никуда и нашедшее адресата! Ибо оно было написано на том единственном
языке, который понятен любому разумному существу, пусть даже оно родилось
под звездами другой галактики. Все могло не совпасть: физический облик,
традиции, восприятие. Но границу между породами разного возраста все
проведут одинаково, иначе и быть не может.
На всех трех микроснимках четко выделялась взятая в концентрические
окружности точка. Выделялась, как яблочко на мишени. Оставалось лишь
нацелить туда технику.
За деревьями уже встало солнце, его теплые лучи перебрались на стол. "А
ведь все это они предвидели, - подумал Барф. - Все наши поступки были
предопределены. Нас направляют те, кого уже миллиард лет нет в живых...
Они знали, что кто-нибудь когда-нибудь высадится на их планету. И с этого
момента все пойдет так, как ими было задумано".
11 октября 2116 года
"Все безнадежно, - подумал Гаранин. - Все".
Третье и последнее убежище тех. В ярком свете ламп - полузасыпанные
камеры, хаос щебня и глыб. И пыль под ногами.
Ноющая боль в сердце. Семьдесят лет, конечно, не дряхлость, но лететь
сюда не следовало. Ему не следовало. Тот далекий Гаранин, с находки
которого началась эта эпопея, теперешнему Гаранину представлялся
мальчишкой. И надо же - сорвался, полетел... Зачем?
Камень, камень, тупые, равнодушные ко всему глыбы камня. И тишина. Как
тогда, в дни молодости.
Не следовало ему прилетать.
Спутники молчат. Быть может, они полагают, что в его, Гаранина,
размышлениях зреет вывод, который воскресит надежды?
Жаль, если они так думают.
Последнее и самое сохранное убежище. Те знали, что наследники будут и
придут. Они сделали все, что могли. Но прошел миллиард лет.
Что здесь было? Крепления, своды из сверхстойких материалов, приборы,
саркофаги, информатеки, изделия, росписи, модели? Пыль, вот что от них
осталось. Миллиард лет...
Все было напрасно.
За спиной тихонько вздохнули.
- Да? - не оборачиваясь, спросил Гаранин.
- Даже стекляшек нет...
Гаранин кивнул. Даже стекляшек! Глупо, глупо...
Настроение человека, ход его мыслей подобен прихотливому маятнику. Он
может задержаться в крайней точке, но замереть в ней - никогда. Все
осталось прежним. Так же неподвижно стоял Гаранин и его спутники, вокруг
был тот же камень, и так же безжизненно ярко светили лампы. И прежней была
тишина, которая воцарилась здесь миллиард лет назад и стала как бы
осязаемой. Но было произнесено слово. Одно только слово - и оно увело
Гаранина с того логического пути, который был проторен прежними находками
и который теперь завел в тупик.
Глупо! Но разве те были дураками?
Гаранин прижал руку к сердцу.
- Вам плохо? - раздался встревоженный голос.
- Наоборот! - воскликнул Гаранин. - Сядем!
Все изумленно повиновались. Гаранин обвел взглядом недоумевающие лица,
и ему захотелось смеяться - над своими страхами, над своей тупостью.
Счастливей сейчас никого не было, ибо догадка, которая его осенила, сразу,
вдруг, будто ему шепнул кто-то, стала уверенностью.
- Давайте кое-что сообразим, - тихо проговорил он. - Что мы ищем? Да,
что мы ищем? Предметы, изделия, вещи? Предположить это - значит наделить
хозяев планеты психологией мумификаторов.
- Нам неизвестна их психология, - осторожно заметил кто-то.
Гаранин улыбнулся.
- В течение тысячелетий нам, людям, не был известен закон тяготения. Но
все эти тысячелетия люди действовали согласно закону тяготения, а не
вопреки ему. Какая "другая" психология тут возможна? Они знали это не хуже
нас. Мы ничего не нашли? Верно. Мы не то искали. Мы подошли с мерками
археологии, которая привыкла искать останки культуры. А разве они хотели
передать нам останки?
- Но что же? - подавшись вперед, воскликнул самый нетерпеливый из
спутников.
- Себя, - глухо ответил Гаранин.
Он тотчас почти физически ощутил разочарование, недоумение, испуг,
который охватил сидящих рядом людей.
- Себя, - повторил он твердо. - Слушайте, я не сошел с ума. Что
долговечней всего в мире? Золото, звезды, жизнь? Информация! Той
вселенной, какой она была десять и более миллиардов лет назад, нет и в
помине. А мы знаем, какой она была! Теперь зададим себе другой вопрос: что
нам, да и любому иному разуму, дороже всего? Существование человечества.
Сопоставьте одно с другим...
Гаранин вгляделся в лица и понял, что его слова нашли пока еще смутный
отклик.
- Остается один-единственный вопрос, - проговорил он быстро. - Как?
Каким способом они решили себя сохранить? Единственно возможным.
Цивилизация, которая сможет пересечь межзвездные расстояния, полагали они,
способна построить по чертежам не только здание, но и организм. Вот из
чего они исходили!
Теперь мысль дошла...
- Подождите, я не кончил! - взмахом руки Гаранин усадил всех на место.
- Итак, они должны были оставить информацию, пользуясь которой мы могли бы
восстановить их, так сказать, физически. Воссоздать, воскресить, построить
их по оставленному ими генетическому чертежу! И передать воскрешенным их
собственную культуру, полные сведения о которой находятся там же, где и
сведения о генетическом коде. Нам, неведомым, они вверили себя, свое
пробуждение, свое будущее, жизнь после смерти. Где же то, что они нам
оставили?
- Здесь! - ликующе выкрикнул кто-то.
- Здесь, - с облегчением подтвердил Гаранин. - Нет информации без
материального носителя, но сам носитель может быть сколь угодно малым -
для записи годятся атомы, частицы, любые поля... И есть носители, которые,
даже распадаясь, сохраняют запись. Помню, - добавил Гаранин с улыбкой, - в
одной книге двадцатого века меня поразило, с каким изумлением современники
восприняли факт, что осколок пластинки хранит голограмму так же хорошо,
как и сама пластинка... Необходимо всего лишь одно условие: носителей
информации должно быть бесконечно много. Времени противостоит число! Что
же здесь отвечает всем условиям? Вот это!
Гаранин нагнулся и зачерпнул горсть пыли.
Из воспоминаний Гаранина
"Даже в двух первых уничтоженных хранилищах мы находили эту "пыль". Она
была тщательнейшим образом исследована. Мы знали, что это смесь обычной
пыли, которая образуется при разрушении горных пород, и металлической. О
физико-химических свойствах металлической фракции мы узнали решительно
все. Но поскольку мы исходили из установки, что она остаток рассыпавшихся
конструкций, аппаратов и механизмов, то никто и не проверил ее на
информативность. Обычная история, которая лишний раз доказывает, что
верная идея - это зрение разума. Мне повезло. Я первый догадался, как
обстоит дело в действительности, может быть, потому, что сильней других
переживал горечь поражения. Но я не обольщаюсь. Не я, так другой додумался
бы. Поставьте человека в тупик, и он всегда отыщет выход. Если, конечно,
выход имеется..."
2 августа 2159 года
И люди услышали голос.
- Внимание, работают все видеостанции Солнечной системы! Передаем
экстренное сообщение! Сейчас в институте эмбрионотехники завершается опыт
воскрешения разумных существ другого мира. Результат будет ясен через
несколько секунд. Слушайте и ждите, слушайте и ждите!
Настала тишина, какой еще не знало человечество. На всех планетах,
какие освоил человек, всюду, куда он проник, все замерло.
Истекла первая секунда. Вторая. Третья.
И вдруг тишину прорезал крик.
Первый крик ребенка...
Дмитрий Биленкин
ДЫРА В СТЕНЕ
г=========================================================================¬
¦ сб. "Только один старт" Свердловск, Средне-Уральское, 1971, 212 с. ¦
¦ OCR and spellcheck by Andy Kay, 17 September 2001 ¦
L=========================================================================-
Надо срочно предупредить неосторожных. Необходимо! Иначе могут быть такие
последствия...
Уже светает. Сейчас я опишу случившееся. Спокойно, главное спокойно. А
черт, бумага затлела! Ну, ничего, ничего... Ладно...
Так вот. Был первый час ночи, когда это началось. Я вернулся из гостей, и
после уютной квартиры, которую только что покинул, моя берлога показалась
мне особенно неприглядной. Серый от табачного пепла стол, какой-то пух на
стульях, перегоревшая лампочка в люстре и груды книг на полу. Одна из стопок
уже зловеще изогнулась винтом, и, когда я захотел ее поправить, рассыпалась
у меня под руками, затопив свободное пространство пола.
А между тем в коридоре у меня стояли две пустые полки, купленные третьего
дня. На них поместились бы все книжные груды, но для этого полки надо было
повесить. А стены имели то отвратительное свойство, что их не брал ни один
гвоздь. Требовалась электродрель, чтобы просверлить отверстие. Электродрель
надо было искать, выпрашивать...
Стоя посреди комнаты и засунув руки в карманы, я с такой ненавистью
посмотрел на стены, будто они были причиной беспорядка. В кои-то веки
возникло желание покончить с хаосом и - на тебе! - нечем просверлить
какое-то дурацкое отверстие. С яростной отчетливостью я даже представил, как
в стене появляется дырка, как...
В стене появилась дырка. Точь-в-точь там, где я ее наметил.
Поначалу я нисколько не удивился: просто не поверил. Я подошел, пощупал
отверстие, зачем-то подул в него. Оттуда вылетела цементная пыль и
запорошила мне глаз.
Это меня убедило в несомненности факта. Еще меня поразила ночная тишина в
квартире. Уж очень она не вязалась с тем, что произошло.
Я сходил на кухню, выпил воды. Помню точно, что я дождался, пока сбежит
теплая вода, и лишь тогда подставил стакан.
Потом я вернулся, сел и задумался. Если зрение и осязание мне не лгали (а
с чего бы им лгать?), то получалось, что усилием воли я просверлил в
бетонной стене отверстие. Это надо было обмозговать.
Мысль о чуде я отбросил сразу. Для какого-нибудь современника Пушкина
было бы естественно онеметь при виде обыкновенной электрической лампочки, но
мы-то люди закаленные по части новшеств. Достаточно побывать на опытном
заводе, где я работаю. Инженер прошлого века трижды перекрестился бы при
виде стальных заготовок, плывущих по конвейеру и на глазах меняющих форму,
словно их обминает незримая рука. Это называется магнитной штамповкой, скоро
мы внедрим ее в промышленность повсеместно.
Или - тоже потрясающее зрелище! - зонная плавка токами высокой частоты в
магнитной бутыли. Ни на что не опираясь, ничего не касаясь, висит кусочек
металла, медленно наливается жаром, пока не засияет ярчайшей звездой.
Непосвященных это впечатляет. Только вид наших прозаических физиономий гонит
из их сознания мысль о чуде.
Просто люди привыкли к тому, что в повседневной жизни всякое действие
осуществляется вполне осязаемым и вполне весомым орудием. К незримым
действиям и невещественным предметам у нас такой привычки нет. А жаль.
Как-то на досуге мы у себя в конструкторском спроектировали кресло-качалку,
сотканную из полей. Очень своеобразное ощущение: сидишь... ни на чем.
Жестковато, правда, получилось, и кожу немного жгло. Что поделаешь - первый
шаг! А вообще у такой мебели, по-моему, большое будущее. Впрочем, тут я могу
быть необъективным.
М-да... Не потребовалось, как видите, особых усилий, чтобы мои
размышления о дырке в стене приняли нужное направление. Человек сам по себе
- источник всевозможных полей. Если бы мы их видели, странная бы открылась
картина... Очень странная.
Итак, какое-то поле, генерируемое моим организмом (или поля?),
непроизвольно собралось в мощный пучок и просквозило стену. Какое поле, без
приборов не выяснишь, а посему над этим и думать пока нечего.
Когда я добрался до этого пункта размышлений, меня обескуражила мощность,
развитая моим скромным телом. Вроде бы у организма не должно быть таких
энергетических ресурсов...
Я встал и с помощью разогнутой скрепки измерил глубину отверстия. Глубина
была приличной: гвоздь держался бы надежно.
"Что за нелепость? - сказал я себе. - Откуда я взял, что подобное усилие
должно сопровождаться колоссальным расходом энергии? Электродрель просверлит
стену самое большое за две-три минуты. Сколько за это время она потребит
энергии? Пустяк - ясно и без расчетов".
Я успокоился и посмотрел на дыру уже с меньшим уважением. Оставалась
последняя заковыка. Человек, как известно, не обладает способностью вот так,
ни с того ни с сего, взять и просверлить стену. Даже булавку он не может
передвинуть взглядом. Не рассчитан он на это. Отчего же я вдруг...
Но ведь существуют катализаторы, чье присутствие самые смирные процессы
заставляет идти в галоп. К человеку это не относится? Как бы не так! Слабая
женщина в неистовстве рвет стальные оковы - это что, нормально? А подобные
случаи хорошо известны науке. Вот и догадайся заранее, какие сокровенные
процессы могут идти в человеческом организме, а какие нет.
Я пощупал пульс. Он слегка частил. Очень хотелось закурить, но я не
закурил: в такой ситуации лучше воздержаться от введения в организм чего бы
то ни было.
С некоторой опаской я посмотрел на свое тело, словно в нем дремала
взведенная мина. Что же я такого съел или выпил, отчего во мне взыграли
таинственные силы? Обед был стандартным, столовским - с него не взыграешь. В
гостях я ограничился тремя или четырьмя рюмками "Мукузани", съел какой-то
антрекот или что-то в этом роде. Антрекот я запивал минеральной водой.
Бутылка, помнится, была без этикетки. Последнее обстоятельство наводило на
размышления. Горько-соленая дрянь без этикетки; она могла содержать какие-то
сногсшибательные комплексные соединения.
После нее и "Мукузани" я, вроде бы, ничего не пил и не ел. Хотя... Вот
память! Поднимаясь в лифте, я машинально нащупал в кармане пальто плоскую
коробочку... Да, да, ту самую, с этим новым витамином Ж, который мне недавно
прописали в поликлинике для поднятия тонуса. Пару таблеток я проглотил там
же в лифте - они приятны на вкус и хорошо освежают рот после сигареты.
Забавно. Получается уравнение, по крайней мере, с двумя неизвестными:
минеральная вода без этикетки и новый витамин. Плюс группа переменных
факторов, как-то "Мукузани", антрекот и сигареты "Шипка", чье сочетание
могло стимулировать действие искомого катализатора. Да, тут впору считать на
БСЭМ.
Оставался путь эксперимента. Что-то до сих пор удерживало меня от опытов.
Одно дело философствовать о причинах феномена - это вполне интеллектуальное
занятие. Нечто вроде разгадывания фокуса, к которому ты совершенно
непричастен. И совсем другое - сознательно спустить с цепи сидящую в тебе
неведомую силу. Даже если ты подвел под нее теоретическую базу.
А база неплоха, что и говорить. Не люблю испуганно округленных глаз при
разговорах о подобных вот штучках. Сами-то разговоры нужны: такой уж нынче
век, что наука то и дело бросает в жизнь одно невероятное за другим. То
антимир, то сигналы из космоса, то еще что-нибудь! Без противошоковой
прививки трудно обойтись, а подобные разговоры как раз и могут быть такой
прививкой. Если они, разумеется, ведутся без придыханий, без экивоков в
сторону таинственного и без душка сенсационности. Мы окружены непознанным,
мы всегда были окружены непознанным, пора привыкнуть, что оно врывается к
нам в дом без звонка.
Все же я не сразу решился на опыт... Знаете, пустая комната, ночь. Я
вышел в коридор и зажег свет даже в уборной. Не знаю зачем.
Вернувшись, я напряженно посмотрел на стену и пожелал дырке появиться.
Она не появилась.
Это меня рассердило. Меня всегда сердит неудавшийся эксперимент. Я уже с
ненавистью посмотрел на стену, мысленно пронзая ее.
Помогло. Правда, отверстие получилось неглубоким, и из него пошла пыль,
почему-то розовая.
Так... Не выдержав, я закурил, но не заметил этого. Теперь я попробовал
расколоть стакан. Со стаканом вышла осечка. То ли я устал, то ли действие
катализатора ослабело, то ли подсознательно я щадил полезный предмет, а
только стакан оставался целым и невредимым, как я ни напрягался.
Дырки тоже перестали получаться.
Ну и шут с ними! Пора было переходить к следующей стадии эксперимента.
Достать загадочной минеральной воды я не мог, но витаминные таблетки были в
моем распоряжении. Я проглотил парочку и мрачно воззрился на стакан.
Он с треском раскололся.
Я почувствовал, как за моей спиной взмокла обшивка кресла. Мысли пошли
вразброд, и в голове завертелся мотивчик песенки о беззаботных медведях.
В интересах науки следовало, конечно, замерить физиологические параметры
моего организма. Никаких приборов, кроме термометра, у меня не было, и я
сунул его под мышку. И тут меня с запозданием посетило ужасное предположение!
Я схватил коробочку и прочел надпись: "Витамин Ж играет роль
биокатализатора в процессах обмена веществ в нервных тканях". Сбоку шла
другая надпись:
"Держать в сухом и прохладном месте".
Как безобидно! До сих пор моя мысль привычно работала в
научно-технической плоскости. В вопросах морали, этики, психологии я не
очень грамотен, знаю это и потому предпочитаю не рассуждать на столь
отвлеченные темы. Но тут...
Витамин был новинкой. Конечно, его испытывали перед тем как пустить в
производство и, видимо, все было в порядке, - но какие-то особенности моего
организма привели к неожиданному эффекту. Витамин только что поступил в
продажу. Им пользуются, вероятно, уже тысячи людей. Если он так же действует
и на некоторых других...
Предупредить! Бывают мгновения, когда при взгляде на ненавистного
человека мы готовы его испепелить. Теперь это может осуществиться буквально!
Взгляд, который входит в тело врага, как нож...
Забыв о термометре, который, естественно, скользнул вниз, я кинулся к
телефону. Тогда, в аптеке, я столкнулся с Новосильцевым. Он тоже брал
витамин, мы еще посмеялись над этим совпадением и дружно посетовали на
состояние наших нервов. Если и у него тоже... Скорей, скорей!
Телефон Новосильцева долго не отвечал, наконец мужской голос нелюбезно
осведомился, кому это он потребовался в третьем часу ночи.
- Коля, - выпалил я без предисловий, - у тебя еще остался витамин Ж?
- Остроумней ты не...
- Да или нет?!
- Да. Но послушай...
- Молчи! Немедленно сделай то, что я тебе скажу. Проглоти две таблетки
витамина.
Было, очевидно, в моем тоне что-то, заставившее Новосильцева повиноваться
беспрекословно. Когда он через несколько секунд снова взял трубку, я не дал
ему передышки.
- Выпил? Прекрасно. Теперь сделай так. Посмотри на стену и вообрази, что
тебе позарез необходима дыра в ней... Ничего я не сошел с ума! Коленька, ну,
сосредоточься, и ярости, ярости побольше! Умоляю...
Новосильцев возмущенно пыхтел и сопел. Я отчетливо представил, как он,
полуголый, стоит перед аппаратом и с ненавистью глядит на телефон.
И вдруг...
Телефонный аппарат медленно-медленно задымился. На мгновение вскинулся и
тут же опал коптящий язычок пламени. Пластмасса точно закипела; из
пузырящегося, оплывшего футляра глянуло крошево металлических деталек и
зловонно тлеющих проводков.
Все было кончено: Новосильцев испепелил мой телефон.
Придушив тлеющий ворох одеялом, я распахнул окна, чтобы избавиться от
удушливых клубов. Пальцы дрожали так сильно, что я едва смог закурить. Но
медлить было нельзя. Надо срочно остановить продажу препарата! Срочно
предупредить тех, кто уже приобрел таблетки!
Рассвет застал меня за исписанными листами бумаги. Только бы успеть в
утренний выпуск газеты. Только бы не задымилась медлительная авторучка.
Спокойно, главное - спокойно...
Дмитрий БИЛЕНКИН
ЕСЛИ ЗНАТЬ
Дан Ропет Арм, двузвездный генерал, широко расставив крепкие ноги,
стоял перед картой мира. Твердая воля, везение счастливчика, талант и
жестокое честолюбие смотрели на крошечную страну, видя красные стрелы
ударов, нацеленные в ее маленькое сердце.
Его план был прекрасен, и потому генерала не беспокоило совещание
девятью этажами выше. Высокое совещание в буквальном и переносном смысле,
и оно решит так, как должно решить. В планируемой кампании был немалый
риск ввязаться в затяжную воину партизанских стычек. Риск отпугивал
бездарных соперников, зато генералу он давал сказочный шанс выдвинуться.
Он победит за неделю, будьте спокойны, если, конечно, план примут и
его назначат командующим.
Назначат. Иначе бы эта лиса, начальник объединенного штаба, не
намекал насчет выпивки сегодня вечером. Впрочем, здесь не надо быть
пророком. Стратеги одобрили выбор и руководители генштаба тоже, а
политикам все равно лучшего человека, чем он, не найти. Генерал Дан Арм -
главнокомандующий. Красиво звучит, черт возьми!
На столике вкрадчиво мурлыкнул телефон. Генерал круто повернулся
через плечо. Свет люминесцентных ламп холодно замерцал на серебристых
звездочках погон.
- Генерал Дан Арм слушает!
- Говорит начальник объединенного штаба. Министр приказывает вам...
"Явиться на совещание", - Дан Арм предвосхитил окончание фразы и
плотней прижал трубку к уху.
- Явиться к генералу Локку. Поскольку совещанием вы подчинены ему на
время операции, он хочет выслушать ваши соображения немедленно.
- Слушаюсь! - машинально ответил Дан Арм.
- Старина, мне очень неприятно, - голос начальника штаба утратил
официальность, - но, как видишь, пить за твой счет мне не придется...
- Да, понимаю.
Неправда. Дан Арм еще ничего не понимал. Просто ему показалось, что в
кабинете стало душно.
- Подожди. - Смысл наконец дошел до сознания. - К кому явиться? Я не
расслышал.
- К Локку. Ну к нашему маленькому "Наполеону". Да вы не рас...
- Ясно. - Дан Арм поспешно придавил рычаг.
Невидящим взглядом он долго смотрел на телефон, словно тот обязан был
зазвонить снова и на этот раз по-настоящему.
Телефон молчал.
Локк!
Генерал дернулся, как если бы ему под нос ткнули крысу. Локк был
выскочкой уже потому, что был моложе Дан Арма на десять лет, а находился в
одном с ним чине. Локк был своенравным и потому неприятным типом. Локк был
бездарью... потому что был выскочкой и наглецом. И он - командующий! Вор,
укравший его, Дан Арма, операцию, - командующий?! Неслыханно, невероятно,
невозможно!
Дан Арм сел и сидел целых десять минут, ошеломленно переваривая
несправедливость и собираясь с мыслями. И пусть этот выскочка не
воображает, что Дан Арм тотчас побежит к нему на цыпочках!
Коридоры министерства были так длинны, что казались бесконечными.
Гофрированный алюминий потолка, серый пластик пола, глянцевая и тоже серая
окраска стен - не архитектура, а окаменевшее уныние.
Генерал прошел коридором в туалет, чтобы оглядеть себя в зеркало. Не
так плохо. Сумрачное, но спокойное лицо. Стальной блеск глаз. В уголках
губ - презрение. Не без горечи, правда. Дан Арм попробовал устранить этот
ненужный при встрече с "Наполеоном" оттенок и остался доволен результатом.
Он снова ощутил в себе тугую пружину воли. Виной всему, конечно,
интриги. Кто-то нахально протаскивает "Наполеона". Чересчур нахально -
такому внезапному повороту событий еще не было примера. Нарушение всех
традиций! Ладно, своеволие политиков оскорбит не только его. Покровитель
(или покровители?) "Наполеона", сами того не замечая, роют своему
подопечному шикарную яму. Что ж, прекрасно...
И все же обида мучительно жгла Дан Арма, когда он переступил порог
кабинета Локка и очутился перед соперником.
Кабинет генерала Локка прежде был точной копией кабинета генерала Дан
Арма. В ведомствах ревностно следили за престижем, и такие мелочи, как
размеры помещения, ширина стола, модель телефона, были признаком куда
более важным, чем это могло показаться простаку. По ним судили о весе того
или иного начальника в иерархической системе; один лишний "не по
должности" телефон мог вызвать переворот во мнениях о человеке. И генерал
Дан Арм испытал новый прилив ярости, обнаружив, что сходство его кабинета
с кабинетом Локка уже утрачено. Да еще как утрачено! В углу напротив стола
Локка возвышался массивный глобус. На его боках, словно открытые раны,
алели три огонька. Электрифицированный глобус, выделяющий "горячие точки"
земного шара! Такого не было даже у начальника генштаба. Значит,
"Наполеон" знал о своем назначении заранее?..
Сидевший за столом Локк поднял бледное одутловатое лицо и
демонстративно взглянул на часы. Дан Арм подчеркнуто не обратил внимания
на этот жест.
- Генерал, - голос Локка был неприятно бесстрастен, - вам, кажется,
известно, что на время операции вы подчинены мне?
- Известно, - сухо сказал Дан Арм. - Надеюсь, вы успели ознакомиться
с разработкой плана кампании?
Если бы слова взаправду могли источать яд, дышать воздухом кабинета
после этой фразы было бы уже нельзя.
- С вашим планом? - Локк помахал увесистой папкой. - Классический
пример формально талантливой логики.
- У вас есть лучший? - против воли в Дан Арме заговорил
профессиональный интерес.
- Сядьте, ознакомьтесь и выскажите свои соображения.
Дан Арм взял протянутые ему бумаги и пролистал их. Он ожидал увидеть
ухудшенный вариант собственного плана, ничего другого, по его мнению, быть
не могло. Но это было совсем, совсем другое. Это было черт знает что!
- Генерал, - Дан Арм встал. - Вы хотели услышать, что я думаю о вашем
плане. С удовольствием отвечу. Это авантюра.
- Обоснуйте.
- Вы намереваетесь высадить десанты на аэродромах противника и
благодаря этому закончить операцию в двадцать четыре часа. Генерал Локк,
ваши десанты будут уничтожены в двадцать четыре минуты.
- Наши десанты, генерал Дан Арм. И они не будут уничтожены.
- Достаточно познакомиться с состоянием ПВО противника...
Локк нахмурился.
- Генерал Дан Арм, вам кажется, что в жизни (а война - это жизнь)
господствует логика. Придется потратить несколько минут, чтобы разъяснить
вам это заблуждение. Вот он, ваш план. ВВС подавляет авиацию противника на
аэродромах, морская пехота после высадки рассекает пути сообщения,
вражеские силы раздроблены и скованы. На все это уходит пять дней.
Прекрасно! Но уже на второй день Совет Безопасности принимает решение о
прекращении огня, а мировое общественное мнение бьется в истерике, это
во-первых. Далее, армия противника непохожа на нашу. Ей не надо автострад
и железных дорог, чтобы рассеяться. Каждый солдат берет по автомату, и вот
леса кишат бандитами, это во-вторых. Есть и в-третьих. Гарнизон столицы
слаб, им можно пренебречь. Верно. Но пока морская пехота проводит свой
блестящий маневр, горожане организуют оборону и полицейская операция
превращается в борьбу против вооруженного народа. Вас это устраивает?
- Не умею строить доводы на произвольных допущениях. И вы не
опровергли моих сомнений насчет ПВО.
- Одно связано с другим. Сейчас страна расколота на группировки и
погружена в анархию, которая затронула и ПВО. Ситуация с точки зрения
обороны иррациональная. Значит, и мы должны прибегать к нелогичным мерам.
Ни один вражеский военный, мыслящий канонически, не допускает возможности,
что десантные самолеты сядут на их собственных посадочных площадках. Это
чушь, это бред в нормальной обстановке. А обстановка ненормальная. И
потому зенитные батареи, не без помощи наших друзей, будут молчать те
десять минут, которые нам необходимы. Дальше они могут делать все, что им
заблагорассудится: десантные танки их сметут.
А теперь помедлите секунду и взвесьте все, прежде чем отвечать мне. Я
прекрасно понимаю, как вы уязвлены моим назначением. Но я взял вас потому,
что мне нужен талантливый помощник, а лучше вас я никого не найду. Но мне
нужен преданный союзник. И если вы сейчас подавите мелкое самолюбие и
будете работать со мной рядом рука об руку, наша победа выдвинет нас
обоих. Моя и ваша победа, генерал.
- Ясно, - сказал Дан Арм. - Генерал Локк, я уже высказал вам, что
считаю предложенный план бредовым. У меня есть право, и я им воспользуюсь
- доложить свое мнение по инстанции.
Локк поднялся из-за стола. Низенький, начинающий полнеть, он едва
доставал Дан Арму до плеча. Он скрестил руки на груди, его прозрачные
глаза, казалось, смотрели сквозь генерала, да так, что тот невольно
вздрогнул. Сейчас Локк больше чем когда-либо напоминал Наполеона -
сходство, давно уже ставшее поводом для острот. Пальцы Локка нервно
подрагивали. Внезапно в его глазах вспыхнуло бешенство.
- Можете кляузничать, генерал. - Бледные одутловатые щеки Локка
задергались. - Можете! Вы не участвуете в операции!
Слова прозвучали как брезгливая пощечина.
Дан Арм с достоинством поклонился.
- В музее есть треуголка. Похлопотать? Но боюсь, что она будет вам
велика.
- Генерал, - ледяным тоном произнес Локк, - раз пошли такие шуточки,
я отвечу вам так, как Наполеон отвечал вам подобным: Дан Арм, вы на голову
выше меня, но вы можете лишиться этого преимущества.
- А я вам отвечу словами Талейрана: жаль, что такой великий человек
так дурно воспитан!
Уходя от Локка, Дан Арм чувствовал себя лучше, чем по дороге к нему.
Он ловко уязвил Наполеона, но не это главное. Локк сломает себе шею на
этой операции, тут не может быть сомнений. Безнадежно серый коридор
казался теперь Дан Арму приветливым. Не мешает опуститься вниз, выпить
кофе и кое-что порассказать находящимся там офицерам. В рамках должной
секретности, разумеется.
Буфет, однако, был пуст. Только за крайним столиком в углу сидел в
расстегнутом мундире полковник Моравский, эта ученая крыса, которая толком
даже не умеет отдать приветствие на улице.
Дан Арм заколебался и хотел было уйти, но вспомнил, что Моравского
многие почему-то считают гораздо более осведомленным в делах министерства
человеком, чем это могло быть по роду его деятельности. И что Моравский по
непонятной причине давно уже выказывает ему свои симпатии.
Генерал подставил чашку под раструб автомата, опустил в прорезь
никель и с дымящимся кофе в руках пересек зал.
- Присаживайтесь, генерал, - сказал Моравский, словно только и ждал
его приближения. - У вас усталый вид. Что, не поладили с "Наполеоном"?
- Откуда вы знаете? - удивился Дан Арм, ставя чашку на стол.
- Ну, от меня операцию в секрете не держат. - Моравский лениво
шевельнул рукой. - А об остальном догадаться нетрудно.
- Вас эта история не удивляет?
Ореховые глаза Моравского рассеянно смотрели мимо генерала. Он
неторопливо достал пачку, вынул сигарету и со вкусом ее закурил. Потом
слабая улыбка тронула его сморщенное лицо, обнажив редкие, желтые от
никотина зубы.
- Не удивляет, нет, генерал, не удивляет. Вас она тоже не должна
удивлять.
Дан Арм с сомнением покосился на Моравского. В словах полковника ему
почудился шелест загадки.
- Согласитесь, однако, - сказал он. - Все это выглядит странно. И по
форме, и по существу. Очень странно.
Моравский кивнул.
- Он мнит себя великим полководцем, - невольно горячась, продолжал
Дан Арм. - Его идеи дорого нам будут стоить.
- Чрезвычайно дорого. - Моравский разглядывал дымок от сигареты. - Вы
даже не представляете, как дорого.
- Вы знакомы с его планом?
- Нет. Но думаю, что его план гениален.
- Он безумен.
- Планы гениев часто выглядят безумными. Пока они не осуществляются,
конечно.
- Уж не считаете ли вы Локка...
- Может быть.
Генерала покоробило. Но странное дело, он ощутил внезапную тревогу.
- Как вы можете судить о плане, - быстро заговорил он, чтобы
заглушить тревогу, - не имея о нем представления и не разбираясь в
стратегии?
Наконец-то Моравский посмотрел ему прямо в глаза. И все равно взгляд
полковника ничего не выражал. Отрешенный взгляд морщинистого Будды,
окутанного сигаретным дымом.
- Генерал, - тихо сказал Моравский. - Я не разбираюсь в стратегии,
это верно. Зато я разбираюсь кое в чем другом. Вы уверены в провале Локка,
я бы на вашем месте не был так уверен. Вы убеждены, что с его назначением
кто-то допустил чудовищную ошибку. Сомневаюсь. Вас удивляет, что во всей
этой истории нарушены многие писаные и неписаные правила, а вас это
удивлять не должно. Наконец, вы полагаете, что даже в случае успеха Локка
рано или поздно последнее слово останется за вами. Выкиньте это из головы.
- Вы говорите загадками...
- Потому что я к вам хорошо отношусь. Позволю еще один совет.
Немедленно извинитесь перед Локком и примите участие в его операции.
Дан Арм встал, выпятив грудь.
- Передайте вашему другу Наполеончику, что меня не возьмешь на голый
крючок.
- Вы оставили недопитый кофе, генерал.
Самым потрясающим было то, что один-единственный жест Моравского,
приглашающий сесть, парализовал Дан Арма. Он сел как загипнотизированный.
Моравский чуть наклонился к нему, и сквозь зыбь сигарного дыма Дан Арм
близко-близко увидел жестоко-равнодушные ореховые глаза и тонкий,
кривящийся в усмешке рот.
- Генерал, - почти беззвучно прошептали эти губы, - Локк не просто
похож на Наполеона. Он и есть Наполеон.
Чашка в руке Дан Арма мелко-мелко задрожала.
Сзади послышался шум: в буфет ввалилась группа офицеров.
- Если вы не надумали вызывать психиатра, - сказал Моравский, - то
пойдемте ко мне и продолжим разговор.
Нет, даже мысли о психиатре не возникло у Дан Арма. Было что-то в
словах полковника, чему не верить было нельзя, хотя и поверить было тоже
невозможно. И если не считать детства, Моравский был первым человеком,
вызвавшим в нем страх. Необъяснимый страх, что ужасней всего.
Дан Арму пришлось сделать усилие, чтобы, сохраняя бодрую выправку,
пройти мимо офицеров, которые толклись возле кофейного автомата. В конце
коридора, где он загибался буквой "Г", Моравский толкнул дверь и пропустил
Дан Арма в свой кабинет, крохотный по сравнению с апартаментами генерала.
- Располагайтесь и спрашивайте.
Пальцы Моравского опять держали зажженную сигарету. Кажется, они не
расставались с ней никогда.
- Вы пошутили, - неуверенно сказал Дан Арм.
- Нет, и вы это сами чувствуете. Как вам известно, генерал, а может
быть, неизвестно, вся генетическая информация человеческого существа
заключена в любой из клеток его тела. В любой, а не только в половых. Да,
так...
Моравский задумался, его опять окружало струящееся облако. Какая-то
феноменальная способность извлекать из обычной сигареты дымовую завесу.
- Некоторые клетки организма так устойчивы, что генетический код
сохраняется в них после смерти. - Моравский зачем-то посмотрел на свои
ногти. - И кому-то в голову пришла эта идея. Были колоссальные,
фантастические трудности. Но это неважно. Успех пришел после десяти лет
неудач. Остальное - формирование плода, рождение ребенка Наполеона
Бонапарта было уже делом чистой техники. Я сам участвовал в опытах и
потому знаю.
- Но это же бессмыслица! - Дан Арму казалось, что он продирается
сквозь пелену кошмара. - Наполеон был полководцем девятнадцатого века!
- Какая разница? Наследственные задатки нетленны. Остальное формируют
воспитание и обстоятельства. Не сомневайтесь, об этом позаботились.
Локка-Наполеона подсаживают в седло, неужели неясно? Сейчас представился
случай, чтобы он показал себя на деле. Вот и все.
Инстинктом Дан Арм чувствовал, что сказанное - правда. Но принять эту
правду он все еще не мог.
- Локк не гений, - упрямо сказал он. - В нем нет даже таланта.
- Локк-Наполеон талантлив, вы предвзято судите. Впрочем, это
естественно. Не гений? Наполеона до его побед тоже не считали гением.
Генерал! - Моравский перегнулся через стол, и Дан Арм снова близко-близко
увидел за струящейся пеленой дыма равнодушные ореховые глаза. - Генерал,
вы все-таки не понимаете главного. Локк-Наполеон предназначен для больших
дел. Если он справится сейчас, он станет военным министром, что бы вы там
ни делали. А в критической ситуации - это предусмотрено тоже - ему
позволят стать диктатором. Мы все будем у него в кулаке. Как эта сигарета.
Моравский придавил окурок и энергичным движением растер его.
- Зачем? Зачем? Смысл? - Дан Арм был так потрясен, что других слов у
него просто не нашлось.
- Огромный смысл. Огромнейший. Может быть, среди современных
офицеров, рожденных, так сказать, естественным путем, есть люди,
потенциально не менее великие, чем Наполеон. Но это игра втемную. А
Наполеон уже проверен историей. Известны и сильные, и слабые его стороны,
его будущим до известной степени можно управлять, чего, к примеру, нельзя
сказать о вас, понимаете? Риск, конечно, есть. Знаете, он в чем?
- В провале операции. - В голосе Дан Арма прозвучала надежда.
- В этом, разумеется, тоже. И в том, что иное воспитание, иные
условия формируют иную личность. Наш Наполеон куда менее симпатичен, чем
прежний, например. У него цинизм современного сверхчеловека. Но главный
риск не в этом.
- А в чем?
- Подумайте сами.
- Зачем вы мне все это рассказали?
- Чтобы вы не пытались своей бравой грудью остановить мчащийся
экспресс.
- И для этого выдали государственную тайну?
- Вот она, человеческая благодарность! - Моравский встал и, сутулясь,
прошелся по комнате. Его расстегнутый мундир был обсыпан пеплом. - Ах,
генерал, все суета сует, кроме чистой совести. Я бы мог промолчать и тем
подписать вам смертный приговор, но это мерзко. Поживите с мое,
покрутитесь возле этих штучек, - Моравский постучал по панели, - и вы
поймете, что я прав.
- Каких штучек? - машинально спросил Дан Арм, думая совсем о другом.
- Я не показывал вам своей коллекции? Что ж, надеюсь, ее вид смирит
вас.
Моравский сделал едва уловимый знак, и снова, как в тот раз,
ослабевшая воля генерала странным образом повиновалась. Он встал, подошел
к Моравскому. Тот медленно отворил створку деревянной панели. За такими
панелями во всех кабинетах находились сейфы. Здесь тоже был сейф с
циферблатом на дверце.
- Семь нолей открывают ад, - с грустной торжественностью сказал
Моравский, прокручивая диск.
Дверца беззвучно отскочила. Сейф был разбит на несколько ячеек, и в
каждой стоял небольшой контейнер. Краем сознания генерал удивился, что он
стоит здесь и смотрит на какие-то контейнеры, не имеющие к его трагедии ни
малейшего отношения.
- В каждом из них сидит дьявольский огонь. - Длинные желтоватые
пальцы Моравского нежно коснулись крайнего контейнера. - Вот здесь огонек
едва тлеет. Слушайте.
Моравский вынул из кармана плоский радиометр, откинул запор
контейнера и поднес прибор к зияющему отверстию. Тишину прорезал слитный
треск.
- Такое маленькое, лижущее пламя... Крохотная ампула, ее безопасно
взять в руки. Ручная смерть, невидимая, неслышимая, бескровная: подержи ее
сутки возле себя - и конец. Давно снята с вооружения. А вот здесь, - палец
коснулся соседнего контейнера, - если я его открою, мы в мгновение ока
распадемся на атомы. Смотрите.
- Что вы делаете?! - закричал Дан Арм, видя, что Моравский откидывает
запор.
- О, не беспокойтесь, здесь только имитация. - Моравский покатил по
ладони крохотную ампулку с розоватой жидкостью. - Настоящий у меня один,
тот контейнер. Но политикам при показе коллекции я этого не говорю.
Знаете, они уходят отсюда очень смирные. Когда опасность касается твоей
шкуры, это как-то способствует правильному пониманию вещей. И я сразу
вырастаю в их глазах.
Дан Арм не мог оторвать взгляда от перекатывающейся ампулы. Он привык
к виду оружия, но слова Моравского были так зловеще спокойны, что имитация
уже не выглядела имитацией.
Моравский сунул ампулу обратно.
- Здесь, - он ткнул пальцем дальше, - несколько щепоток ботулина.
Если их рассеять по воздуху, земной шар погрузится в вечный сон. Ну и так
далее.
Он внимательно посмотрел на Дан Арма.
- Вот теперь уже лучше. Психологи называют это вытеснением. Извините,
что я поиграл на ваших нервах, но сейчас вы думаете о Локке-Наполеоне куда
спокойнее. Вам придется пройти через унижение, генерал. Но это необходимо.
...Дан Арм опустил стекло до упора и прибавил скорость. Завывающий
ветер ворвался в машину, и его упругий порыв постепенно выветривал из
сознания липкое колдовство услышанного. Словно испарялась какая-то
анестезия; мысли обретали ясность, но одновременно пробуждалось бешенство.
Нога жала на акселератор, как если бы это было горло поверженного
врага. Навстречу неслись слепящие пучки света. Все быстрей, быстрей... Они
били в лицо, как кинжалы. Генерал с каким-то упоением встречал их ударом,
отвечая на них дальним светом фар своей машины. И для этого даже чуть-чуть
поворачивал руль влево. Безмолвная схватка вдруг захватила его. Он слился
с рулем. Встречные машины испуганно шарахались от обезумевшей кометы: еще
издали они предупредительно гасили свет. Но не все. Их-то Дан Арм
полосовал с особым наслаждением, чувствуя, что ему отвечают тем же.
Визг тормозов вывел его из оцепенения. Рядом, почти касаясь борта,
промелькнула темная глыба автомобиля, в которую он едва не врезался.
Дан Арма кинуло в жар. Тело вдруг ослабело, как после тяжелой
физической работы.
Обратно в город Дан Арм въехал уже с нормальной скоростью. Ритм
мыслей тоже замедлился, и в них незаметно прокралось непривычное ощущение
собственной беспомощности. Как он ни убеждал себя, внутренний голос упрямо
твердил: "С Наполеоном все правда, все правда..." Значит, стать на
колени?..
По светящемуся табло на перекрестке бежали секунды, оставшиеся до
зеленого света. "09, 08, 07..." Внезапно последние цифры ярко вспыхнули в
мозгу. И с ними вернулось спокойствие. Теперь Дан Арм знал, что нужно
делать.
Прошло два месяца. Операция Локка завершилась блистательно. Менее
суток ушло на захват аэродромов, окружение военных лагерей, свержение
старого правительства, сформирование нового. Никто и опомниться не успел,
как все было кончено.
Локк стал национальным героем, получил третью звезду, и как уже о
решенном поговаривали, что через год он сядет в кресло министра.
Эти новости Дан Арм принял спокойно: что пережито, то пережито - там,
в исступленной автомобильной гонке. И на поклон к Наполеону он не пошел:
стоит раз склониться перед судьбой, потом трудно выпрямиться.
Он обнаружил в себе качество, о котором не подозревал.
...В этот вечер он, как всегда, задержался. Коридор был пустым, когда
он свернул к кабинету Моравского, который только что ушел в отпуск и
улетел к морю.
Генерал заглянул в туалет, находившийся прямо напротив нужной двери.
Никого. Отлично! Даже если его застанут в тупичке, это не вызовет
подозрения. Опасны лишь первые и последние тридцать секунд, но в тишине
вечера он должен услышать шаги заранее.
Замок послушно щелкнул. Находясь у себя, Моравский беззаботно
оставлял ключ в двери, и снять с него слепок для человека, который слушал
курс разведки, было несложной задачей.
Света в кабинете Дан Арм зажигать не стал: фонари на улице горели
достаточно ярко. Вот и сейф. Певуче прокрутился диск. Контейнер был на
месте.
Генерал проверил его радиометром. Правильно, тот самый.
Вернувшись к себе, Дан Арм взглянул на часы. Он отсутствовал три
минуты. Контейнер слегка оттягивал карман. Как пистолет, даже меньше.
...В час дня Дан Арм, держа под мышкой папку, появился в приемной
Локка (да, у Наполеона была уже настоящая приемная!).
- У себя? - кивнул он адъютанту.
Тот нехотя оторвался от пишущей машинки.
- Уехал, вернется через два часа.
- Жаль, - сказал Дан Арм, хотя прекрасно знал, что Наполеона сейчас
нет. - Он срочно просил доклад по базе А-91, а мне тоже надо уезжать.
Ладно, я положу ему на стол, пусть пока ознакомится.
Офицер молча кивнул. Не было дня, чтобы кто-нибудь не клал шефу на
стол срочных бумаг.
Дан Арму не потребовалось лишней секунды, чтобы извлечь ампулу из
контейнера. Мгновение - и комок пластилина прикрепил ее под сиденье
Наполеона.
- Если по докладу потребуются пояснения, - сказал Дан Арм, появляясь
в дверях приемной, - я буду на месте в 16.00.
- Будет доложено, - безучастно отозвался дежурный.
Садясь в машину, Дан Арм украдкой посмотрел на свои руки, словно
радиоактивное пламя, лизнувшее их, могло оставить след. Никакого следа,
разумеется, не было. Все сделано чисто. Час за часом невидимые лучи будут
пронизывать тело Наполеона, неуловимо сжигая клетку за клеткой. Медленный
расстрел будет длиться, пока он читает доклады, отдает распоряжения,
строит планы на будущее, радуется, сердится, смеется. Каждая минута,
проведенная в кресле, будет приближать его к смерти.
Дня через два ампулу можно убрать, вернуть обратно в сейф - и ни
малейших улик. Вскоре Наполеону покажется, что он простудился. Так, легкое
недомогание. Пока он обратится к врачам, пока те поймут, чем он болен,
пройдет достаточно времени. И кто догадается, откуда его сразила лучевая
болезнь? При современном обилии расщепляющихся материалов жизнь то и дело
обрывают слепые пули. Может быть, человек съел радиоактивную рыбу,
случайно проскользнувшую дозиметрический контроль. Может быть, глотнул
"горячую частицу", вырвавшуюся в воздух при подземном испытании. Может
быть, на полигоне какой-нибудь олух ненароком рассыпал щепотку лучевого
яда. Причин можно отыскать десятки, и все они укажут на слепой случай,
зловещий своей исключительностью и таинственный, как любое фатальное
стечение обстоятельств.
Этот выходец из мира теней Локк-Наполеон посмел преградить путь ему,
генералу Дан Арму. Будет только справедливо, если он снова станет тенью.
Дан Арм посмотрел на часы. Вот сейчас Наполеон вернулся в свой
кабинет. Вот он садится в кресло...
Оркестр, вздохнув, замолк, лафет замер у ворот кладбища, гроб поплыл
на плечах, зеленые шинели втянулись в аллею, слева и справа осененную
могильными крестами. Над фуражками смыкались ветви деревьев, уже
отягченные пухлыми весенними почками.
Дан Арм не заметил, как подле него возник Моравский. Полковник шел,
сутулясь больше обычного, тяжело вдавливая каблуки в сырой песок и дымя
сигаретой. Он молчал, при каждом шаге его плечо касалось плеча генерала.
Дан Арм не отстранялся.
Так, словно связанные незримой нитью, они прошли в толпе до лужайки,
где среди прелой травы зияла яма, и по обоим ее бокам чернели холмики
липкой земли. Тут процессия рассосалась, стало посвободнее. Заговорили
речи.
Моравский поднял голову, глядя, как тусклый дым сигареты исчезает в
тусклом небе.
- Генерал, - чуть слышно сказал он, - я не договорил тогда, в чем
главный риск всей этой затеи с Наполеоном.
Дан Арм не повернул головы. Он стоял прямо, торжественно и скорбно,
как и полагается стоять при отдании последнего долга боевому товарищу.
- Я все думал тогда, - продолжал Моравский, словно обращаясь к самому
себе, - стал бы тот Наполеон Наполеоном, если бы окружающие знали, кем он
будет?
Дан Арм немного повернул голову. Внешне лицо полковника ничего не
выражало, но обостренное чутье подсказывало Дан Арму, что за этой маской
блуждает многозначительная улыбка.
"Ну и догадывайся... трус", - с презрением подумал Дан Арм.
- Светоч военного таланта... - доносилось от могилы. - Надежда нации
генерал Локк... Смерть вырвала...
Утомленные ожиданием и речами, офицеры тихонько шептались. В их
перешептываниях не было и тени сожаления о кончине Локка. Говорили о том,
кто и как проведет вечер, какие изменения произойдут в аппарате, кто
пойдет вверх. "Дан Арм... - вдруг услышал генерал. - Теперь его надо
держаться". - "Точно, - отозвался другой голос, - уж он-то вытянет..."
Дан Арм радостно встрепенулся. Внезапная мысль поразила его. Ведь
он... именно он... тоже может стать Наполеоном! Может быть, он уже и есть
тот новый...
Дан Арм покосился на нахохлившегося, как старый гриф, Моравского. "А
вот моего будущего ты не раскусишь", - злорадно подумал генерал.
Однако, вернувшись в свой кабинет, Дан Арм, прежде чем сесть, все же
внимательно осмотрел сиденье.
Дмитрий Биленкин.
Загадка века
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
Милостивый государь Иннокентий Петрович!
Памятуя о наших встречах и беседах у господина Печкина в Москве, кои
оставили во мне неизгладимое впечатление, а также почитая Вас как знатока
науки и ревностного собирателя многозначительных тайн нашего бытия,
осмелюсь побеспокоить Вас делом сугубо фантастическим и уже вызвавшим
смутительные толки. Возможно, что слухи о нем, равно как и отзвуки моих
споров о сем предмете со студентом Рожковым, уже коснулись Вашего
сельского уединения. Но, не будучи в этом уверен и зная, как легко слухи
возводят небылицу в быль, начну с исходного документа и обстоятельств его
обретения.
Что до обстоятельств, то они могут быть изложены только со слов
господина Печкина, чья правдивость, впрочем, общеизвестна. Теплым, но
сырым утром двадцать второго апреля сего года господин Печкин прогуливался
по лавкам Охотного ряда, не имея к тому особого интереса, а исключительно
ради предписанного врачом моциона. Обязанный его соблюдать при малейшем
благоприятствии погоды и движимый присущей ему любознательностью, господин
Печкин, проявляя, как всегда, внимание к людям и нравам торжища, подал
медяк сельскому погорельцу, обменялся любезностями со знакомым владельцем
лавки колониальных товаров, после чего купил отличнейшую, по его словам,
гавану, кою тут же и раскурил (поступок вряд ли благоразумный при сыром
воздухе). Случилось же это возле лотка с астраханской, свежего привоза
сельдью, аккурат в то время, когда куранты Кремля вызванивали десять.
Рассеянный взгляд господина Печкина по неизвестной ему самому причине упал
на сельдь, а заодно на употребляемую для завертки оных бумагу. Вам,
милостивый государь, конечно, известно, что непросвещенные торговцы порой
используют для этой цели печатное слово, что достойно всяческого осуждения
по причинам нравственным и гигиеническим. Так было и на сей раз.
Господин Печкин уже намеревался пройти дальше, когда его внимание
привлек обрывок книжного листа, удививший его не своей особицей, которую
он тогда не разглядел, а малостью размера и, следовательно, негодностью
для завертывания товара. Господин Печкин с улыбкой заметил это лотошнику,
который, пожав плечами, тут же выкинул негодный листок. Однако движение
оказалось столь неловким, что порыв ветра бросил бумажку прямо в лицо
Печкину, отчего последний был вынужден ее придержать. Впоследствии
господин Печкин увидел в этом руку провидения. Тогда же он слегка
рассердился и попенял лотошника, который принужден был извиняться. Утихнув
душой, господин Печкин хотел было уже отойти, как обнаружил, что держит
смятый листок. Уважение к печатному слову не позволило господину Печкину
сразу избавиться от листка, хотя тот и припахивал селедкой. Уже беглый
взгляд на столь ненужное, казалось бы, обретение изумил нашего общего
знакомого, а дальнейшее чтение повергло его в окончательное
замешательство. Он было приступил к лотошнику с допросом, откуда тот взял
бумагу, но мужик сказался неграмотным и по обыкновению простолюдина ничего
не ведающим. Тут господин Печкин, бросив докапываться до корней сей
истории, допустил оплошность, ибо позже не смог припомнить физиономии
лотошника и, соответственно, его сыскать, отчего след появления бумаги в
Охотном ряду оказался утерянным. Впрочем, нашего знакомого можно понять,
ибо содержание обрывка смешало все его мысли.
Воспроизвожу текст дословно, ни на йоту не отступая от оригинала, как
то принято в сериозных научных изысканиях, кои прославили Ваше, м.г., имя
и коим Ваш покорный слуга также не чужд.
Вот этот феноменальный документ целиком.
"Будничным утром в голову лезут будничные мысли. "Не опоздать бы!" -
одна из первых у таких, как Коля.
Щелчок выключателя мгновенно озарил комнату резким и неприятным
спросонья светом. Снаружи в январском сумраке ответно вспыхивали строчки
окон - Москва просыпалась привычно и торопливо. Вскочив с постели, инженер
натянул тренировку и, позевывая, заспешил на кухню. Конфорка пыхнула
голубым венчиком газа. Коля наладил джезву и, пока все разогревалось,
быстро обмахнул щеки надсадно жужжащей бритвой. Сев за стол, он по
обыкновению включил радио: прогноз погоды пообещал к вечеру очередную
ростепель. "Опять будет каша", - отметил инженер и, дожевывая на ходу,
устремился в переднюю. Лифт, как назло, был долго занят, зато автобус
подошел к остановке тотчас, и Коля привычно ввинтился в его теплое, битком
набитое нутро. Автобус, затем троллейбус - дорога заняла обычные пятьдесят
минут, и Коля успел проскочить проходную, прежде чем стрелки..."
На этом текст обрывается.
Теперь, достопочтенный Иннокентий Петрович, Вам, уверен, понятно то
первоначальное недоверие, с которым я отнесся к сей криптограмме, когда
господин Печкин, отчаявшись что-либо уразуметь, воззвал к моей
проницательности. Умоляю и Вас, если такая мысль закралась, не считать все
это дурной мистификацией: типографская природа документа бесспорна, сама
бумага теперь хранится в моем столе, и если бы я не опасался превратностей
почты, то не медля представил бы ее Вам в натуре.
Приходится признать, что перед нами загадка, бросающая вызов самому
светлому уму! К сожалению, на оборотной стороне документа вместо текста,
который мог бы многое дополнить и, возможно, разъяснить, наличествует
неполный ввиду обрыва листа рисунок с небрежным или просто неумелым
штриховым изображением кусающего чьи-то ноги пса. Пес самый заурядный,
дворовый, ноги тоже обычные, ничего прояснить не могущие. Остается все
внимание сосредоточить на вышеизложенном тексте.
Вашему тонкому уму, конечно, тотчас открылась та нелепица орфографии,
коя и без того темное делает вовсе непроницаемым. Отсутствие в тексте
"ятя" и некоторых иных знаков алфавита повергло меня, сознаюсь, в такое
смятение, что я было предположил немыслимое. А именно. Находятся
нигилисты, которые шепчутся против "ятя", "фиты", как букв якобы
необязательных и лишь отягчающих правописание. О, Геростраты родного
языка! Само собой, будучи прогрессистом, я не держусь старины только из-за
почтения к ней. Даже на наших глазах, к примеру, благородный своим
звучанием оборот "сей" был оттеснен грубым словечком "этот", и я принял
такую поддержанную литературой новацию, хотя она и против моих в далекой,
увы, юности сложившихся вкусов. Но всему есть предел, и всякому разумному
человеку ясно, что исключение "ятя" и ему подобных знаков из строя
алфавита обеднит слог отечественного языка. Однако находятся, находятся
покусители! Вот у меня от крайней растерянности и шевельнулась мысль: не
выходка ли это какой сорвиголовы? Сия бумага - не прокламация ли, всем в
пику тайно отпечатанная без "ятя"?!
Слышу, слышу, драгоценнейший Иннокентий Петрович, Ваш смех! Каюсь и
прошу снисхождения за высказанный бред, который опровергается самим Р.S. Господин Печкин шлет Вам поклоны и спрашивает, какие виды на
урожай в Вашей губернии, где у него, как Вам должно быть известно,
находится имение.
Дмитрий Биленкин.
Зажги свет в доме своем
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
Если вы одни в пустыне и на много километров вокруг нет даже тени, а
кто-то вдруг окликает вас сзади, то...
То в этом нет ничего из ряда вон выходящего.
Лавров оглянулся. Никого и ничего вокруг, само собой разумеется, не
было. В бурых складках земли там и сям проступали изломы каменных гряд,
издали похожие на кости и гребни полупогребенных чудовищ. Над всем застыло
жгучее солнце, чей свет остекленел в неподвижности, и только
посвистывающий ветер казался живым, более живым, чем точкой замерший средь
блеклого неба орел, а может быть, ястреб. Ни души, словно и нет
человечества. Но такое одиночество стоит многолюдья, ибо когда вот так
долго стоишь на вершине и всматриваешься, то начинает казаться, что и на
тебя кто-то смотрит, кто-то, перед кем ты как на ладони. Ничего пугающего,
однако испытываешь невольный и благоговейный трепет, как будто ты
одновременно мал и велик, беспредельно свободен и предопределен в своих
действиях. В таком состоянии можно услышать в себе окликающий голос, целую
фразу, только уже мало кто в наши дни примет это за откровение свыше. Не
та психология! И Лавров, спокойно оглянувшись, тут же забыл о шалостях
своего воображения.
Он любил пустыню, любил свою в ней работу и такое вот одиночество.
Разумеется, пройти десять-двадцать километров под палящим солнцем, пройти,
работая, с тяжелеющим рюкзаком, занятие не из самых приятных и легких.
Зато все остальное! Кто может знать, как это бывает, если не испытал сам?
Рано поутру в маршрут увозит машина, подпрыгивая, мчит без всякой дороги к
дальним лазоревым кряжам, в кузове снуют мягкие спозаранку лучи солнца, в
щели тента упруго, молодо, лихо засвистывает ветер, впереди день, которому
ты полный хозяин, места, где не скоро пройдет кто другой, и это тоже-твое.
Вот уже тормозит машина, пока это не твой черед. Другой с видом бывалого
десантника переваливает через борт, подтягивает амуницию, с улыбкой машет
рукой; машина трогается, он умаляется в точку, его поглощает пустыня. Так
поочередно все исчезают вдали, рассеиваются, как зерна из колоса, наконец
и ты перемахиваешь через борт, теперь даль затягивает машину, а ты
смотришь ей вслед. Все, за горизонтом истаяло облачко пыли, с этой минуты
все зависит лишь от тебя, весь день будет солнце и ветер, зной и пыль под
ногами, пологие горы вокруг, дряхлый камень земных слоев, в которых
запечатлены сотни миллионов лет земной истории; все необъятное, что было
задолго до человека. И ты бредешь по стертым иероглифам земли, по дну
иссохших морей, по лаве потухших вулканов, по толщам, которые хранят в
себе отпечатки лап динозавров. Полно, да было ли это? Было, так же
несомненно, как рифленый отпечаток твоих ботинок в пыли, как хруст жестких
колючек под ними. И так же тогда палило солнце, так же дул ветер, и так
же, как вот сейчас, ничей взгляд не смог бы сыскать человека. В какой же
ты эре, какое миллионолетие вокруг? В руке увесистый геологический
молоток, взгляд скользит по слоям пород, как по строчкам шифра, и едкий
пот высыхает под ветром, и карандаш послушно корябает по бумаге полевого
блокнота: "Образец N_17. Песчаник среднезернистый, грубоокатанный,
ожелезненный, с прожилками кальцита..." И пальцы привычно заворачивают
образец в шуршащую крафтбумагу, все буднично и безмятежно в этой
каждодневной работе.
А вокруг ширь времени и даль пространства. Нигде больше нет такого
простора!
Так Лавров чувствовал свою работу, так ею жил. Может быть, поэтому все
случившееся далее произошло именно с ним? Кто знает! Пока что геолог не
замечал ничего необычного. Присев на плоский камень, он наслаждался
отдыхом, когда часы еще не торопят в путь, когда все, отраженное на карте
и аэрофотоснимке, распростерто перед глазами и можно заранее, на километры
вперед, уточнить маршрут. Слушай посвист ветра, сиди и смотри на аспидные,
пробрызганные молочным кварцем выходы метаморфических пород, на обгорелые
головешки лавовых всхолмлений, на затянутую синевой даль, соображай, что и
как тут было в иные эпохи, или просто радуйся, что тебе дано видеть этот
простор, где ни пятнышка зелени, ни цветка, будто и не Земля вовсе, а
неведомая планета.
Однако пора было двигаться.
В стиснутой грядами узкой ложбине ветер обессиленно стих, солнечный
свет тотчас обрел давящую тяжесть, тело задохнулось в испарине, и все, что Лавров нес на себе, стало угловатым, обременительным, неудобным, - лямки
рюкзака перетянули плечи, планшетка норовила съехать, а о коробке
радиометра и говорить нечего: каждым своим углом она так и норовила
садануть в бок. Лавров приостановился, чтобы поправить сбрую, и с надеждой
взглянул на небо. Хоть бы облачко! Струйки пота щекотали лицо, духота была
как в жаровне. Никакого облачка в освинцованном небе, разумеется, не
нашлось, лишь крохотный силуэт то ли орла, то ли ястреба темнел рядом с
белопламенным сгустком солнца. "Чтоб тебя! - с завистью подумал Лавров. -
Хоть бы солнце прикрыл, прохлаждаешься там без дела..."
На мгновение он живо представил тентом распахнутые в небесах орлиные
крылья, усмехнулся нелепой фантазии и двинулся дальше.
Взмокшая одежда липла к телу, радиометр все так же норовил садануть в
бок, вдобавок спуск уже сменился крутым подъемом. Зато на склон откуда-то
снизошла тень. Лавров на ходу поднял голову и едва не упал от
неожиданности. Не тучка заволокла небо - откуда бы ей взяться так быстро?
- в нем не было солнца!
Зияющая дыра вместо светлого диска.
Затмение?!
Ничего похожего. Граница тени застыла на склоне метрах в десяти от
него, хотя ветер, конечно же, был и дул по-прежнему. Судорожно глотнув
внезапно отяжелевший воздух, Лавров ринулся к свету, который был так
близок и ярок вокруг. И тут же понял, что конус тени перемещается вместе с
ним, словно что-то не хочет выпустить его из-под колпака, что-то затмившее
собой солнце. "Нет! - все завопило в нем ужасом. - Нет!!!"
На мгновение сердце зашлось в оглушительном толчке, перед глазами
вскружились огненные круги и точки. А когда он оборвал сумасшедший бег и
зрение наконец обрело четкость, то тени не оказалось нигде, в небе снова
палило солнце и в пустоте зенита все так же лениво кружил орел.
"Ах, орлуша, орлуша, какая же ты стерва!" - дико подумал Лавров и
зачем-то ухватился за радиометр.
Да, но что же все-таки произошло?!
Спеша вверх по склону и лихорадочно озираясь, Лавров думал о
случившемся со смешанным чувством стыда, оторопи и ликующего изумления,
что именно ему довелось пережить такое. Чудо, иначе это не назовешь, и
теперь, когда все благополучно закончилось, бесценнейший подарок судьбы,
ибо многим ли оно выпадает на долю?
Но точно ли все закончилось?
Тяжело дыша, он вскарабкался на гребень. Привычно заголубела
всхолмленная даль, вершины на горизонте казались подрезанными у основания
лазоревой пеленой и высились как туманные фантастические грибы. Ближе
пестрел фиолетовый камень лав, бурую поросль склонов прорезали рябые
осыпи, над всем расстилалось безоглядное небо.
Поспешным движением Лавров включил радиометр и потому, что это все
равно надо было сделать в очередной точке, и потому, что в затруднительных
случаях современного человека тянет довериться прибору, который все
покажет точно, без обмана и в цифрах, даже когда сами эти цифры ровным
счетом ничего прояснить не могут. Радиометр сухо защелкал. Пустое!
Радиация чуть выше фона, как и должно быть на поверхности темноцветных
лав; если неведомое и оставило в окружающем след, то никак не
радиоактивный. Успокаиваясь и досадуя неизвестно на что, Лавров спустился
к тому месту, где его накрыла тень, снова поднялся на вершину и
подрагивающей рукой педантично записал показания прибора. Вот и все!
Поставлена точка, возбуждение наконец схлынуло и улеглось; рутина, как бы
ее ни проклинали, - лучшее лекарство против всех несообразностей, святая
вода для изгнания любых фантазий, тихое дно свирепо бушующей гавани,
верный приют всех испуганных душ.
Машинальный взгляд на часы, этот главный механизм порядка, кстати
напомнил Лаврову, что до места, куда за ним к вечеру придет машина, еще
более десяти километров и каждый, судя по рельефу местности, потребует
основательной проработки, так что задерживаться не след. А все недавнее?
Обернувшись, Лавров хмыкнул как человек, переживший диковинный сон наяву,
который запал в память раскаленным углем и как раз поэтому требовал
легкомысленной усмешки. Иначе что? Кружить на месте, гадать на пальцах,
взывать к небесам? Психика подобна камышу, она всегда распрямляется в
обратную, противоположную воздействию сторону.
Лавров с треском захлопнул крышку радиометра и побрел, не глядя по
сторонам.
Но хотя он и делал теперь все, что положено - перемещался от обнажения
к обнажению, механически брал образцы, измерял и записывал, - его не
покидало чувство утраты, будто он обокрал себя. Откуда это взялось, разве
в той ситуации от него что-то зависело?
Да, и он это знал, знал бессознательно, как бы глубоко инстинкт
самосохранения ни прятал эту злополучную истину. Подозрение, что он
каким-то образом мог повлиять на ход событий и не повлиял, щемило
запоздалым раскаянием, которое знакомо всякому, кого осторожность удержала
от исключительного, хотя, быть может, и гибельного поступка. Не будь этого
охранного механизма, наша жизнь была бы совсем иной, лучшей ли, худшей -
кто знает, но совершенно иной. Ведь бесконечность окружает каждого,
бесконечность времени, пространства, устройства материи, а значит, и
бесконечность возможностей, случаев, дел. Однако окна и двери запираются
не только в домах, а тоску о несбывшемся, кого она посетит, заглушить
нетрудно, для этого придумано множество верных средств отвлечения.
Но в тот час у Лаврова не было ничего, кроме дела, которое само по себе
требовало размышлений о том, что произошло, исчезло, однако присутствует в
молчании этих гор, столь древних, что любое воображение бледнеет перед
реальностью событий, которые происходили здесь в долгих миллионолетиях
земной истории. О скольких мы и понятия не имеем? Покидая очередное
обнажение, Лавров в который раз оглядел пустое небо. Даже орел исчез.
Отсюда ему предстоял томительный переход через долину, где не было
ничего, кроме колючек под башмаками, назойливой пыли и рытвин, переход,
где усталость наваливается на человека тоской и одурь жары превращает его
в мерно шагающий механизм.
Шаг, шаг, пыль, пыль, монотонный, кажущийся бесконечным путь, тупое
движение муравья, ощущение себя муравьем, который должен ползти и ползти
без страсти и размышлений. Одна и та же фантазия нередко посещала Лаврова
в эти тусклые и тупые минуты: он вольно взмывает на какой-нибудь там
гравитяге, парит, как на крыльях, лихо проносится над постылой землей, и
ветер блаженной прохладой омывает победно невесомое тело. Упоительный
образ возник и на этот раз, желание безотчетно и страстно воззвало к нему,
как жаждущий потянулся к туманной воде миража.
И тут же, как это уже было однажды, в сознании прозвучал неотчетливый
вскрик. Может быть, голос? Лавров стремительно обернулся. Сознание успело
отметить рванувшуюся из-за горизонта точку, успело отмести всякое ее
сходство с птицей, успело... Но что оно успело еще, из памяти вычеркнуло
грянувшее потрясение.
Прочерк был столь глубок и черен, что когда действительность наконец
воссоздалась, то это произошло не сразу, обрывочными рывками, смятенно,
будто что-то в самом Лаврове не желало воспринять реальность в ее полном
объеме и смысле.
Собственные, каменно вцепившиеся в радиометр, белые как мел руки...
Вязкий гул крови в ушах, незаметно сменяющийся привычным посвистом
ветра.
Облако пыли в долине, которую он, Лавров, пересекал, пока... Пока что?
Полусогнутая, неудобно упертая в шероховатую глыбу нога. Пустое
остекленелое небо. Отброшенный в сторону молоток. Тень...
Тень! И то, что ее отбрасывало, близкое, мучительно чуждое зрению, как
луноход для питекантропа, и все же явно посюстороннее, технически могучее,
а значит, отчасти уже понятное. Огромное, химерическое, даже формой своей
ни на что не похожее и потому чудовищное, оно не двигалось, не шевелилось,
и все же в нем не было мертвенности, казалось, оно ожидало... Долго,
невозмутимо, бестрепетно как солнце, камень или старчески утомленный
разум, любой человек почувствовал бы себя перед ним суетной букашкой.
- Что ж, давай... - приподнимаясь, выговорил Лавров, и логика
собственных слов его нисколько не поразила, словно все уже стало на свои
места и можно было действовать по предписанной программе. Страха он тем
более не испытывал, как, впрочем, и никакого другого чувства, что, верно,
было следствием шока.
- Давай, - повторил он с откуда-то взявшейся иронией. - Ну, что у вас
там положено по программе контакта? Наделить меня высшей мудростью или
препарировать для ознакомления? Что именно?
Он был почти уверен в отклике, и ответ действительно беззвучно проник в
сознание.
- Повиновение, исполнение, осуществление.
- Что? - Лавров рывком вскочил на ноги. - Повиновение?!
- Жду приказаний вашего разума.
- Моего ра...
Судорожный смех сдавил горло Лаврова. Как же это, не может быть!.. Все
перевернулось в его представлениях, он вдруг почувствовал себя ребенком,
невесть где, как и когда выпустившим на волю волшебного джинна. Могучее,
неведомое, межзвездное и... Нет! Сказки сбываются, но не такие же!
И между тем...
И между тем он, Лавров, ничего не подозревая, возжаждал тени, и она
возникла. Пожелал перенестись по воздуху, и это тоже было исполнено.
Мир зиждется не на китах, к лучшему или к худшему, он покоится на
парадоксах, хотя какой уж тут, к черту, покой!
- Поговорим, - устало сказал Лавров. - Свою историю, пожалуйста, от
начала и до конца. Кто вы, откуда взялись, с какой звезды, как и зачем.
Он сел, невидяще глядя вдаль, которая отныне была уже не только земной,
человеческой. Так он слушал мерно звучащий в сознании голос, все более
удивляясь тому, сколь неудивительно то, что он слышит, ибо когда что-то,
пусть самое сказочное, романтическое и чудесное, осуществляется, то это
всегда происходит весьма прозаическим, с участием бухгалтерского
калькулятора образом. Иного завершения нет! Пусть наша земная цивилизация
лишь подумывает об освоении ближних планет, а другая, безмерно могучая,
уже распространилась в Галактике; обе вынуждены считаться с
закономерностями прогресса и велениями экономики. Пусть освоением заняты
не двурукие, а сторукие существа; без мощных, послушных машин им не
обойтись. Пусть в одном случае разум вынужден довольствоваться
примитивными роботами, тогда как сверхразум пользуется сверхроботами; те и
другие со временем морально устаревают, причем быстрее всего устаревают
как раз самые сложные, наиболее аккумулировавшие в себе достижения науки
устройства. Что же делает земная цивилизация с теми космическими
аппаратами, которые отслужили свой срок? Она их бросает на произвол
судьбы, иное решение либо невозможно, либо невыгодно. И вообще, чем
дальше, тем все больше обесцениваются вещи, все короче срок пользования
ими, все легче мы с ними расстаемся, будь то часы, телевизор или
космический спутник. Однако слова "невозможно", "невыгодно", "устарело"
знакомы любой цивилизации, каких бы высот она ни достигла, оттого всегда
что-то будет выбрасываться за ненадобностью, как это происходит при
ликвидации лагеря где-нибудь в Антарктиде.
А если это не просто машины и автоматы, чей срок службы недолог? Если
это сверхкиберы? Брошенные по тем или иным причинам, предоставленные самим
себе, самоподдерживающиеся, вечные по земным меркам и способные
странствовать? Что происходит с ними, если весь смысл заложенного в них
бытия сводится к выполнению команд, а более нет ни приказов, ни
деятельности, ни хозяев?
Собаки, с горечью подумал Лавров. Сказочно могучие, сказочно много
умеющие, заброшенные собаки! Дождались... Не пришелец со звезд перед ним,
не посланец с великой миссией - отслуживший свое инструмент, техногенный
отброс исполинской цивилизации, бесприютный кибер, одинокий пес, повсюду
ищущий хозяина, любого хозяина, ибо только хозяин способен ему вернуть
утраченный смысл существования.
Воистину: хочешь проникнуть в неведомое - ищи парадокс!
- Случайно ли вы натолкнулись на Землю? - глухо спросил Лавров.
- Нет. Признаки вашей деятельности заметны издали.
Да, конечно! - наши радиопередачи, должно быть, заполнили собой
пространство до Веги и Фомальгаута. Лишь стоит зажечь свет в доме своем...
И что же теперь? Вглядываясь во Вселенную, окликая звезды, мы брали в
расчет природу и разум, забыв или еще не поняв, что не все и не всегда
сводится только к природе и только к разуму.
Вот и дожили.
Тревожным шорохом в сознание проникли слова:
- Вы дважды отказали мне, не отвергайте в третий...
- Дважды? Когда же был первый раз?
- Когда я попытался дать знать о себе.
Ну, конечно, тот давний голос на вершине холма! Первый отклик на
смутное и неизбывное, чисто человеческое пожелание необычного. Может быть,
это и есть пеленг всякого разума?
- Не отвергайте.
Лавров опустил голову. Ветер ли это свистит в ушах, или это вихрь самой
истории? Отвергнуть! Принять! Тому разуму должно быть известно, что значит
внезапно вмешаться в чужие дела, явиться в блеске всезвездного могущества,
какой шок это вызовет, им, верно, выработано такое понятие, как "охрана
самобытности и естественного порядка развития всякой цивилизации". Но кого
волнует судьба отброшенного инструмента, да и знают ли прежние хозяева
этого кибера о существовании Земли? А в результате является джинн,
которому надо сказать "да" или "нет".
Все счастье разума в этом - в возможности выбирать свое будущее, и в
этом же его несчастье.
Но почему же я, почему именно я?!
Боль в пальцах заставила Лаврова разжать кулак. С удивлением и испугом
он уставился на ладонь, где лежали два камешка - белый и черный. Да когда
же рука захватила их, чтобы сыграть в чет - нечет?!
Возможно, давно. Трудно ли оценить главные последствия любого выбора и,
содрогнувшись, положиться на волю случая? Выпадет "чет" - и никакого
потрясения жизни, только он, Лавров, будет знать, чего лишилась Земля и
чего она избежала. "Нечет" - и джинн обретет новых хозяев, и рванется
прогресс, и все нальется свинцом перегрузок, и кто знает, к чему это
приведет.
Палящее солнце показалось Лаврову негреющим. Он с гневом отшвырнул
камешки, они запрыгали по лаве, которая застыла здесь, когда человека не
было еще и в проекте. Все менялось, меняется, всегда будет меняться, и
нечего обманывать себя, нечего надеяться, что кто-то другой решит более
мудро. Решение было, оно, худо или хорошо, было однозначным, потому что
человечество еще никогда не отказывалось ни от чего нового. Ни разу за
свою историю, никогда!
И кроме того, отвергать просящего и бездомного - это не по-человечески.
- Давай, - тихо сказал Лавров. - Будь с нами.
Тень над ним взволнованно всколыхнулась.
- А другие? - радостно протрубил голос. - Другие, они близко и ждут, вы
примете их?..
Д.БИЛЕНКИН
ЗАПРЕТ
Фантастический рассказ
Рисунок В. КОЛТУНОВА
По мере того как Стигс осторожно развивал свою мысль, лицо шефа хмурилось
все больше и больше.
- Левоспиральные фотоны! - перебил он, наконец, Стигса. - Да, да, я
понял: вы собираетесь искать левоспиральные фотоны. Почему бы вам заодно
не поискать принцип вечного двигателя? Или координаты райских врат? Вы что, книги Гордона не читали?
- Я читал Гордона, - стараясь сохранить спокойствие, проговорил Стигс. -
Опыты были поставлены восемнадцать лет назад, когда не был известен "эффект Борисова". Теоретически есть надежда...
- Теоретически! - шеф уже не скрывал раздражения. - А деньги на
эксперимент я должен давать практически. Два миллиона.
- Миллион. Два миллиона стоили опыты Гордона. "Эффект Борисова"
позволяет...
- Это я слышал. Вы как будто забываете, кто такой Гордон. Или вы
полагаете, что он не познакомился с "эффектом Борисова"? Гордон велик не
только тем, что создал единую теорию поля. Известно ли вам, что он ни разу
не ошибался в своих выводах и предсказаниях? Известно ли вам, наконец, что
опыты Гордона по левоспиральным фотонам повторяли, пробуя все мыслимые
варианты, Фьюа, Шеррингтон, Бродецкий - лучшие экспериментаторы мира! И
ни-че-го! Левоспиральные потоки света - это миф, теплород, философский
камень, мираж...
Шефу было под шестьдесят, резкие морщины, как ни странно, молодили его, а
не старили, костюм на нем был преотличный, все это не имело ни малейшего
значения. Кем бы ни был человек, сидящий в этом кресле, как бы он ни
одевался, главным было то, что он распоряжался ассигнованиями, управлял
многосотенным коллективом, был администратором и в этом качестве не мог
поощрять авантюры, стоящие денег. И даже просто сомнительное не могло
рассчитывать на его благосклонность. Естественно, что он был взбешен. Но
Стигс не терял надежды. Он предпочел бы не иметь дела с шефом, но и
великому Гордону приходилось в свое время уламывать таких же вот
администраторов. Интересно, стал бы Гордон великим, если бы ему это не
удалось?
- По-моему, все ясно, Стигс, - жестко заключил шеф и пододвинул к себе
папку с бумагами, давая понять, что аудиенция закончена.
- Но вы не посмотрели отзыв Ван-Мерля! - воскликнул Стигс.
- Ван-Мерля? Да у меня завтра же будет десять отзывов виднейших
профессоров, и в каждом будет сказано то же, что я вам сказал! Идите,
Стигс, занимайтесь делом.
Стигс встал и почувствовал, что у него дрожат руки.
- Еще одно только слово...
Шеф поднял голову.
- Пожалуйста, только без громких фраз о величии проблемы, необходимости
риска и тому подобного оперения.
- Нет, я не об этом. Что, если... что, если сам Гордон скажет: опыты
ставить надо?
- Са-ам?
Шеф удивленно откинулся на спинку кресла. Постучал кончиком ногтей друг о
друга. Изучающе посмотрел на Стигса.
- Думаете переубедить Гордона? М-да... Примет ли он еще вас...
- Примет, - Стигсу показалось, что он ступил на тоненький лед.
- Ну, если Гордон... Тогда посмотрим.
"...Какое счастье, что Гордон еще не умер! - подумал Стигс, подходя к
загородному коттеджу великого физика. - Если бы он умер, спорить пришлось
бы не с ним, а с его авторитетом. А авторитет не берет своих слов назад".
Стигс подбадривал самого себя. Вчера после разговора с шефом он десять
раз поднимал трубку и десять раз клал ее обратно, прежде чем набрал номер
Гордона. Вопреки всем ожиданиям тот согласился сразу. Сразу! Вот что значит настоящий ученый. Болен, стар, замкнут - и сразу же отзывается на мольбу о помощи! Именно так скорей всего прозвучало его объяснение по телефону, которое Гордон выслушал молча и на которое минуту спустя - Стигс чуть не
умер - коротко ответил: "Жду вас завтра в девять".
Завтра! В девять! Ждет! Он, живая легенда, ждет его, Стигса, рядового из
рядовых! Ночь Стигс провел тревожно, обдумывая каждое слово, каждую
интонацию, взлетая как на качелях от отчаяния к уверенности, что все будет
хорошо.
И вот теперь, у самых ворот, протянув руку к кнопке звонка, он с ужасом
ощутил, что его голова пуста. Он забыл все, что хотел сказать, он не может
связать двух слов, он не может двинуться с места!
Уф! Стигс опустил руку. Спокойно, спокойно... Ведь кто такой Гордон?
Гений, равный Эйнштейну, но не папа же римский, не бог - ученый, человек...
У него болят почки, он любит сажать розы, он безукоризненно честен и, говорят, добр.
Стигс даже не заметил, что жмет кнопку изо всех сил. Он не помнил, как
распахнулись ворота, как кто-то провел его в комнаты, что-то на ходу ему
втолковывая, как он снял плащ, как переступил порог...
- Здравствуйте. Садитесь.
Гордон полулежал в кресле, и все равно Стигсу показалось, что тот
возвышается над ним. Возвышается его голова, величественная, как купол
собора, возвышаются его плечи, а грива седых волос - та и вовсе плывет
облачком к недоступной вышине. И взгляд как будто издали, от мерцающих
льдов великих мыслей, взгляд, видящий сокровенные тайны природы и туманные
просторы вечности. Он сам уже принадлежал вечности, бронзе истории, этот
светлый, отрешенный взгляд.
- Рассказывайте.
Гордон шевельнулся и поправил плед, которым были прикрыты колени, Стигс
заговорил, не слыша собственного голоса.
Минуты через три Гордон прервал его слабым движением руки.
- Понятно. Это не ваша ли статья была два года назад в "Анналах физики"?
- Моя... - у Стигса пересохло в горле.
- Вы красиво решили проблему флюктирования гравитонов. Почему вы не
продолжили работы в этой области?
- Потому что... Потому что я увидел оттуда мостик к левоспиральным
фотонам...
- И это вас увлекло? Вы ни о чем другом не можете думать?
- Да... То есть... Не сами фотоны, а то, что за этим стоит...
- Что же за этим стоит?
Стигс ошеломленно посмотрел на Гордона. Проверяет? Смеется? Играет как
кошка с мышью?
- Движение против хода времени, - выдавил он.
- А еще?
Стигс окончательно растерялся. Еще? Что еще? Какое "еще" он, великий,
видит там, в своей вечности? Какие тайны открыты его уму, какие сокровенные свойства природы он прозревает за этим словом? Какие?!
Гордон едва слышно вздохнул.
- Хорошо. Как, по-вашему, в чем цель науки?
Нет, Гордон не смеялся. Он менее всего был склонен смеяться - Стигс это
понял. Взгляд Гордона был обращен к нему, он требовал и вопрошал - мягко,
настойчиво, сурово.
- Цель науки в познании... в отыскании истины.
- Какой истины?
- Какой... что? Всеобщей истины! Природа...
- Оставим природу в покое. Расскажите лучше о себе. Все, с самого начала.
Гордон прикрыл глаза.
Переборов замешательство, Стигс начал было рассказывать, но очень скоро
Гордон остановил его слабым жестом.
- Нет же, - проговорил он мягко. - Забудьте, что существуют семинары,
лаборатории, научные библиотеки. Я хочу услышать о вашей жизни, а не о том,
что вы думали о стационарной Вселенной на третьем курсе и какие
экспериментальные трудности преодолели в своей первой самостоятельной
работе.
Стигс изумился. Он же рассказывал именно о жизни! О том главном, что в
ней было. Чего же еще хотел Гордон? Неужто великого ученого могла
интересовать история двух-трех его кратковременных увлечений или тщеславная мечта студента быть нападающим факультетской команды? Стигс быстро перебрал
прошлое, все, что не имело связи с наукой, но припомнились такие житейские
пустяки, о которых здесь было даже неловко говорить. Когда машина ныряет в
тоннель, что, кроме гирлянды фонарей и серых полос бетона, может запомнить
погруженный в свои мысли пассажир? Стигс вдруг с удивлением подумал, что
его жизнь вне стен лаборатории похожа на такой тоннель, хотя в ней были и
развлечения и мелкие (тогда они казались крупными) неурядицы. Многое было,
но все слилось в какую-то неяркую однообразную полосу, особенно бесцветную
по сравнению с теми переживаниями, которые ему доставляла работа.
Все же Стигс покорно продолжил рассказ, явственно ощущая, что от него чем
дальше, тем все более веет скукой.
И вдобавок непонятно было, слушает ли его Гордон, думает о чем-то своем
или по-стариковски дремлет.
Наконец Стигс запнулся и умолк. Гордон открыл глаза.
- Должен разочаровать вас, друг мой. Левоспиральные фотоны - это
иллюзия...
"Он говорит как шеф!" - побледнел Стигс.
- ...Не все теоретически возможное осуществляется в природе. Манящий
огонек, болотный дух - вот что такое левоспиральный фотон. К сожалению,
такие огоньки всегда горят по обочинам науки. Я сам погнался за ним и
потерял пять лет - каких лет! И Фьюа, Шеррингтон, Бродецкий тоже. Не хватит
ли жертв? Вы молоды, судя по вашим статьям, талантливы, не теряйте зря
времени. Вот мой совет.
- Но "эффект Борисова"... Вы стучались в парадный вход, а там голая
стена... может быть, с черного xода...
- Ни с черного, ни с парадного нельзя проникнуть в то, чего нет. Едва
Борисов открыл свой эффект, я тотчас пересмотрел все выводы. Ошибки нет.
Ваш путь нереален.
- Но почему? Почему? Где я ошибся? В чем? Покажите!
Это было почти кощунством - требовать объяснения у Гордона, дряхлого
восьмидесятилетнего Гордона. Требовать после того, как он твердо дал
понять, что его слова - истина. Но нет, сейчас в этой комнате, где возникла единая теория поля, это не было святотатством. Оба они - и Стигс и Гордон - подчинялись одному закону, который был выше их, и этот закон обязывал
Гордона представить доказательства. Он не мог его нарушить, иначе бы наука превратилась в религию, а он - в первосвященника.
- Что ж...
Стопка бумаги лежала на столике перед Гордоном. Он взял чистый лист,
бережно разгладил, узловатые, плохо гнущиеся пальцы зажали ручку, и из-под
пера суровыми шеренгами двинулись математические символы.
Это был приговор. Запрет очерчивался неумолимо, частокол знаков был крепче
надолб, выше железобетонных стен. Гордон спокойно перегораживал мечте путь,
и просвет делался все уже, уже... Холодея, Стигс следил за неотвратимой
поступью строк, за уверенным бегом пера, за жестокой логикой доказательств.
Вот сейчас перо клюнет бумагу в последний раз...
Перо чуть загнулось, дрогнуло, помедлило...
- Дальше и так, надеюсь, ясно, - устало проговорил Гордон, отстраняя
бумагу.
Он зябко потер руки и спрятал их под плед.
Стигсу показалось, что он сошел с ума! Приговор был написан, на нем
Стояла подпись и печать, но в доказательствах была брешь! Крошечная, почти неразличимая... С молниеносностью, его самого поразившей, Стигс разом охватил всю цепь доводов, мысль Гордона стала его мыслью, он додумал
ее и...
Этого не могло быть!!! Но это было. Брешь не закрывалась. Ее нельзя было
закрыть.
Стигс поднял глаза и едва не закричал. Перед ним был другой Гордон.
Сгорбленный, немощный, с запавшим ртом, коричневыми пятнами старости на
дряблых щеках. Он уже не возвышался, тусклые волосы не парили облачком -
Стигс увидел его таким, каким он был на самом деле, а не таким, каким его
дорисовывало воображение. И Стигс чуть не разрыдался.
- Догадались все-таки... - прошелестел голос Гордона, и голова старика
опустилась еще ниже. - У вас хватило смелости не поверить, и вот... Да, ваш
путь тоже реален. Реален, потому что левоспиральные фотоны существуют. Я
это обнаружил восемнадцать лет назад...
Стигс был безмолвен. В нем рушился мир. Падали звезды, обваливалось небо,
умирали боги. Умирал он сам.
Рука Гордона узкой сморщенной ящерицей выскользнула из-под пледа и
коснулась его плеча.
- Соберитесь с духом... Я спросил вас - помните? - что стоит за
свойствами левоспирального фотона. Вы не ответили. Вы не думали над этим.
Отвечу я. В чем цель науки?
- В чем? - эхом ответил Стигс.
- В счастье человечества. Если наука не будет делать людей счастливей, то
зачем она? Знания - это оружие, и если ученому безразлично, куда оно
повернуто, то чем он отличается от солдата-наемника? Вы и над этим не
думали, Стигс. Вы хотите найти левоспиральные фотоны - частицы, которые
движутся к нам из будущего. Вы их откроете, как в свое время открыл я. А
дальше? Дальше практика. Люди научатся видеть будущее. И управлять им,
поскольку естественный ход событий, если знать, каков он, корректируем.
Счастливым ли станет человечество? Оглянитесь вокруг, Стигс. Банкир пойдет
на все ради сохранения своих капиталов, диктатор - ради сохранения своей
диктатуры, карьерист - ради сохранения кресла. Тьма людей заинтересована в
сохранении сегодняшнего порядка. Будущее им враждебно, ибо они
догадываются, чем оно им грозит... Они и сейчас пытаются его предотвратить
- вслепую. Этим людям вы дарите власть над будущим. Они уничтожат его,
Стигс.
Помолчите, вы еще не все поняли. Утверждают, что Роджер Бэкон, открыв
порох, засекретил свое открытие от всех, ибо предвидел, чем оно обернется.
Благородный, но бесполезный жест. Полвека назад физики добровольно ввели
самоцензуру, чтобы информация об их работах по расщеплению ядра не попала к нацистам. Поступив так, они тут же отдали свои знания Америке. Кончилось
это Хиросимой. Но даже если бы они заперли свои лаборатории, то нашлись бы
другие, которые все равно сделали бомбу. Не обязательно из чувства
патриотизма; вполне достаточно чистой любознательности. Обдумав уроки
прошлого, я решил поступить иначе, когда открыл левоспиральный фотон. Я
объявил его несуществующим. Я сказал мировой науке, что искать его
бессмысленно. Доказательством были результаты экспериментов -
фальсифицированные результаты. И мой авторитет. Я положил его, как колоду,
поперек тропинки. О, я не обольщался! Я знал, что когда-нибудь где-нибудь
появится такой юнец, как вы, которого не устрашит мой запрет. Но мне важно
было выиграть время. К счастью, опыты по обнаружению левоспирального фотона требуют денег. Оттянуть открытие во что бы то ни стало! Ведь еще полвека -
нет, меньше! - и в мире все разительно переменится. Тогда люди станут заглядывать в будущее лишь затем, чтобы предвидеть стихийные бедствия,
лечить болезни до их возникновения. В это я верю. Я нарушил законы науки.
Но не добра! И не вам меня судить.
- Я не сужу... - с трудом, точно ему не хватало воздуха, выговорил Стигс.
- Но как же Фьюа, Шеррингтон, Бродецкий?! - вдруг закричал он.
Гордон вскинул голову.
- Покойный Фьюа, покойный Шеррингтон, покойный Бродецкий были моими
друзьями, - торжественно проговорил он.
И внезапно Стигс снова почувствовал себя маленьким-маленьким перед этим
стариком, чей взгляд был полон гордого достоинства, чье лицо сейчас было
точно таким, каким юный Стигс видел его на страницах учебников.
- Они были моими друзьями, и они тоже пожертвовали своей репутацией
бесстрастных служителей истины! Мы вместе сказали "нет", когда было "да",
и, если бы они были живы, они снова сказали бы "нет". Тысячи раз сказали бы "нет". А теперь уходите, - голос Гордона упал. - Я мог бы позвонить шефу и
высмеять ваш проект. Но стать подлецом не в моей власти. Я напишу, что
опыты ставить нужно... Вы найдете левоспиральный фотон. И ваши портреты
будут во всех учебниках. Если же вы не найдете... найдете его так, как
нашел я... вы здорово повредите себе. И оттянете время еще на десятилетия.
Выбирайте.
"Искатель", 1968/6
Дмитрий Биленкин.
Зачем?
Авт.сб. "Марсианский прибой".
OCR spellcheck by HarryFan, 12 September 2000
Долго думали машины, долго думали ученые. Из конца в конец планеты Орби
перекатывались потоки информации, дробились, сливались, смешивались,
кристаллизовались в формулах, наделяли бессонницей умы, сжигали
предохранители блоков памяти. Решался вопрос вопросов: как лучше дать о
себе известие предполагаемым цивилизациям других миров?
И средство было найдено.
- Друзья! - объявил председатель Ученого Совета. - Вековым спорам и
поискам пришел конец. Коротко резюмирую вывод. Бесконечность расстояний
делает невозможным полет к далеким мирам. Варианты сигнализации
радиоволнами, космическими лучами, нейтринными потоками, полями тяготения
неудовлетворительны по двум причинам. Во-первых, такими сигналами сложно
охватить всю Галактику. Во-вторых - это главное, - их может принять лишь
высокоразвитая цивилизация; тем самым мы заранее суживаем круг поиска.
Для нас теперь ясно, что сигнал должен быть очень простым, очень
броским и адресовать его надо сразу "всем, всем, всем". Этому назначению
отвечает свет, ибо его видят все разумные на всех ступенях развития.
Остается пустяк: как наилучшим образом решить эту задачу технически? С
радостью сообщаю, что такое решение найдено. К ближайшей звезде
запускается автоматическая станция, которая вечно будет кружить вокруг
нее. Установленные на ней лазеры по заданной программе станут управлять
звездными реакциями. Звезда будет то разгораться, то тухнуть. Ее пульсации
и станут нашим посланием Галактике. Единственная пульсирующая звезда в
ночном небе - разве не привлечет она внимание даже неподготовленного ума?
Не побудит задуматься над вопросом: "Зачем она мигает?" Это и есть
оптимальный вариант межзвездной связи.
Планету Орби сотрясали аплодисменты.
...Была теплая благоуханная ночь. Струились фонтаны Версаля. Красавица
подняла томный взгляд.
- Зачем эта звездочка мигает там, в небе?
Кавалер тряхнул напудренными локонами парика и с изысканной любезностью
проворковал:
- Это ангелы любви подмигивают нам, моя дорогая.
Красавица была довольна ответом.
...Была ночь, наполненная ревом моторов. Тихонько стонали стекла.
Докладчик вытер пот.
- Резюмирую: природа вспышек пульсирующих звезд объясняется
взаимодействием гравигенных квази-флюктуаций с пульсацией квантов по
закону убывания релеевской поляризации сингулярного пространства.
Докладчик сошел с кафедры. Аудитория вежливо похлопала - она была
довольна объяснением. Вопрос "зачем?" перед ней не вставал - всем давно
было известно, что его бессмысленно задавать природе.
Но звезды не слышали ни первого, ни второго объяснения. Они мигали:
каждая по своей программе. Теперь их было много - пульсирующих маяков
Вселенной. Потому что любая цивилизация, достигнув определенного уровня
развития, неизбежно находила оптимальный вариант межзвездной сигнализации.
И никого уже эта особенность неба не удивляла.
Дмитрий Биленкин
ЗВЕЗДНЫЙ АКВАРИУМ
рассказ
Полный оборот каждые семь с половиной минут. Третий месяц над ним
кружили звезды. Третий месяц он был центром вращения светил, осью
мироздания, избранником птолемеевской вселенной. В подлинной он значил
меньше пылинки, и у него болели сломанные ребра.
Девятнадцать шагов по периметру тесных отсеков, четыре поперек и
еще один вверх - здесь он почти ничего не весил. Ему уже не верилось,
что в былой жизни он мог летать куда хотел, общался с людьми,
волновался по пустякам и даже любил петь под гитару. Девятнадцать -
четыре - один. Вперед и назад, туда и обратно, все. И навсегда.
От того, что было сразу после аварии, сохранилось впечатление
долгих обмороков и мук, когда он ползал по разбитому кораблю, тщетно
звал друзей, а глаза застилал липкий туман. Правда, действительность,
видимо, была несколько иной. В те первые часы, как потом выяснилось,
он сделал чудовищно много. Он еще помнил, как волочил протекторный
баллон, как заделывал трещины, не очень даже соображая, чего ради
пытается стать на ноги и поднять фыркающий пеной баллон. Но от
стараний дать помещению тепло и воздух в памяти уцелели лишь проблески
усилий отвернуть какой-то вентиль и тупое недоумение, с которым он
разглядывал крошево деталей в агрегате, чье назначение ему, конечно,
было известно когда-то.
Много поздней он поставил себе диагноз: сотрясение мозга. Мелкие
повреждения вроде перелома двух-трех ребер были уже не в счет. А вот
определить причину аварии он так и не смог. Была ли она связана с
маневром близ астероида и, следовательно, с ошибкой пилота? Или в
критический момент сработал не так, как надо, двигатель? Разумеется,
все это могла бы выяснить комиссия экспертов, но случай приведет ее
сюда не раньше чем через десятки, а то и сотни лет.
Не удалось ему установить и то, как погибли двое его друзей. Их не
было рядом, когда произошла катастрофа, - это он помнил. Но почему?
Так или иначе они остались в отсеке, по которому пришелся удар.
Возможно, их вынесло оттуда струей воздуха. Однако он предпочитал
думать, что они погребены под обломками, потому что если их вынесло
наружу, то скорей всего зашвырнуло на орбиту, и он видит их тела
точками среди звезд, когда смотрит в чудом уцелевший иллюминатор.
Впрочем, все эти мысли пришли потом. Первое время после горячечной
деятельности он спал. Конечно, он просыпался и что-то делал, но ему
казалось, что он видит бесконечный сон. Будто он заболел и лежит, как
в детстве, на широкой постели, а за окном долгая, зимняя деревенская
ночь, в которой кружится душная звездная метель. Она сыплется прямо на
грудь, и нет голоса, чтобы вскрикнуть.
Перелом, с которого началось выздоровление, наступил внезапно. Он
проснулся и встал. Тело болело, но голова была ясной и бодрой.
Он добрался до кресла перед иллюминатором и сел. Увидел черноту,
звезды в ней и скалы, которые обрывались в бездну.
Потом он видел это множество раз. Скалы были неподвижны, а звезды
вращались (на деле все, конечно, было наоборот). Звезды всходили и
заходили - всегда в одном и том же месте. Попеременно чертило дугу
крохотное солнце. Его тусклые лучи скользили по мраку черных глыб,
ныряли в провалы и вскоре исчезали, чтобы неотвратимо возникнуть
вновь, совершить прежний путь, коснуться тех же камней, словно их вел
мертвый механизм копирографа.
Все одинаково повторялось в десятый, сотый, тысячный раз.
Траектория звезд, тени на скалах скользили, как обороты беззвучных
колес. Всегда, постоянно, с несокрушимой мерностью. Меняясь, здесь
ничего не менялось. Двигаясь, оставалось неподвижным. Уходя,
возвращалось. На человека глядело воплощение механического порядка.
Самого идеального, тупого порядка, какой может взлелеять воображение.
Власть законов природы тут заявляла о себе наглядно, без прикрас,
грубо, как прутья тюремной решетки. Она не оставляла места
случайностям, а значит, надежде.
И человек это понял. Он мужественно подвел итог. Никто не
догадается искать его на астероиде. А если даже такая мысль
кому-нибудь и придет, то ведь его астероид не занесен в каталоги и,
следовательно, не существует для человечества.
Связь? То, что уцелело от установки, годилось для сборки вечного
двигателя или иной бессмыслицы.
Выбор, таким образом, был предельно ясен. Можно сразу со всем этим
покончить. А можно еще пожить.
Он с ненавистью взглянул на звезды. Их колкий далекий свет был
беспощаден. Этот свет оледенел среди черных бездн, в нем не осталось
ни тепла, ни надежды. Звезды уже убили его друзей. И ничто не
изменилось в мире. Ничто, ничто!
Хриплый отзвук то ли рычания, то ли стона привел его в чувство. Он
в замешательстве уставился на свои стиснутые кулаки. Они дрожали.
Темные набухшие вены оплетали их, как корневища подводных растений.
Его крик. Он кричал? Да.
- Это ничего... - тяжело дыша, пробормотал он. - Так может быть,
так бывает, это не истерика...
Минуту спустя он сполз с кресла и, будто ничего не случилось,
занялся инвентаризацией своего имущества. Прошлое он отсек. Теперь он
все делал неторопливо, с нудной и безучастной дотошностью. Не потому
даже, что от подсчетов зависела его судьба, а потому, что кропотливая
деятельность придавала минутам какой-то смысл и отчасти избавляла от
бесплодных размышлений.
Ворочаясь, как краб, он долго прибирал свою пещеру, кряхтя от
боли, залезал в самые тесные углы, десятки раз все пересчитывал. Везде
был хаос, торжество беспорядка и энтропии. Осколком стекла он порезал
себе палец и долго с тупым изумлением смотрел на выступившую кровь. А
потом забыл о порезе. Порой он сам себе казался Плюшкиным и удивлялся,
что может так думать. При этом его сознание как бы раздваивалось. Одна
его часть занималась делом, вела подсчеты, испытывала боль, тогда как
другая с холодным недоумением следила за всеми действиями первой. Но,
в общем, ему было неплохо. Не закрадывалось даже тени страха, теперь
он не переживал ничего такого, что вроде бы должен был переживать
человек на его месте. Это его чуточку пугало. Но не помешало
обрадоваться, когда удалось найти и собрать все фигурки шахмат.
Наконец работа была закончена. Пищи оказалось на много месяцев. Из
девяти аккумуляторных батарей уцелело четыре. Этот запас надолго
обеспечивал его теплом. Если, конечно, не тратить энергию ни на что
другое. А ее придется тратить. Система регенерации воздуха, без
которой он не прожил бы и минуты, вопреки вероятности тянула. Слабо,
как пульс после шока, но с той поры, как он ее отладил, в отсеках
смогло установиться то равновесие среды, какое возникает в аквариуме.
Аквариум! Этот образ вдруг поразил его. Глянув в иллюминатор на
звезды, он ни с того ни с сего расхохотался. И смех не смогла унять
даже боль в груди.
Аквариум, аквариум! Единственный, неповторимый аквариум среди
звезд. Это очень смешно... Аквариум, в котором вяло перемещается рыба
Петров. Личная, персональная рыба господа бога. Вместо лампочки ее
освещает крохотное солнце. Она тычется в стенки, шевелит плавниками и
о чем-то таком мыслит. Забавная такая рыба...
Он вскочил в ярости. Аквариум? Рыба? Сейчас он им всем покажет.
Разнесет иллюминатор и...
Кому покажет?! Законам природы? Что он не рыба?
Руки тряслись. Он ошеломленно огляделся, будто хотел бежать, и
сник. Все бесполезно. Все бесполезно, а потому из двух бесполезностей
надо выбирать лучшую.
Так он решил жить. И не просто жить, а записывать все, что с ним
происходит. Записи могли пригодиться тому, кто придет сюда через
много-много лет. Чем - этого он не знал и знать не мог, просто верил,
что пригодятся, должны пригодиться. Жизнь, таким образом, обретала
какой-то смысл, а другого и не требовалось. Все люди смертны, в конце
концов.
С тех пор прошло больше двух месяцев, а ему казалось, что
вечность. Он спал, ел, описывал каждый свой шаг, смотрел на звезды,
прибирал, чинил поломки, перемещался по своей пещере, что-то бормоча
под нос, играл сам с собой в шахматы. Иногда ему чудились голоса и
фигуры, однако он знал, что так бывает в одиночестве, и не пугался.
Больше всего ему досаждал благостный старческий голос, который,
туманно намекая на свою причастность к законам природы, нудно убеждал,
что все люди - рыбки в аквариуме, только не замечают этого, а ему,
Петрову, явлена такая милость - заметить. Он и эти разговоры
записывал.
Вопреки всему он не думал сдаваться. Он всегда был упрям. Он даже
попытался слепить передатчик, зная заранее, что обречен на неуспех.
Передатчик, конечно, не получился, а примитивный приемник он все же
смастерил. Недели две приемник молчал и потрескивал, а потом донес
голос, который сообщил, что некий футболист красиво забил гол. И это
все, что удалось услышать.
Он отводил душу в записях. Это было делом самым главным и
необходимым. Записи протягивали ниточку в будущее, к другим людям,
которых он никогда не увидит, но которые прочтут и поймут, может быть,
больше того, что он мог выразить словами.
Так длилась жизнь.
Скалы за иллюминатором, такие близкие и недоступные, манили его
все сильней и сильней. Разумеется, он мог проделать отверстие и выйти,
но неизбежный при этом расход воздуха сократил бы срок его жизни.
Выйти он решил, когда будет уже все равно, не раньше. Тогда он
доставит себе последнее удовольствие - побродить среди скал.
А пока он долгие часы проводил в кресле. Звезды двигались все так
же монотонно, во внешнем мире ничего не происходило, но со временем он
заметил, что место захода и восхода звезд постепенно сдвигается. Он
заранее знал, что крошечные изменения в том, что он видит снаружи,
должны быть. И все же это его почему-то поразило. Абсолютный порядок
дал трещину! Мысли у него давно текли не так, как прежде, и проблема
показалась ему новой и заманчивой. Что же получается? Законы природы
неизменны, постоянны и всевластны. А раз так, все должно обладать
постоянством на манер часового механизма. Все должно двигаться по
кругу, и ничего нового произойти не может. В принципе. Ведь новое -
это отрицание прежних правил, а они незыблемы. Но в мире постоянно
возникает то, чего прежде не было. Звезд не было - они появились.
Зародилась жизнь. Потом разум. Как же все это совместить? Или круг
столь необъятен, что глаз человека охватывает лишь ничтожную часть
циферблата, а потому за новое принимает повторение старого? А может
быть, иначе? Может быть, над всем стоит самый главный закон - закон
развития?
Вопрос почему-то казался ему чрезвычайно важным. Самым важным. Он
думал над ним непрерывно, даже во сне, но только все больше
запутывался.
Солнце тоже слегка изменило свою траекторию и стало укрупняться.
На мгновение затеплилась надежда, что орбита астероида сблизит его с
Землей, Марсом или другими обитаемыми телами. Впрочем, надежда тут же
погасла. Даже если это случится, то через много-много месяцев, когда
ему будет все равно.
Все же он снова попробовал рассчитать орбиту астероида.
Неповрежденных приборов астронавигации почти не осталось, считать
приходилось без машины, так что результат получился весьма
приблизительным. Тем не менее было ясно, что никакого сближения с
обитаемыми мирами ждать нечего.
Вскоре, однако, он стал свидетелем еще одного изменения. Как
обычно, он сидел и наблюдал за движением светил, когда с удивлением
заметил, что две звезды, прежде чем нырнуть за горизонт, замерцали.
Он не поверил глазам и стал ждать. Новый оборот подтвердил
наблюдение; и тогда он наконец понял, что означает это мерцание.
Просто чуть теплее стал свет, и солнце теперь успевало за считанные
минуты нагреть скалы. Там, очевидно, кое-где был лед, такой же черный,
как все остальное. А может быть, все скалы были ледяными?
От нечего делать он стал рассуждать, создаст ли испарение какое-то
подобие атмосферы или не создаст. Получилось, что не создаст.
Это его неизвестно почему расстроило. Обидело. Попросту его лишили
зрелища! Еще лучше было бы превратиться в комету. Пусть самую
плохонькую. Мелькнуть напоследок в телескоп, привлечь внимание
двух-трех астрономов; его стали бы наблюдать, заносить в каталоги,
классифицировать. То есть не его, конечно, но все равно забавно. Сидит
себе такой астроном, смотрит в свою оптическую трубу, исчисляет
заурядную комету и не подозревает даже, что никакая это не комета, а
звездный аквариум, откуда ему машет человек Петров. Вот бы астроном
выпучил глаза, шепни ему кто, как обстоит дело в действительности.
Но кометы не будет. Заурядной, незаурядной - никакой. С законами
не поспоришь. Комета Петрова не состоится, и думать об этом нечего.
Вздохнув и отругав себя за глупые мысли, он встал, было поплелся
прочь от иллюминатора, как вдруг остолбенел. Если астероид сам не
может превратиться в комету, то почему его нельзя сделать кометой?!
Потрясение было так велико, что он в испуге зажмурился. Что за
наваждение? Какой бес его попутал? Разве это возможно? И в сознании
опять будто сверкнула молния: это возможно!
Ослабев, он сел в кресло.
Что, собственно, такое - комета?
Длинный газовый хвост, который светится в лучах солнца. Испаряется
ледяная головка, и от нее наподобие дыма костра волочится шлейф. Вот,
собственно, и все. Но разве он в состоянии разжечь костер?!
Он вскочил и заметался, как от зубной боли. Допустим, ему удастся
зажечь что-то на поверхности. Для этого придется выйти. Ладно, это
потом, потом... Испарения, окружив астероид туманом, быстро рассеются,
ведь здесь почти нет силы тяжести. Значит, никакого хвоста не будет.
Правда, можно изобрести нечто вроде форсунки и направить струю
газов строго в одном направлении. Притяжение тут ничтожное, и за
астероидом потянется хвост. А дальше что? Нужен длинный, очень длинный
хвост, чтобы астрономы заметили комету.
Невероятные трудности, а зачем? Чтобы позабавиться? Похоже, он
сошел с ума. Хотя... Обнаружив комету на таком расстоянии от Солнца,
астрономы, само собой, удивятся и заинтересуются: это что еще такое и
почему не по правилам? Но им и в голову не придет, что это дым костра.
Невероятным усилием воли он заставил себя больше не думать на эту
тему. Забыть. И сразу почувствовал себя опустошенным. Навалилась такая
тоска, что ему все стало безразлично. Хоть выбрасывайся наружу без
скафандра.
Наконец все в нем взбунтовалось. Думать-то он может?! Мечтать,
фантазировать, надеяться? Или в его положении уж и этого нельзя?
Хвост должен быть длинным. Насколько? На миллионы, десятки
миллионов километров?
Да нет же! Он не собирается являть собой зрелище в небесах. Сейчас
его астероид скорей всего не виден в самые лучшие заатмосферные
телескопы. Не потому, что он мал, а потому, что слишком слабо отражает
свет. Стоит повысить яркость всего раза в два, как он станет тусклой,
но все же приметной звездочкой. Это сделать нетрудно, но это ничего не
даст - просто автоматический регистратор занесет в каталог еще один
астероид. Значит, хвост должен быть намного длиннее поперечника, тогда
астероид будет виден кометой. Но весь-то астероид - это сотня-другая
метров! Следовательно, хвост...
Не может быть, тут что-то не так! Спокойно, спокойно... Сделаем
для страховки хвост в тысячи раз больше поперечника. Это всего-навсего
сотни километров газопылевого шлейфа. Всего-навсего.
Он не поверил себе. Пересчитал. Все так. Да ведь это же размер
самых крупных астероидов, таких, как Церера, Веста, а они прекрасно
различаются в телескоп. Его комета тотчас обратит на себя внимание!
Тотчас!
Что же сделать, что можно сделать, что надо сделать, чтобы всем
стал ясен смысл этой кометы? Дым костра, дым костра... Черный или
белый, сигнальный...
А-а! Хвост надо покрасить.
На корабле сколько угодно нужных веществ. Эмаль стен, пластмасса
ручек, изоляция, да мало ли что. Можно получить любые оттенки дыма!
Остается выбрать какой-нибудь совсем уж немыслимый цвет. Чтобы ученые
схватились за голову...
Стоп. Схватиться-то они, положим, схватятся. Но корабль к комете
не пошлют. Опасно нырять в ее туманные глубины, да и зачем? Случаются
кометы желтые, красноватые, теперь появилась сине-зеленая в крапинку.
Любопытно, но что тут такого? В природе все бывает.
Выходит, надо создать комету, какой не бывает и быть не может. С
хвостом вытянутым, допустим, не от Солнца, а к Солнцу. Радужную.
Мигающую. Точка - тире - точка. "Тут я, Петров, туточки..."
Комета в облике павлиньего хвоста. Прекрасно! Подмигивающая.
Он радостно засмеялся. Какой поднимется переполох! Какой
переполох!
Горелку он сконструирует. В корабле столько всякой всячины, а
горелка - такая примитивная вещь, что он будет последним недотепой,
если ее не сварганит. Выйти тоже не проблема. Пусть улетучится часть
воздуха. Резерв кислорода восполнит потерю. Да, но каким образом он
тогда зажжет костер?!
Ах, да не в этом дело... Плотность кометного хвоста не слишком
отличается от разреженности вакуума. Можно найти вещества, которые
горят без кислорода или содержат его в себе, можно поджечь их
электроразрядом, можно сфокусировать на них лучи Солнца. Так или иначе
это препятствие обойти удастся. Но за счет чего он создаст тягу,
достаточно сильную, чтобы газы образовали шлейф? Только за счет
воздуха, который нужен ему для дыхания и который он потеряет, если
выйдет...
Хоть кричи, хоть бейся головой об стену, уравнение неумолимо. Нет
у него резерва на все и вся. Или - или, будь все проклято.
Он не заметил, что кричит. Это бессовестно - так поманить его
надеждой! Несправедливо! Чудовищно!
Но ведь он сам поманил себя надеждой. Так что же он кричит? С кем
или чем спорит? С мировым порядком? С тем, что ему не дано выйти... не
выходя?
Быть может, соорудить тамбур, смастерить насос для откачки...
Долго, ненадежно и все лишь затем, затем, чтобы вынести горелку.
А зачем горелке быть снаружи?!
Олух и идиот, вот он кто такой. Нужно маленькое отверстие в стене.
Крохотное. Сопло. Нужен регулятор, который через равные промежутки
времени выбрасывал бы точно отмеренные порции... воды. Да, да! Щелчок
воздуха, как пружина катапульты, выстрелит капельками, которые тут же
испарятся и рассеются яркими кристалликами льда. Или даже не так -
детский водяной пистолет, тогда и воздух тратить не надо! Вот что ему
нужно, но об этом после, после, он все успеет продумать и
усовершенствовать как надо. Если правильно рассчитать (а законы
природы теперь на его стороне!), то сияющий столб от выстрела к
выстрелу будет расти и расти, потому что есть компрессор и,
следовательно, можно получить приличное давление! А воды у него
хватит, ведь ее запасы в системе были рассчитаны на троих...
И не надо никакого шикарного павлиньего хвоста. Существуют
спектрографы и спектрограммы, которые ловят миллиардные доли примесей,
а в обсерваториях сидят отнюдь не кретины. Просто в воду надо добавить
чего-нибудь необыкновенного, в природе заведомо отсутствующего, тотчас
улавливаемого. Чего? Да хотя бы флюораминовой пасты, которой он пишет.
В хвосте кометы астрономы обнаружат следы чернил!
И это его спасет. Кометой, чей вид некогда наводил на людей страх
и ужас, он распишется в небесах!
______________________________________________________________________
Текст подготовил Еpшов В.Г. Дата редакции: 06/04/99
Корректор Илона Драполюк, 21/04/2004
Дмитрий Биленкин.
"Здесь водятся проволоки..."
Сборник "НФ-30".
OCR & spellcheck by HarryFan, 23 August 2000
Спокойствие утра охватило Горина, едва он шагнул за порог. Воздух был
чист и недвижим, окна дома блестели, как умытые, ни звука, ни человека
вдали, казалось, мир спит, досматривая безмятежные сны, и слух был готов
принять даже побудку петушиного крика, если бы не зеленая, в полнеба,
заря, в аквамариновую прозрачность которой врезалась веерная чернь
древолистов.
Иное небо было над головой пожилого философа, даль тридесятых парсеков,
и так все напоминало земное утро! Верилось и не верилось, что такое
возможно, а тропинка меж тем разматывалась и вела, а легкие, не утомляясь,
пили прохладу непотревоженных лугов, и смиренно хотелось благодарить
судьбу за это чудо обретения среди безжизненных звезд второй,
человечества, родины. Да еще такой, где все можно начинать с чистой
страницы, начинать умудренно, единой людской семьей, на горьком опыте
усвоив, - можно надеяться, что усвоив, - как надо ладить с лесами и
травами, дождями и ветрами.
Все виденное Гориным подтверждало эту надежду. Тропинка, по которой он
брел, сужаясь, окончательно исчезла в немятой траве, зеленой в зоревом
свете, от этого почти своей, домашней. Ботинки тотчас оросил град светлых
капель, надежных и здесь предвестников благодатного дня. Горин с
рассеянной улыбкой оглянулся на потемневшую за ним полосу травы, на уютные
позади домики, чьи мягко-округлые формы делали их похожими скорей на
создания природы, чем на творения строительной техники. "Да, - с
удовлетворением подумал он, - это мы умеем, этому мы научились, ради этого
сюда стоило лететь..."
Он брел без цели, зигзагом, не слишком, однако, удаляясь от самого
поселка. Не потому, что вдали что-то могло грозить человеку: опасности не
было нигде. Человечеству сказочно повезло и в этом, хотя если искать так
долго и упорно, если вспомнить о всех затратах, разочарованиях, жертвах
звездного пути, тем более о борьбе и муках предшествующего, то эта
случайность, пожалуй, не совсем случайна.
Горин в свое первое здесь утро хотел просто прогуляться, беспечным
Адамом пройтись по новой земле, но привычная к абстракциям мысль уже
заработала в нем, уводя все дальше от неспешного созерцания. Природа ни
добра, ни зла, но разве яблоня не благодарит яблоками за уход? Разве поле
не вознаграждает умелого сеятеля? Земные недра не одаривают того, кто
зорко ищет? И наоборот, деятельность рвачей, дураков, сиюминутников
бумерангом обрушивается на всех, проклятьем преследуя потомков. Так на
Земле, почему в космосе должно быть иначе? Не должно быть иначе, не может,
значит, и эта планета, раз она выстрадана в борьбе, добыта мудрым трудом и
заботой, не случайный подарок судьбы, человек законный ее хозяин, и
благодарить он должен лишь самого себя.
Из-под ног Горина рванулась тень, узкая и длинная, простерлась за
горизонт, луг в брызнувшем свете засиял огоньками росы, искрясь, послал в
небо сноп радужных переливов, и всякая философия тут же отлетела прочь. Не
осталось ничего, кроме блаженного безмыслия, и Горин на миг ощутил себя
растением, которое впитывает первый проблеск солнца и больше ни в чем не
нуждается. Хорошо-то как! Он медленно повернулся к блещущим лучам, тепло
коснулось лица, как материнская ладонь.
Он замер в этой неге. Зеленое небо протаяло, сделалось высоким,
безбрежным, зовущим непонятно куда, каким оно бывало лишь в детстве и
каким оно снова стало теперь. Оказывается, он не забыл того ощущения
единства, нет, слияния, головокружительного растворения в природе.
Оказывается, оно еще жило в нем, еще могло наполнить счастьем, которое не
было счастьем любви или познания, свершения или творчества, а давалось
просто так, мимолетно и даром, за одно лишь чувство единения с природой.
"Ну, ну, - услышал Горин в себе скептический голос, - так и до пантеизма
недалеко..."
Свет белого, как бы перекаленного солнца изменил траву, теперь она
казалась не зеленой, а... Может ли бронзовый отлив ее листвы одновременно
быть мягким, ковыльно-серебристым? Казалось бы, несочетаемое - здесь
сочеталось.
Впереди, левее чащи древолистов, обозначилось едва заметное
всхолмление, и Горин повернул туда с той же бесцельностью, какой была
отмечена вся его прогулка, хотя сама эта бесцельность была преднамеренной,
ибо ничто так не сужает восприятие, как заранее поставленная задача.
Приблизившись, он замер с ощущением плевка на лице: перед ним были
искореженные бугры и оплывшие ямы. Все давно поросло травой, но еще
оставляло впечатление шрама. Даже трава здесь была не такой, как везде, -
грубой, однообразной, страшенной, словно сюда стянулась и тут расплодилась
вся дрянь, которая дотоле тишком пряталась по окрестностям. Нарушенный
почвенный слой, иного и быть не могло! Отсюда брали, брали железом, силой,
ладили какие-то времянки, подсобки, без которых, очевидно, невозможен был
сам поселок.
Кулаки Горина разжались. Кто он такой, чтобы судить? Очевидно, людям
надо было немедленно дать кров, за горло брала необходимость, освоители не
щадили себя, а кто не щадит себя, тот не церемонится и с остальным. До
приборки ли тут, у самих руки в ссадинах, успеется и потом, зато главное
сделано!
И ведь хорошо сделано... Быстро сделано.
"Это мне легко быть чистоплюем, - с горьким сокрушением подумал Горин.
- Может, тут, наоборот, памятник ставить надо!"
Все было возможно и порознь, и вместе, памятник часто неотделим от
хулы, вот что удивительно в жизни.
Горин двинулся к рытвинам и буграм, чтобы обстоятельно во всем
разобраться, но не успел он ступить за черту бурьяна, как услышал позади
себя крик.
- Дяденька, не ходите туда! Не надо!
Он в недоумении обернулся. От купы древолистов спешила тоненькая, как
стебелек, девочка; ее светлая, в облачке волос, головка шариком одуванчика
катилась над гущей трав.
- Это почему же мне не ходить туда? - любуясь прелестно разгоряченным
лицом девочки, спросил Горин.
- Там водятся проволоки, - с тихой убежденностью проговорила она.
- Проволока, - слегка оторопев, машинально поправил Горин. - "Проволок"
нет, так не говорят...
- Есть, - взгляд синих, как земное небо, глаз девочки был тверд и
серьезен. - Туда не надо ходить. Просто вы не знаете.
- А остальные знают?
- Мы, дети, знаем.
- Хорошо, хорошо, - согласился Горин, не зная, что и думать. - И как же
они выглядят... эти "проволоки"?
- Змейки такие, - коротко вздохнув, девочка повела в воздухе пальцем. -
Тоненькие и прыгучие...
- А, понятно...
Горин отвернулся, чтобы скрыть улыбку, и посмотрел на пологий, в
проплешинах, бугор. На ногах девочки, как он заметил, не было никакой
обувки, а это значило многое: дикая местность считается окончательно
обжитой тогда, когда ребенок может всюду разгуливать босиком. И змей на
этой планете не было. А вот обрывки проволоки тут вполне могли быть, в
траве могли скрываться их петли, а чем это не силок для резвой детской
ноги? "Здесь водятся проволоки..." Какой точный, если вдуматься, образ!
- Так взрослые, ты говоришь, ничего не знают?
- Не-а, - она досадливо взмахнула рукой. - Я говорила, и Тошка
подтвердил, они не поверили.
- Понятно...
"Вот пакость, - рассердился он. - Первая опасность, с которой дети
сталкиваются на чужой - чужой! - планете, исходит от... Носом бы ткнуть
сюда всех кое-какеров! Мордой бы их в эти самые кучи!"
Однако что происходит?
Он смотрел на девочку, девочку-стебелек, босоногую фантазерку с
исцарапанными, как в ее возрасте положено, коленками, и в нем нарастала
тревога. Как это понимать? Мир всюду становится таким благоустроенным, что
крохотный огрех освоения уже видится чудовищным пятном, но это бы ладно! -
дети пугаются каких-то проволочных петель, боятся уже невесть чего. Кем же
они тогда вырастут?! А ведь все шло, как надо: главное - забота о
человеке, тем более о детях, добро, безопасность, свобода, тут достигнут,
казалось, немыслимый прежде прогресс... Вот чем, выходит, все
оборачивается!
- Пойдемте, - девочка потянула Горина за рукав. - Вообще-то проволоки
только там, но кто их знает...
- А вот мы сейчас и узнаем! - весело, как только мог, сказал Горин. -
Заглянем в их, так сказать, логово!
Он подмигнул, вовлекая малышку в ее собственную игру, но в ответ лицо
девочки дрогнуло обидой.
- Ты чего?
- Ничего... Думаете, я выдумываю?
"Стоп, стоп, - сказал себе Горин. - Тут что-то не так..."
- Постой! Девай разберемся. Там водятся проволоки, верно?
- Да.
- А откуда ты это узнала? Ты ходила туда?
- Ходила. А как же? Вместе с Тошкой, он еще маленький, мы тут в находки
играли. Это когда проволок еще не было, только обычные. Ну эти, эмбрио и
всякие... А потом они ожили.
- Ожили?!
Интонация выдала Горина. Рука девочки упала, губы скривились.
- Вот... - толчком выдохнула она. - Вы тоже... хотя и философ... Ну и
пусть, ну и пусть! Соврала! Да! Назло!
Она в гневном вызове вскинула подбородок, но в глазах, ее упрямо
немигающих глазах уже блестели горькие, быстрые и бессильные слезы. Горин
так растерялся, что не нашел слов. Рука оказалась проворней, она коснулась
пушистых волос девочки, убрала прядь с плачущих глаз, быстрой неумелой
лаской тронула лицо.
Всхлипнув, девочка ткнулась лбом в плечо Горина.
- Ну, все, все, рубашку промочишь... Видишь - я верю. Только при чем
тут философия?
- Ни при чем, - она отстранилась и, словно котенок лапой, ладошкой
прошлась по лицу. - Ни при чем. Просто говорят, что философы - не как
все...
- Каждый человек не как все, и ты тоже, в этом вся прелесть.
Рассказывай дальше... пушистик.
В ее волосах запуталось чужое солнце, но пахли они домашним теплом, он
это чувствовал на ощупь.
- Глупые волосы, - тряхнула она головой. - Всюду лезут...
- Что ты? Они красивые.
- Ну и пусть! Значит, так... Прошлым летом, когда мы здесь играли,
проволоки были обычные...
- Подожди, давай уточним. Откуда они там? Почему? Какие?
- А всякие. Тут до нас скуфер работал, и починочная станция была.
- Так, так...
- Этой весной, как пригрело, гляжу, шмыгают в траве. Те, не из железа
которые, потолще...
- Ну, ну?
- Тошка их стал ловить. А одна ка-ак прыгнет, ка-ак даст! Прямо в глаз
стукнула.
- В глаз?!
- Ага... Только на глазу линза была. У Тошки зрение недальнозоркое, их
для исправления поставили, она и слетела, а глазу совсем ничего...
Должно быть, выражение лица Горина напугало девочку.
- Нет, правда! - воскликнула она поспешно. - Честное слово, все
обошлось ревом, нам потому и не поверили...
- Совсем?!
- Ну... - пальцами ног она смущенно ковырнула землю. - Папа ходил,
смотрел. Только проволоки скрытные, а взрослые все поверху смотрят, а меня
папа не взял... Ну, Тошку отругали, что линзу потерял, и меня, что в таком
месте играли, еще врач приходил, мама с ним насчет моих фантазий
советовалась, лекарство давали... Ну и все.
Последние слова дались ей нехотя, она отвела взгляд, смотрела мимо
Горина даже с каким-то равнодушием на лице, словно то, о чем они говорили,
уже не касалось ее. Горин слушал, не зная, как быть. Никакой Кант не
задавал ему столь сложной задачи. То есть объяснение, конечно, было, даже
не одно, но что толку! Понятно, родители знали девочку лучше, очевидно,
они были правы во всем, нельзя же верить в очевидную дичь, и если бы не
его, Горина, проклятая привычка к всеохватности и всепроверке...
- Ладно, - он откашлялся, чтобы выждать время и наконец решиться. - Вот
пакость! Кстати, кто, кроме вас, сюда еще заглядывает?
- Никто, - сказала она чуть удивленно. - Ребят я предупредила, а
взрослые сюда и так не ходят, зачем!
Действительно, зачем! Праздный вопрос! Мы сами избегаем тех мест, где
вот так похозяйничали. Только дети снуют повсюду, только они везде находят
что-то привлекательное и создают свой, отдельный от взрослых, мир.
- Так! Где же этих "проволок" больше всего?
- Ой! - она снова уцепилась за его руку. - Не надо...
"Не надо", потому что она боялась за него? Или опасалась проверки своих
фантазий? Горин заколебался. Гипотез, которые могли объяснить ее рассказ,
было три, и все, кроме одной, не лезли ни в какие ворота. А
правдоподобную, ту же самую, что избрали родители, подтверждать не
хотелось. Особенно когда на тебя смотрит гордая и упрямая малышка, которая
только что доверила тебе свой мир. Тот странный, для взрослого
труднопостижимый мир, в котором осколок стекла становится звездой, у
тряпичной куклы взаправду болит животик, все превращается во все, глухая
тень бурьяна оказывается преддверием сказочного леса, а проволока...
Но даже если тут не все фантазия, попробуй-ка, отличи! Неважно, что
девочка говорит искренне, что для нее все правда. "Разве в моем детстве, -
спросил себя Горин, - не было времени, когда я не сомневался, что коряга в
саду - живая, а небо - медное? А почему медное, этого мне вся мудрость
науки не смогла объяснить".
- Надо разобраться, - осторожно сказал он. - Ведь что-то сюда может
забрести! Такой же, как я, новичок... А тебя не окажется рядом.
Кажется, довод подействовал. Пальцы отпустили руку. Девочка глядела
вопросительно, словно ждала чего-то, может быть, еще каких-то слов. Кивнув
ей, он скорым уверенным шагом поднялся на бугор. Как бы там ни было,
проверить не мешает.
Всюду рос цепкий бурьян, гуще в ямах, пореже на склонах, и там, где он
не прикрывал глинистые оплывы, почва уже дышала сухим печным зноем. Нигде
не было ничего особенного. Глаз уколол звездчатый блеск двух-трех осколков
спектролита, в дальней яме истлевал распотрошенный блок полихордового
движителя, матово синели пятна когда-то пролитого тиопсина. Носком ботинка
Горин поддел какую-то ржавую железяку. Скукой веяло от этого места, и было
тихо тишиной запустения.
Внезапно к отброшенной им тени бесшумно подкатилась другая, тоненькая.
Горин обернулся в досаде.
- Ты здесь зачем? Я, кажется...
- Во-первых, вы ни словечком не запретили, - ее глаза смотрели
обиженно, с вызовом, даже зло. - Во-вторых, вы так ходите...
Угадав его намерение, она отпрянула.
- Не словите! Думаете, я ничегошеньки не понимаю?
Мысленно Горин обругай себя. Строго-настрого не запретив ей следовать
за собой, ом тем самым дал ей понять, что не верит в опасность. И шел он в
самом деле небрежно. И конечно, по мнению девочки, смотрел поверхностно.
Как папа. Она, несомненно, тотчас представила, как чужой дядя, которому
она доверилась, вынуждена была довериться, ничего не сыскав, станет
утешительно гладить ее по головке и противным голосом убеждать, что
фантазии все-таки надо отличать от реальности. Ее воображение живо
проиграло эту пытку. Что тут страх перед "проволоками"!
Теперь ее прогнать было нельзя, невозможно.
- Ты права, - Горин вздохнул. - Конечно, с тобой куда легче найти эту
дрянь. Но, понимаешь...
Он выразительно посмотрел на ее голые ноги.
- Ага! - сказала она, сразу все поняв и просияв. - Я думала, но это
ничего, я тихонечко, следом, и на меня не напрыгнут.
Однако не так уж и силен ее страх...
- Ладно, ладно, показывай, куда смотреть и что делать?
Снова ему показалось, что вспомнить детство не так уж трудно. Всего
несколько подсказок, и вот уже изменилась походка, он, крадучись, припадал
к земле, трава стала вровень с лицом, он кожей ощущал накаты тепла и
прохладу сырости, смотрел не в даль, как привык, не вообще, а видел
ближнее, массу мелочей, которые, приобретя другой облик, уже не были
недостойным внимания мусором. Тот же осколок спектролита поражал, когда
дальний, в травяных дебрях просверк вдруг выдавал его сходство с укромным
лесным озерком; синяя от тиопсина проплешина виделась сквозь бурьян
клочком опаленной пустыни, над которой маревом дрожал химический ток
испарений; когда же в чащобной неясности проступали контуры каких-то
машинных штуковин, то своею странностью они надолго задерживали взгляд,
который прежде равнодушно скользнул бы мимо. И как много диковинного
открывал сам бурьян! И сколько было повсюду мелкой, снующей, копошащейся,
прыгающей живности!
Философ, ведомый ребенком. Горин едва не рассмеялся при этой мысли. Ему
давно не было так интересно, вернее забавно. Он даже забыл о цели поиска,
да и была ли она? Теперешний взгляд на мир рассеял сомнения. Оставалось
лишь найти те самое "проволоки", найти и понять, какое их свойство так
напугало детскую душу. Впрочем, и тут не было загадки. Вокруг хватало
останков эмбриотехники, а эмбриотехника - это квазижизнь, полужизнь,
самосохраняющие себя киберы, что-то здесь могло двигаться само по себе,
шевелиться, как оторванный хвост ящерки, бессмысленно и, может быть,
долго. О, с таким миром, где, кроме живого и неживого, есть нечто третье,
дети былых времен не сталкивались! Много ли тут надо воображению? Одна
лишь возможность грядущих роботов и киберов в свое время пугала вполне
взрослых и мыслящих людей. Каким парадоксом все это обернулось сейчас и
здесь!
- Там... - выдохнула девочка. - Там!..
Горин быстро перевел взгляд туда, куда указывала ее рука. Сначала он
ничего не увидел. Затем... Что-то тонкое, темное вильнуло в траве и
скрылось.
- Видели, видели?..
Еще бы! Горин привычно унял было взметнувшийся сумбур мыслей. Конечно,
ему не померещилось! И на эмбриотехнику непохоже. Даже саморефлекторные
соузлия киберов, чьи обрывки могли здесь оказаться, даже они не способны
вести себя так, тем более мутировать в змееподобное существо. Правда, их
взаимодействие с иной средой при каталитическом, вполне возможно, влиянии
пролитых тут реактивов, кто ж это изучал... Никто, понятно, не изучал.
Нет, нет, все равно это близкий к абсурду допуск!
И явное нарушение краеугольного в науке "правила Оккама": нельзя
принимать маловероятное допущение, когда есть простое.
Жестом велев девочке поостеречься, Горин сделал несколько крадущихся
шагов. Все, увы, очень просто и паскудно в этой своей простоте.
Испакощенные места, какое бы солнце ни светило над ними, неизбежно
становятся особой экологической нишей и райским прибежищем не одного лишь
бурьяна: сюда могли, даже обязаны были стечься какие-то редкие, потому,
очевидно, еще незамеченные и, не исключено, зловредные твари...
Вольно или невольно поступаясь достигнутым, на миллиметр снижая
культуру своей деятельности, мы сами скликаем их к своему порогу. И тем
настойчивей, чем колоссальней наша мощь. Техника все одинаково возводит в
степень - и хорошее и дурное, и достижение и просчет.
Как ни внимательно смотрел теперь Горин, он едва не прошел мимо
"проволоки". Она (быть может, "оно"?) едва различалась в тени густого
бурьяна. Лишь смутное ощущение чего-то живого в этом свернувшемся клубке,
ощущение скорей инстинктивное, чем рассудочное, оспаривало мысль, что глаз
видит лишь свив какого-нибудь псевдонерва, а то и вовсе моток тонкого
кабеля. В неясности этого сплетения воображение одинаково спешило
различить и неотчетливый узор змеиной шкуры, и столь же сомнительный знак
заводской маркировки.
Существо? Мутант? Проволока? Горин нагнулся, чтобы разглядеть.
- Нельзя так, лицо!..
Все произошло в одно мгновение. Девочка вскрикнула, кинулась, чтобы
удержать, остеречь, и тут темное кольцо "проволоки" взвилось пружиной.
Горин отпрянул, хотел заслониться и заслонить, но было поздно: меж ним и
метнувшейся в лицо змейкой оказалась рука девочки.
Горин стремительно подхватил ее, падающую, побелевшую, не видя ничего,
кроме точечной ранки, ринулся к поселку, твердя, что это не яд, не может
быть ядом, а только шок, мчался к домам, словно вслед рушилось небо. Так,
в сущности, оно и было. "Да когда же, когда же кончится это!" - кричал в
нем ужас, и он сам не знал, к чему это относится - к кажущейся
бесконечности бега или и чему-то еще.
Дмитрий Биленкин
ЗЕМНЫЕ ПРИМАНКИ
Краткая хроника одного фантастического события
2.42 по западноевропейскому (поясному) времени
6.42 по московскому.
Обязанностью Симона было следить за небом, что этот затянутый в
форму сын почтенных родителей из Коммантри и делал.
Беззвучный, как взмах кошачьей лапы, фосфорический луч обходил
экран радара. Озарялось пустое пространство неба, вспыхивали уступы
далеких Альп, ярусы туч, которые сгустились над Роной, близкие вершины
Божоле и Юры. Затем изображение таяло, пока его снова не оживлял
фосфорический луч. Бодрствование и дремота сменялись на экране, не
уступая и не побеждая друг друга.
В любое время дня и ночи все пространство над Францией, над
Европой, над большей частью неспокойного мира вот так просматривалось
километр за километром. Спали Лондон и Нью-Йорк, просыпались Каир и
Хельсинки, бодрствовали Токио и Сидней, а радарные импульсы, то
расходясь, то скрещиваясь, пронизывали небо, и сотни людей,
разделенные океанами и континентами, одинаково, хотя и с разными
целями, вглядывались в экраны, которые их деды сочли бы
фантастическим, а прадеды - магическим зеркалом мира.
Смена Симона Эвре подходила к концу. Блаженно клонило в сон, и
Симон нацедил из термоса последние капли кофе. Потом закурил "Галуаз",
затянулся так, что запершило в горле. Будто протертое наждаком
сознание ожило, и на мгновение Симон увидел себя, как на картинке
модного журнала: подтянутый военный, сидя чуть небрежно, но со
стальным взором в глазах, одиноко и бессонно охраняет покой любимой
родины. А где-то в уютной спальне, разметавшись на простынях, спит его
черноволосая подруга.
Светящейся точкой по экрану прополз рейсовый Рим - Лондон. Симон
привычно зарегистрировал его появление, как он регистрировал появление
всех воздушных объектов, откуда и куда бы они ни шли. Рейсовый его не
интересовал. То, что возникло в пространстве по графику, его не должно
было волновать. Летают и пусть себе летают - дозволено.
Иногда Симон представлял пассажиров такого вот лайнера, которые
видят вокруг пустыни неба и даже не подозревают, сколько глаз
провожает их полет. Пожалуй, он был бы не прочь поменяться с ними
местами. Точно на глянцевом снимке перед ним возник авиасалон, ряды
кресел, он сам в одном из этих кресел, красивая стюардесса, которая с
интимной улыбкой протягивает ему запотевший бокал, а он, мужественный,
загорелый, широко улыбается ей в ответ.
Рейсовый ушел с экрана. Грозовые тучи медленно отступали к
Авиньону. Симон сладко потянулся, зевнул да так и застыл с
полураскрытым ртом.
Импульсы возникли внезапно, будто по экрану хлестнула пулеметная
очередь. Рука Симона дернулась к телефону. Но мозг остудил панику.
Догадки неслись вскачь, обгоняя друг друга. "Неисправность аппаратуры?
Ракеты? Электромагнитные возмущения?.."
Луч плавно совершил оборот. Всплески не исчезли с экрана, а только
сместились. "Это какая же у них скорость!.." - ошалело подумал Симон,
испытывая жгучее желание немедленно доложить начальству. Но опыт,
давний опыт солдата, подсказывающий, что если можно, то лучше с
начальством дела не иметь, удержал его и на этот раз.
Новый оборот луча высветил всплески куда слабей. Симон перевел
дыхание, как игрок после удачного блефа. Липкими пальцами расстегнул
клапан кармана и извлек оттуда новую сигарету. Сердце стучало, как
поршень гоночного автомобиля.
Минуту спустя всплески окончательно исчезли, "картинка" приняла
прежний вид.
"Духи" - электромагнитные возмущения - будь они трижды неладны!
Сколько раз они сбивали операторов с толку, сколько раз из-за них
поднималась ложная тревога! Хорош он был бы со своим паническим
докладом! Нет уж: если ты сам не бережешь свои нервы, то никто не
побережет их за тебя.
7.20 по московскому времени.
С потревоженного кустарника ссыпались капли ночного дождя. Коротко
прошуршав, окропили плащ, брызнули на стекла очков. Погребный сумрак
подлеска, земля с палым листом смазались и помутнели.
Не задерживая шага, Джегин сдернул очки. Мокрая завеса исчезла, но
мир не стал четче. Доставая платок и локтем отводя ветки, Джегин
продолжал идти туда, где неясный просвет обещал просеку.
Объемна и насыщенна всякая минута жизни. Джегин видел размытый
мир, неуверенно щурился, ибо, когда близорукий снимает очки, он видит
мир не так, как в очках, и не так, как без очков. Одновременно сапог,
запнувшись, рванул травяную петлю. Одновременно за шиворот скатилась
капля, а голову пришлось резко наклонить, чтобы уберечь лицо. В то же
время рука с заминкой продолжала тянуть сбившийся в глубине кармана
платок, плечо перекосилось и напряглось, чтобы удержать ремень
двустволки, и все это вызвало в Джегине мимолетное раздражение.
Думал же он о том, куда запропастился его напарник. И о том,
почему холодит пальцы левой ноги - уж не прохудился ли сапог? По
какой-то ассоциации мелькнула мысль о жене, которая не одобряла охоту
или, верней, то, что она понимала под этим словом. А грибной запах,
когда Джегин наклонился, вызвал беглое сожаление об упущенных маслятах
и белых. И над всем брало верх азартное ожидание охоты, чувство
свободы от обременительных забот повседневности. Но еще глубже
скрывалась едкая тоска стареющего человека, который замечает
медленный, из года в год, упадок сил, желаний, надежд и в душе готов
на шальной поступок, лишь бы тот вернул ощущение молодости. Такой была
последняя минута жизни Павла Игнатовича Джегина.
8.50 по московскому времени.
В высокие окна Центральной диспетчерской ЕЭС смотрело набрякшее
влагой небо. Дождь, не переставая, лил дождь, косые струи били в
стекла и светящийся огнями просторный зал с огромной, во всю стену
схемой энергохозяйства страны, пультом посередине казался похожим на
рубку исполинского, рассекающего океанское ненастье лайнера.
Загадочные для постороннего, как клинопись, значки на схеме были
знакомы дежурному диспетчеру не хуже, чем таблица умножения школьному
учителю арифметики. А нужный переключатель на пульте он мог найти с
завязанными глазами, спросонья, в бреду, когда угодно и мгновенно. Но
он не делал никаких резких движений. Наоборот, час за часом, смена за
сменой он сидел в кресле, иногда обменивался по телефону короткими
фразами с людьми на другом конце провода, только по делу,
исключительно по делу, и снова сидел. Сидел, выполнял положенную
работу скучновато, внешне спокойно - и ждал того, что, быть может,
никогда не случится, во всяком случае, не должно случиться. Чем бы
диспетчер ни занимался, он помнил о возможности непредвиденного
события, и это было частью его служебного долга - помнить. А также
ждать - всегда, постоянно, с готовностью пожарного, который отвечает
не за дом, не за квартал, даже не за город, а за все хозяйство сразу.
Каждое слово диспетчера записывалось на магнитофон.
Сидя здесь, он, как в волшебном зеркале, видел то, чего никто не
видел. Бессонными глазами он следил за движением утра. С Тихого океана
катился рассвет, и миллионы сибиряков, оглушенные звоном будильников,
вставали, потягивались, включали лампочки, кофеварки, электробритвы. И
все это отражалось здесь - едва уловимым шевелением стрелок, микронным
сдвигом на графике. Оживали лифты, спешили пригородные электрички,
ускорялся пульс городского транспорта, распахивались заводские ворота,
и тотчас электростанции принимали на себя возросшую нагрузку, ручейки
энергии поворачивали на восток, энергосистема, как люди, разминала
мускулы.
А рассвет тем временем переваливал за Урал, и в Европе повторялось
то же самое.
Час "пик" для системы наступал позже, когда работала уже вся
страна. И то, как она работала - ритмично или нет, - тоже было видно
диспетчеру. Вечером же, не глядя в телевизор, он мог точно сказать,
интересными или скучными были вечерние передачи. Более того, он был
обязан предвидеть, какими они окажутся, чтобы лучше сманеврировать
мощностями, потоками, агрегатами. Всем служащим был памятен переполох,
когда весенним днем 1961 года, в разгар работы, и без того высокий пик
потребления внезапно и, казалось бы, беспричинно пошел вверх. Ибо в
космос поднялся первый человек, и повсюду моментально оказались
включенными все радиоприемники и телевизоры. Что стало бы в этот миг с
системой, если бы нагрузка исчерпала резерв?
Диспетчер встал еще в сумерках, среди сотен таких же служащих
долго трясся в автобусе, потом в метро. Дождь пропитал пальто сырым
запахом, резко бил в лицо, играл зонтиком, бросал под ноги жухлые
листья, и, еще подходя к зданию, диспетчер думал о коклюше у ребенка,
о том, что после работы предстоит профсоюзное собрание, о том, что не
худо бы починить складной зонтик, механизм которого то и дело
отказывает в самый неподходящий момент, и о том, как еще месяц назад
славно грело солнце в Крыму. Теперь ни этих забот, ни этих мыслей не
было и в помине; он привычно отрешился от них еще на пороге зала.
Вместе с напарником он отвечал за исправность шедевра технического
гения - грандиозную, изумительно сложную систему, которая пульсировала
миллионами незримых и послушных молний, перемещая их с одного края
Земли на другой.
Сегодня все было спокойно, как обычно, как надо. Кривая
потребления соответствовала расчетной, волжские гидроэлектростанции,
как утром положено, слали энергию на восток, водохранилища благодаря
дождям были переполнены, что облегчало любой непредусмотренный маневр.
Раскинувшаяся на треть Евразии система жила нормальной жизнью.
11.15 по московскому времени.
Сержант милиции молча курил. Врач разминал затекшую поясницу.
Единственный свидетель того, что было, - коротенький человек в
ватнике, зачем-то мял шапку, с тоской заглядывая в лицо сержанта и
суетливо топтался на месте. В листьях мокро шуршал ветер. Глухо гудели
уходящие вдаль провода высоковольтки.
Труп был прикрыт плащом. Из-под плаща высовывалась рука, в пальцах
которой до сих пор были зажаты очки. Поодаль лежала двустволка.
Все, что положено, было сделано. Осмотрено место, допрошен
свидетель, определена причина смерти. Однако все трое могли сказать
кое-что сверх того, что уже было сказано, но не решались сказать.
Врача мучили сомнения. Все указывало, что смерть наступила от
поражения током, но была одна непонятная деталь: на левой стороне лица
погибшего отпечаталось нечто вроде елочки. Подобные "оттиски" иногда
возникают на теле при ударе молнии. Но, насколько врач помнил, цвет их
никогда не был зеленым. Уверенность врача не была полной, поскольку он
никогда не сталкивался с таким видом смерти, а литература по этому
вопросу... Ну, это был слишком специальный вопрос, далекий от
повседневных забот поселкового врача.
В остальном картина была ясной. Так стоило ли говорить о
сомнениях, запутывать тех, кто полагался на его знания?
Для сержанта картина тоже была ясной, однако и его терзали
сомнения. Только они были куда более вескими, чем у врача. Осмотр,
показания свидетеля позволяли точно восстановить картину. Погибший
миновал кустарник, который отделял его от просеки, и сразу, с ходу,
даже не успев надеть очки, выпалил. Его приятель, который отстал в
этот момент метров на сто, слышал выстрел, а затем крик: "Бо-о-льно!"
Когда он подбежал к Джегину, все было уже кончено.
Ладно, промазал. От этого не умирают. Что же произошло мгновение
спустя? Молнии из этих низких, волглых облаков быть не могло. А если
бы даже она ударила, то свидетель-то не глухой... Нет, молния
исключена. Тогда утечка из высоковольтки? Допустим. Почему же
свидетеля, который минуту спустя оказался на том же месте, даже не
тряхнуло? Не могла же молния ни с того ни с сего полыхнуть с проводов!
Да и погибший стоял не под проводами, а далеко в стороне. Что же
прикажете писать?
"Интлиенция ржавых гвоздей!" - витиевато и непонятно выругался про
себя сержант. Надо же было отвести душу!
А свидетель, чувства которого были потрясены до основания, замирал
от страха. Он не сказал о том, что видел в момент, когда раздался
крик. Его бы сочли сумасшедшим! Кто же поверит, что он видел... или
ему показалось, что он видит... как в просвете ветвей мелькнула
распластанная в воздухе... черная шаль! Черная и одновременно
прозрачная. Такого просто не бывает, очевидно, ему померещилось.
Прилив крови к голове, испуг от крика... Да, да...
- Подхватывай, - скомандовал сержант.
Они взяли труп Джегина и понесли. Они несли его бережно, хотя
теперь это не имело никакого значения.
1.20 по калифорнийскому времени
12.20 по московскому.
Самолет РВ-91, выполняя задание, пересек береговую линию штата
Калифорния. Позади осталась темная гладь океана. Огоньки поселков,
отчетливо видимые сквозь толщу ночного воздуха, плыли теперь, сменяя
друг друга.
РВ-91 был битком набит электронной аппаратурой, куда более
дорогостоящей, чем содержимое иного банковского сейфа. С ней работали
два оператора. Один из них - Джон Воравка - был фаталистом и настолько
верил в предопределенность будущего, что никакое событие не могло его
удивить или вывести из равновесия. Маленький худой Вальтер Тухшерер
был человеком другого склада. Сейчас он думал о том, как славно он
выспится на базе и как славно потом проведет время - в баре, где
грохочет музыка, где тебя поминутно хлопают по плечу знакомые и где
после доброй порции выпивки сизый воздух становится опаловым, а лица
девушек прекрасными.
От мечтаний его оторвал сигнал с правого борта, который вскоре
переместился на нос, пересек курс самолета и стал пеленговаться с
левого борта. Вальтер Тухшерер привычно определил параметры сигнала:
частота 2995 мегагерц, длительность импульса - две микросекунды,
частота качания луча антенны на источник - четыре цикла в минуту,
поляризация поля вертикальная.
- Наземный локатор, а?
- Похоже, - отозвался Воравка.
- Чертовски быстро изменился пеленг на источник, ты не находишь?
- Что есть, то есть.
- Барахлит он, что ли? У этих гражданских встречается такое
старье, ой, ой!
- Бывает.
- Или это спецлокатор.
- Тоже возможно.
Оба умолкли, ибо тема была исчерпана. Они и заговорили только
потому, что уж больно усыпляюще гудели моторы.
Минуту спустя сигнал исчез, а еще через минуту оба и думать о нем
забыли. Самолет мерно продолжал пожирать пространство.
Командиру корабля Уолту Дикки не надо было бороться со сном. Он
принадлежал к той редкой породе людей, которую психологи называют
"совами". Ночью такие люди не испытывают потребность в сне, чего
нельзя сказать о дневных часах. Уолт, вероятно, поразился бы, узнав,
что это качество наследственное, что род его прямиком идет от ночных
сторожей обезьяньего стада. Ему это свойство доставляло одни
неприятности, так как наша цивилизация, в сущности, дневная
цивилизация, и к "совам" она немилостива. Все же Уолт стал тем, кем
хотел быть - летчиком. Частые ночные полеты, которые он, к
удовольствию товарищей, с готовностью брал на себя, оказались
нечаянным подарком судьбы.
Полетным заданием был предусмотрен разворот на восток в районе
городов Карсон-Сити и Рино, после чего предстояла работа по подавлению
помехами наземной локационной станции. До этого момента у командира
корабля, равно как и у второго пилота, никаких особых дел не было.
Непохожесть Уолта делала его восприимчивым к посторонним мыслям.
Иногда, вот как сейчас, он остро чувствовал свое одиночество. Звук его
самолета вкрадывается в ночной сон тысяч людей там, внизу. Он их
никогда не увидит, как и они его. Взаимно они друг для друга вроде
символов. Он может только догадываться, как они живут, работают,
любят, развлекаются, глотают наркотики или шепчут нежные слова. Он сам
по себе, они сами по себе, меж ними расстояние, как между звездами в
небе. Что же в таком случае значит великое и прекрасное понятие -
страна? Благодатная, огромная, еще недавно, казалось, богом избранная,
а сегодня неуверенная в себе, в своих идеалах, путях и целях? К
худшему это или к лучшему, что страна потеряла веру в свою
непогрешимость?
Уолт подумал об Экзюпери, книги которого знал наизусть. Часто Уолт
задавал себе вопрос, почему он не видит мир так же глубоко и полно,
как видел его этот парень? Оба они летчики. Оба мыслящие люди. И перед
глазами у них одно и то же. Впрочем, нет! Самолеты даже нельзя
сравнить. А земля двух разных времен? Интересно, что открылось бы
Экзюпери с двенадцати тысяч метров и на реактивной скорости?
Вглядываясь во мрак, Уолт пробовал это представить. Но ничего не
было в покровах ночи, кроме звезд в вышине и огоньков внизу.
"Всю землю обволакивала сеть манящих огней; каждый дом, обратись
лицом к бескрайней ночи, зажигал свою звезду".
Так писал Экзюпери. Еще он, мигая бортовыми огнями, слал людям
внизу привет. Кому сейчас в голову придет такое?
Уолту вдруг страстно захотелось сделать это.
"Сеть манящих огней..." Сеть ли? Скорей россыпи. Золотые россыпи
Калифорнии, самой богатой, технизированной, динамичной земли Америки.
И все же не россыпи. В них есть скрытая геометрия. Точки фонарей,
пунктиры, полуокружности; сложная, рыхлая, светоносная, вытянутая по
оси главных улиц структура. В предместьях больших городов - это уже
скопления, сияющие сростки структур. Точно колонии искрящихся
организмов. Они переливаются в мерцающем воздухе, пульсируют, живут,
колышутся, как морские ночесветки.
Даже не так. Полузабытый рисунок в учебнике. Нервная клетка.
Аксон, кажется? Та же вытянутая по осям, неправильная структура, те же
прихотливые сростки, только нет этого бегучего, искристого сияния.
Лучистый срез нервного соузлия - вот что такое город сверху...
А ведь этого нет у Экзюпери, внезапно сообразил Уолт. Нигде я об
этом не читал.
Он прикрыл глаза. Тесня друг друга, промелькнули пейзажи ночных
городов, над которыми он пролетал, которые видел. Все было так. Все
было именно так, никакой фантазии. Неужели это видит он один? Один в
целом мире?
Ну, ну, не преувеличивай, успокоил он себя. Писателям, должно
быть, на это и бумагу тратить неохота. Для них все это само собой
разумеется.
А если даже не само собой, так что? Ничего. Сам ты никогда ничего
не напишешь.
А все-таки, когда думаешь о ночном городе не просто как о скопище
огней, а видишь его живым, трепетным, сияющим, средоточием мысли, то
такой город прекрасен. Прекрасен своей неразгаданностью. Тем, что он
сложен. И тем, что нет на земле ничего похожего. Не россыпь огней, не
мерцающий в ночи кристаллик, не скопление ночесветок - Город.
Огоньки поодаль, за которыми Уолт наблюдал, внезапно затмились,
словно их прикрыла незримая рука.
Облако? Хотя воздух все время полета оставался прозрачным, облачко
могло притаиться в темноте ночи. Но это насторожило Уолта.
Подсознательно, по привычке его мозг мгновенно проделал чудовищную,
если перевести ее на язык математики, работу - рассчитал, за какой
момент времени при данном положении самолета практически неподвижная
тень облака могла вот так накрыть огни поселка. Получалось что-то
несуразное. Выходило так, что облако двигалось - и очень быстро.
Вывод не был четким и вполне осознанным. Летчик ощутил то же
самое, что ощутил бы пешеход, который, машинально оценив движение
транспорта, ступил на переход и вдруг обнаружил у себя под носом
невесть откуда взявшийся грузовик.
Огоньки снова открылись. Посторонняя тень - опять же слишком
быстро - ушла куда-то вправо. Такой скоростью, конечно, мог обладать
самолет. Но никакой самолет не мог вот так закрыть собой скопление
огней на земле.
Уолт продолжал напряженно вглядываться в темноту, как это некогда
делали его предки. В стороне горела одинокая точка. Если ему не
мерещится, если он правильно определил курс и скорость "пятна", оно
вот-вот должно заслонить этот огонек.
Оно его заслонило.
А какое, собственно ему, Уолту, до всего этого дело? Он отвечает
за безопасность самолета, за выполнение задания, все прочее его не
касается. "Пятно" не было самолетом, и оно уходило прочь, за пределы
того "воздушного пузыря", который составлял зону безопасности РВ-91.
Следовательно...
- Вальтер, как у тебя там - ничего не наблюдается?
- В каком смысле, капитан?
- В любом. По курсу...
- Ничего нет, - ответил Тухшерер. И тут же добавил: - Сейчас
проверю.
Добавил он только потому, что его томила скука. Кроме того, его
удивила необычная нотка в голосе капитана. Вальтер забыл о недавнем
сигнале, но поиск в эфире машинально начал вблизи частоты 3000
мегагерц.
И сразу был вознагражден.
- Сигнал с пеленга шестьдесят градусов! - ликующе воскликнул он. -
Параметры...
Да, именно там сейчас находилось "пятно". Уолт готов был
поклясться, что видит, хотя как он мог различить его в темноте?
- Странный сигнал, - подытожил Вальтер свое сообщение.
- Может, что-то с аппаратурой? - спросил Уолт.
- Моя показывает то же самое, - подал голос Воравка.
- Бред собачий! - выругался Вальтер. - Сигнал не уходит...
РВ-91 шел с почти звуковой скоростью, и пеленг на любой наземный
источник должен был измениться.
- Прибавляю скорость, - сказал Уолт.
- Задание! - предупредил его штурман.
- У нас есть время.
Прошло минуты три.
- Пеленг? - снова спросил Уолт.
- Без изменений, - оператор тяжело вздохнул.
- Угу, - добавил Воравка. - Такое вот кино...
- Пора ложиться на курс, - забеспокоился штурман. - Взгреют нас на
базе...
- Чему быть, тому не миновать, - сказал Воравка, прекрасно
понимая, что взгреют не его.
Все говорило за то, что погоню надо бросить. Офицеров
предупреждали, что никаких "летающих тарелочек" в природе не
существует, все это вымыслы досужих газетчиков. Да и Уолт не мог
припомнить летчика, которому бы доверял и который признался, что видел
"нечто". Ходили всякие слухи, но слухи есть слухи.
И все же Уолт колебался.
- Источник раздвоился! - вскричал Тухшерер. - Сидит на пеленге 040
и 070!
Уолт мельком взглянул на плывущие внизу огни поселков: они горели
ровно и безмятежно.
Если он сейчас уведомит пункт наведения истребителей-перехватчиков, то оттуда запросят маяк-ответчик РВ-91, автомат даст
отзыв, земля уточнит на экранах местонахождение самолета и прощупает локаторами весь район.
Все будет сделано, как должно, машина завертится, и...
И это будет чрезвычайным происшествием, скандалом, если
расследование установит, что для тревоги не было достаточных
оснований. А что значит "достаточных"? Дикки живо представлял себе
лицо генерала Метьюза, человека, который вполне убежден в
существовании стали, ибо она твердая, виски, потому что оно обжигает
горло, и уже не столь твердо уверен в реальности радуги, которую,
"сколько ни лети, не достигнешь, а потому неизвестно, есть она или
только кажется". Таких людей куда больше, чем принято думать, а они-то
и будут судить его поступок.
Ища поддержки, Уолт взглянул на подчиненных. Штурман отвел взгляд.
- Пеленг 040 замер! - вдруг доложил Вальтер. - Такое впечатление,
что источник опустился на землю! Нет пеленга... - добавил он
растерянно.
- Какого? - быстро спросил Уолт.
- Никакого, - ответил Воравка.
Итак, все решилось само собою! Странный объект исчез, и нет смысла
вызывать землю. Уолт не знал, огорчает ли его это или радует. Если бы
он не колебался... Что-то во всем этом было не так.
7.35 по вашингтонскому времени
15.35 по московскому.
В окна диспетчерского зала Североамериканской энергетической
системы не стучал дождь. В остальном этот зал внешне мало чем
отличался от московского.
В Калифорнии утро еще только занималось, тогда как над улицами
Бостона, Нью-Йорка, Филадельфии уже стлался сизый дымок автомобильных
Выхлопов. Деловой ритм ускорял обороты гигантской производственной
машины, которая за сутки перемалывала больше вещества и потребляла
больше энергии, чем любой действующий вулкан.
Заступив смену, Френк Маультон привычно окинул взглядом свое
сложное и ответственное хозяйство. Энергетический пульс страны бился
ровно. Рожденная пламенем угля, нефти, газа, падением водопада,
распадом атома, переданная за сотни и тысячи миль энергия тут же
сгорала в печах и моторах, чтобы в то же мгновение, подобно сказочному
Фениксу, возникнуть вновь. От Флориды и до Орегона валы всех
бесчисленных генераторов работали в унисон, на бешеной скорости
выдерживая один и тот же угол поворота, согласуясь друг с другом
строже, чем мускулы человеческого тела.
Возле пригорода, где жил Френк, недавно построили новый аэродром,
Френк засыпал с трудом, с трудом поднимался и до сих пор чувствовал
себя несвежим. К счастью, все и на этот раз было в полном порядке.
Правда, вот так же все было в порядке ноябрьским вечером 1965 года
за секунду до того, как территория США и Канады с населением в
тридцать миллионов человек внезапно погрузилась во мрак. Когда в
высотных бильдингах замерли лифты, когда на дорогах остановились
электрички, из кранов перестала течь вода, а в сотнях операционных
погасли бестеневые лампы.
До утра жизнь оказалась отброшенной вспять, города превратились в
катакомбы, и миллионы людей охватило дыхание хаоса. Для того ли
человек создал цивилизацию, оградил себя от бурь, ливней и холода,
чтобы в самом ее средоточии стать жертвой стихийных сил техники?
Этот вопрос задавали себе многие, но общественность так и не
получила внятного ответа, что, собственно, произошло. Не так давно
Френку довелось прочесть книгу одного кибернетика, и она заставила его
задуматься. В ходе развития систем, предостерегал ученый, возникает
сложный механизм, который можно уподобить живому существу. Незримый,
способный проявить своеволие робот. Именно это и послужило причиной
"великого затмения" 1965 года. Сложнейшая автоматика повела себя в
энергетической системе непредусмотренным образом. Человек вмешался
слишком поздно, - он физически не был способен предотвратить
катастрофу.
"Остерегайтесь роботов, которых нельзя увидеть!"
Сначала эти слова, которыми ученый заканчивал главу, рассмешили
Френка. А потом ему стало грустно. Что происходит, если даже ученый не
знает истинных причин события, которое потрясло страну? Что
происходит, если в науке вот так легко возникает новый, с иголочки
электронный миф?
Ведь истину мог бы понять и неспециалист. В 1965 году еще не было
Объединенной энергетической системы США и Канады. Развалилась куда
менее крупная система Кэнюз. Но можно ли было ее назвать системой в
подлинном смысле этого слова? Технически это была, конечно, система.
Но система - конгломерат. Почему, собственно, образуются
энергетические системы? Потому что при прочих равных условиях, как
сами электростанции, так и их агрегаты тем выгодней и дешевле, чем
выше мощность установок. Однако мощным станциям нужны мощные
потребители. Когда соседние удовлетворены, куда девать излишки?
Передавать на расстояние все более далеким городам и заводам. Уже одно
это требует сращивания энергохозяйств.
Но не только это. Схема электростанция - потребители ненадежна.
Агрегаты изнашиваются, требуют ремонта, наконец, возможна внезапная
авария - потребителю до всего этого дела нет. Отключил - плати
неустойку! Значит, постоянно держать в резерве хотя бы один агрегат?
Накладно. А на тепловых станциях резервный агрегат не сразу и
пустишь...
Система - это выручка, маневр, экономия. Предприниматели и
инженеры вольны думать, что в их власти задать технике любой путь
развития. Это иллюзия. Перед ними коридор, и тот, кто захочет биться
головой об стену, разобьет себе лоб. Попробовала бы какая-нибудь
компания уклониться от объединения в систему! Разорилась бы, только и
всего.
Но, объединившись, компании, естественно, не утратили
независимость. Свое хозяйство, свои потребители, и, если что, -
неустойка из собственного кармана. Соответственно была разработана
система аварийной защиты. Что она должна была бы сделать в ситуации
"великого затмения"? Немедленно обесточить энергоемких потребителей на
том участке, где возникла непредвиденная и опасная перегрузка. Ничего
страшного - немало таких потребителей, хозяйство которых не расстроит
кратковременный перебой подачи электроэнергии. Зато Кэнюз уцелела бы,
быстро оправилась и помогла пораженному участку.
Но над всем витал грозный дух неустойки. Когда тонет лодка и
спасти ее может лишь команда "Груз - за борт!", надо, чтобы эти слова
были произнесены своевременно.
Позвольте, но почему за борт должен лететь мой груз?
Так было.
Было? Почему он думает об этом в прошедшем времени? Конечно,
сейчас не 1965 год, и эта система - не Кэнюз. Новейшая, по последнему
слову науки автоматика. Выводы сделаны, трагедия "великого затмения"
больше не повторится!
Дай бог, дай бог... Выводы, точно, сделаны. Все ли, однако? Где
тот капитан, который, исходя из ситуации и только из ситуации,
решительно скомандует в критическую секунду: "Груз за борт! Этот!"?
Специалисты не обладают таким правом. Среди них нет капитанов.
Капитаны сидят за незримыми пультами.
Френк помотал головой, чтобы отогнать неприятные мысли. Вот до
чего доводит бессонница! С такими идиотскими мыслями нельзя водить
автомобиль, не то что сидеть за пультом. Лучшая страховка - это
уверенность. Все хорошо тогда, когда каждый честно и компетентно
делаете свою часть работы. Тогда все действует правильно и надежно.
Кем бы хозяева ни были, они не враги себе. В своей сфере они тоже
компетентные люди. Вот, правда, инфляция, безработица... Кругом
сплошное безобразие! Только техника и надежна.
Стоит лишь выйти за ее пределы, ну каменный век, да и только! А, в
общем, чего он об этом думает?
Френк вынул зажигалку и поднес ко рту сигарету.
В те девять секунд, которые последовали за этим, Френк успел:
зафиксировать мгновенно изменившиеся показания приборов;
похолодеть от ужаса;
осознать, что случилось;
забежать в будущее;
уловить направленность событий;
перебрать с десяток вариантов возможных решений;
понять, что хорошего варианта в этой ситуации быть не может;
вспомнить трагедию Кэнюз;
вознести мольбу к богу, судьбе или кто там есть;
отобрать из всех плохих вариантов не самый худший;
проклясть все и вся;
сверить свое решение с ходом реальных событий и утвердиться в нем;
выронить зажигалку и сигарету;
протянуть руку к пульту.
В эти же девять секунд, которые прошли без вмешательства дежурного
и его напарника, в системе разыгрались такие события:
в штате Индиана на линии напряжением 800 тысяч вольт ток превысил
критическое значение;
реле отключило магистраль;
ток от энергоцентралей пошел по другим линиям;
система была загружена далеко не полностью, и пропускная
способность линий была вполне достаточной, но в штате Кентукки
почему-то отключилась еще одна линия - и еще одна в Иллинойсе;
оставшиеся не выдержали нагрузки;
энергия ринулась в обход через Канаду и южные штаты;
генераторы стали сбиваться с ритма;
реле группа за группой принялись отключать потребителей.
Слишком поздно!
Френк Маультон, да и любой другой человек на его месте, не успел
бы вмешаться в события. Спустя семь минут тридцать восемь секунд после
отключения первой линии электростанции задохнулись, а связи меж ними
разорвались. Единственно, что успел сделать Френк, так это спасти
очаги системы, благодаря чему положение стало не таким уж безнадежным.
15.41 по московскому времени.
Автобус выхлестывал недавние лужи, строчки прыгали перед глазами,
и Багров время от времени опускал книгу, чтобы дать зрению отдых.
Тогда в его сознание врывались обрывки разговоров.
- Рыжик крупнее трехкопеечной я не беру. Не-ет... Вкус не тот!
- Разумно, разумно. Хороши еще маленькие отварные свинушки...
- ...Забыл формулу, понимаешь?! Стал выводить по логике. Профессор
кивает. "Ну, думаю, иду по стопам Бора..."
- ...Я ему говорю: "Ты для кого дом ставишь?! Для врагов своих?!
Тебя бы переселить в такую квартиру!" А он, сволочь, только
ухмыляется. Знает, деваться мне некуда...
- ...Не спорь, Клавдюша, не спорь. Школа во всем виновата.
- И, Маша! В школе-то дисциплина, а вот родители нынешние...
- Скажешь тоже - родители! На родителях все держится. Школа - она
распускает.
- А вот и не школа совсем - родители-потатчики.
- Нет, школа.
- Родители...
Багров снова уткнулся в книгу. Археология вообще и Древний Вавилон
в частности мало интересовали молодого экзобиолога. Тем более что из
школы он вынес стойкое пренебрежение к истории с ее бесконечными
датами, которые обязательно надо запомнить, фактами, которые можно
трактовать то так, то эдак, событиями, которые ничего не говорят уму и
сердцу (битва на реке Оронт - да какая разница, кто там кого
победил?!) Но другой книги, когда он уезжал с биостанции, под рукой
не оказалось, а что еще делать в местном автобусе как не читать?
Однако новая глава неожиданно увлекла Багрова. В ней описывалась
клинописная библиотека Вавилона, которая уцелела до наших дней и была
найдена при раскопках. Собственно, то был скорей архив, чем
библиотека.
Архив, а в нем документы. Багров мысленно ахнул, дойдя до текста,
из которого со всей очевидностью явствовало, что был в Вавилоне свой
скупщик "мертвых душ". Был свой Чичиков! Живой, реальный - за три
тысячелетия до Гоголя...
Только не мужчина, а женщина.
Багров оторопело уставился в книгу. Как же так? Да уж так... Вот
документ вавилонской канцелярии. А тысячелетия прогресса?!
Непостижимо, невероятно, сюжет великого романа - быль Древнего
Вавилона. А впрочем... Подожди, подожди... Там рабство - здесь
крепостничество. Тот же примитивный труд, те же помещики, цари. Так
или не так? Так. Чему же тогда удивляться?
И все-таки не укладывается. Не верится. Вот тебе факт - не
верится! А тому, что деда вот этого пожилого колхозника могли продать,
как скотину, - в этом ты не сомневаешься? Могли ведь продать. И засечь
могли. Деда вот этого самого человека в двух шагах от тебя, который
рассуждает о достоинствах рыжиков? Могли? Могли. Вот тебе весь
прогресс, как на ладони. Есть вопросы?
Рассеянно глянув по сторонам, Багров вновь погрузился в чтение. И
автобус с его гомоном отошел куда-то далеко, далеко, за пределы того
книжного мира, где царства пожирали друг друга, не подозревая, что все
они сгинут, как сон, и останутся не войны, победы, захваты и
поражения, а хрупкие ростки культуры, уроки социального опыта, которые
потомки бережно извлекут из забвения.
Из сосредоточенности его вывел придушенный женский вскрик. Багров
поднял голову, вздрогнув не столько от крика, сколько от внезапной
тишины в автобусе, которая последовала за этим. Пассажиры с одинаковым
выражением замешательства смотрели в окна. Кто-то отпрянул, кто-то,
наоборот, прильнул к стеклам, а кто-то замер на полуфразе, еще не
осознав, что происходит. Багров глянул туда, куда смотрели все, и
сердце дало перебой.
Шоссе, по которому катил автобус, сближалось с линией
высоковольтной передачи. В пейзаже не было ничего особенного: мокрое
картофельное поле, ажурные мачты за ним, мирная даль перелеска,
табунок застенчивых березок, жемчужный отсвет неба на всем, такая
обычная, неброской красотой щемящая сердце родная земля. Но то, что
было меж мачтами и что в первое мгновение показалось Багрову
веретенообразным, рыхлым, нелепо, как на картине сюрреалиста,
составленным из треугольничков телом, чудовищно противоречило всем ее
формам и краскам. Более всего оно напоминало груду непонятно как
висящих в воздухе брикетов спрессованного дыма.
Словно кто-то другой отметил в Багрове нелепость такого сравнения
(когда и где он видел спрессованный дым?!) И тут же опроверг
сомнение, поскольку материя тела была одновременно неподвижной и
шевелящейся, четкой и расплывчатой, телесной и невесомой. Страшное
своей противоречивостью сочетание.
Долгая минута, в которой замерли все звуки, дальние предметы
скачком приблизились, а ближние расплылись цветовыми пятнами и автобус
словно застыл на месте, прошла. Багров осознал, что автобус движется
как ни в чем не бывало, что шоссе удаляется от всего этого ужаса, что
тишину режет удалой ритм магнитофона, который держит на коленях парень
с козлиной бородкой на обмершем лице.
"Нечто" скрылось за поворотом, и все загалдели разом. Багров
слышал голоса как бы из другого пространства. Единственный из всех он
понял, чем было увиденное. Понял, несмотря на истошные вопли здравого
смысла и пароксизм страха, от которого все онемело внутри.
У него было ощущение человека, летящего в пропасть. Дать
немедленную разрядку мог разве что истерический смех. Он едва
удержался, чтобы не метнуться по проходу, молотя кулаками в стену
шоферской кабины. Зачем? Этого Багров не знал. Он видел достаточно,
чтобы понять - нельзя терять ни минуты. Провода связи, подобно нервной
сети, оплетают всю поверхность земного шара. Отвлеченно рассуждая,
любой человек в последней четверти двадцатого века, взяв телефонную
трубку, может быстро соединиться с любым другим обитателем планеты,
если тот, понятно, не живет в сельской глуши. Технически это возможно.
Но только технически.
Вдали показались домики поселка. Здесь, разумеется, был телефон. А
дальше? Куда и кому звонить? С каким ответственным лицом ему дадут
связь? Кто выслушает его, не бросив трубку после первых же слов?
Мысленно Багров уже наметил путь. Выслушать и поверить сможет лишь
тот человек, который доверяет ему. И обладает достаточным кругозором,
чтобы оценить ситуацию. И смелостью, чтобы действовать. И весом, чтобы
к его словам прислушались. В свою очередь, надо, чтобы человек,
которому тот позвонит, тоже обладал всеми перечисленными качествами.
Сколько будет таких ступенек? Правда, есть академик Двойченко. Это
надежно! Но обремененного совещаниями академика не так-то легко
застать в институте...
А не преувеличивает ли он свой долг? - спросил себя Багров. Есть
службы наблюдения, есть люди, обязанные - вот именно, обязанные! -
следить за сушей, морем и воздухом. Почему он, Багров, должен лезть не
в свое дело? Мало ли было уроков, когда ему давали понять, что его
непрошеные советы и инициатива излишни?
Автобус, тормозя, въезжал на площадь. Длинноволосый парень у
остановки неистово терзал транзистор. Музыка мешалась с иноплеменной
речью, мир говорил, проповедовал, спорил, взывал, отрицал, доказывал,
убаюкивал, пугал, и не было на этом форуме лишь слова о том, что Землю
ждет что-то совсем, совсем новое.
Расталкивая людей, Багров побежал к пункту связи.
8.28 по вашингтонскому времени
16.28 по московскому.
- ...Говорю с вами по поручению президента. Прошу объяснить, что
происходит.
- Наши специалисты как раз заняты выяснением. Могу изложить только
предварительные сведения.
- Да, да, конечно!
- Для наглядности представьте, что у себя в доме вы включили, ну,
допустим, заводскую электропечь. Предохранители, понятно, не выдержали
и обесточили квартиру. Примерно это и произошло.
- Вы включили электропечь размером с округ Колумбия?
- Ничего подобного! Однако полное впечатление, что к линиям
системы подключились какие-то сверхмощные и неизвестные потребители.
- Марсиане, а?
- Извините, господин советник, нам не до шуток.
- Нам, смею вас уверить, тоже. Что вы предпринимаете?
- Прежде всего я должен сказать, что система была спроектирована с
учетом любых предвидимых осложнений. Подчеркиваю: предвидимых. Никто,
однако, не строит здание в расчете на двенадцатибалльное
землетрясение.
- Это вы будете объяснять сенатской комиссии, которая, надо
полагать, будет создана. Я задал конкретный вопрос.
- Тем не менее я считаю свои пояснения не лишними. Дело в том, что
происходящее не имеет аналогов. Будь то обычная авария, свет в вашей
настольной лампочке даже не моргнул бы. Но это не авария. Позволю себе
продолжить сравнение с предохранителями в квартире. Их назначение в
том, чтобы не допустить перегрузки, на которые сеть не рассчитана.
Через какой-то срок предохранители автоматически включаются и все
приходит в порядок, если исчез источник перегрузки. Если он не исчез,
то предохранители отключаются снова и снова. До тех пор, пока...
- Пока я не вызову монтера и он не устранит повреждение. Это ясно.
Так мы никогда не доберемся до сути.
- Мы уже до нее добрались, с вашего разрешения. Система - это не
просто проводка в квартире размером с полконтинента. Одна авария на
линии, одно, так сказать, короткое замыкание, два-три таких замыкания
не могут вывести систему из строя...
- Разрешите, я вас прерву. Наш разговор записывается с первого до
последнего слова. Поэтому я напоминаю вам о тех объяснениях, которые
ваш предшественник давал в момент "великого затмения".
- Я отдаю себе в этом отчет... Тем не менее настаиваю, что в
случившемся нет нашей вины. В сильном упрощении ситуация выглядит
таким образом, будто на линиях повисли те самые сверхмощные
потребители, о которых я упоминал. Эта катастрофическая и внезапная
нагрузка нанесла системе урон, мы не отрицаем. Иначе и быть не могло!
Но оперативными усилиями наших работников мы в рекордный срок смогли
восстановить дееспособность системы, насколько это вообще возможно.
Совет директоров заседает непрерывно. Однако все наши попытки дать
стране энергию терпят провал именно по той причине, о которой я
говорил.
- Должен ли я объяснить президенту, что катастрофа вызвана
потусторонними силами?
- Непонятными, это точней. Вы можете не поверить, но таинственные
"потребители" перемещаются...
- Послушайте...
- Заявляю это со всей ответственностью. Нагрузка снимается с тех
линий, которые полностью отключены, и перемещается на линии, по
которым мы даем ток. Такое впечатление, что "потребители" способны
летать со скоростью сверхзвукового лайнера. Страна в опасности. Вы
меня слушаете?
- Да. Слушаю и думаю. Если по стране перемещается нечто более
материальное, чем надувной шарик, то ПВО засекло бы эти перемещения.
- Значит, вы полагаете, что мы тут бредим?
- Нет, я далек от этой мысли.
- Тогда помогите.
- Чем?
- Пошлите по всем магистральным линиям, их списки я вам дам,
армейские вертолеты. Поднимите в указанных районах на ноги полицию,
национальную гвардию, армию, наконец.
- Но это же...
- До тех пор, пока это не будет сделано, пока мы не выявим
"потребителей" и не обезвредим их, система не сможет функционировать.
Совет директоров Объединенной энергетической, все компании, весь наш
персонал делает все возможное. И невозможное. Наши силы, однако, не
соответствуют масштабу проблемы.
- Хорошо, я доложу ваши соображения, хотя видит бог... Вы можете
хоть что-нибудь сказать о предполагаемой природе этих ваших
"потребителей"?
- Ничего, кроме того факта, что они быстро движутся и обладают
фантастической энергоемкостью.
- Технически возможно изготовить такие портативные устройства и
тайно пустить их в ход?
- Если вы приведете к нам такого парня, то от нас он выйдет
миллионером.
- Благодарю вас. Держите нас в курсе.
- Обязательно, господин советник.
9.02 по вашингтонскому времени
17.02 по московскому.
Эрл Фокс, дежурный переводчик прямой линии Вашингтон - Москва,
поудобней вытянул ноги и вновь перечитал абзац.
"- Хороша! Только надо ее маленько грязнотцой с шафраном усмирить.
- А потом взял икону с ребер в тиски и налячил свою пилку, что
приправил в крутой обруч, и... пошла эта пилка порхать. Мы все стоим и
того и смотрим, что повредит! Страсть-с. Можете себе вообразить, что
ведь спиливал он ее этими своими махинными ручищами с доски тониной не
толще как листок самой тонкой писчей бумаги... Долго ли тут до греха;
то есть вот на волос покриви пила, так лик и раздерет и насквозь
выскочит! Но изограф Севастьян..."
Эрл бессмысленно уставился в пространство. "Налячил..." "Приправил
в крутой обруч..." Интересно, сами-то русские понимают хоть что-нибудь
в этом тексте?!
В свободное время дежурства переводчики на обоих концах линии
взаимно испытывали искусство партнера. Пять дней назад Эрл закатал
русским выдержки из правил игры в гольф (кто там смыслит в этих
правилах?) К удивлению Эрла, русские довольно быстро расщелкали
текст. Теперь ("долг платежом красен", - милая у русских пословица,
ничего не скажешь) они прислали несколько страничек из сочинений
какого-то своего классика. Ну да, Лескова... Хорошо, значение
"налячил", вероятно, можно найти у Даля. Найти-то можно, а как
перевести адекватно? Чтобы в Москве не померли от смеха? Был же
случай, когда какой-то немец перевел "Полтаву" их великого Пушкина и
получилось: "Богат и знатен Кочубей. Его поля необозримы были. И
много-много конских морд его потребностям служили". Нет, такого
удовольствия он им не доставит!
Эрл потянулся к Далю. Но раскрыть словарь ему не пришлось.
Линия ожила.
10.03 по вашингтонскому времени
18.03 по московскому.
"Ищите необычное, - думал Бертон. - Что они там, с ума посходили?"
Такого невразумительного приказа он ни разу не получал. "Прочесать
квадрат А-3". - "Есть, сэр!" - "Обстрелять объект..." - "Слушаюсь,
сэр!" - "Доставить этих парней..." - "Понятно, сэр!"
Ищите необычное...
В сердцах Бертон сплюнул на пол. Вокруг все было самым обычным -
лес по сторонам, просека внизу, мачты на ней. Вертолет шел как по
линеечке. Имперской гордости римлян - их прямым дорогам было далеко,
очень далеко до победной прямизны энерготрасс. Линия рассекала землю,
невзирая на реки, топи, горы, словно препятствий не существовало
вовсе. Так, впрочем, оно и было, и это давно никого не удивляло.
Как ни удивляли и сами мачты, эти ни на что не похожие
металлические гиганты, которыми в считанные десятилетия проросла
земля. Для таких, как Бертон, они всегда были - и всегда будут. А как
иначе?
Ищите необычное. Что прикажете считать необычным? Эту стаю галок
вдали? Ишь провода облепили... Нет, скорей это вороны. А впрочем, черт
их там разберет, этих птиц! Хоть бы их всех потравили, только суются в
двигатели, когда не надо. Хокс вот так чуть не гробанулся при
взлете...
Нет, таких птиц он положительно никогда не видел. И что бы они
такой кучей - тоже. Может, это и есть необычное? Ворона, галка или там
попугай, а клюв должен быть. Должен - и точка.
А еще радуга над ними. Переливается струями, будто течет. Забавно!
Небо-то чистое...
Бертон представил, как он обо всем этом доложит, и хмыкнул. Страха
он не испытывал вовсе.
- Эй, там, на базе! Можно ли считать необычным, если у птиц нет
клюва?
- Докладывайте по форме!
- Есть, сэр! На семнадцатой миле обнаружил стаю подозрительных
птиц. Облепили провода. Клюва не имеют, сэр! Форма тела
неопределенная. Еще радуга над стаей, переливчатая.
Вот тебе, получи ежа в желудок!
Ледяное молчание, само собой. Переваривает офицер. Давай, давай,
полезно.
- Как насчет агрессивности поведения?
"Вот дурак", - подумал Бертон.
- Отсутствует!
- Опишите объект подробней.
Бертон описал.
- Хорошо, разберемся. Продолжайте наблюдение объекта.
Разберется такой, как же... Понасажали идиотов в штаб. Такой
девушку поцеловать без циркулярчика не решится. Ладно, все это мура.
Кружа над просекой, Бертон стал размышлять. Тревога, видать,
нешуточная, раз их всех подняли и велели искать неизвестно что. Так
что лучше отставим смешки. И если эти птицы, которые все-таки никакие
не птицы, стали причиной тревоги, а он их первый заметил, то из этого,
раскинув умом, можно кое-что извлечь. Рассказ очевидца, снимки...
Снимки!
Камеры вертолета опломбированы. Интересно, сколько все же могут
стоить фотографии? Если это сенсация, то дорого. Их либо опубликуют,
либо засекретят. Но если пораскинуть мозгами...
10.15 по вашингтонскому времени
18.15 по московскому.
Ревя сиреной, машина мчалась по пригородному шоссе, так, что все
другие шарахались в сторону, и вой сирены, мелькание поворотов, визг
покрышек был самым подходящим аккомпанементом тревожному голосу радио,
которое шофер пустил на полную громкость. Если верить диктору, то
планета напоминала собой вдруг остановленный на полной скорости
экспресс, где все летело и рушилось друг на друга.
Лукаса смутно удивило, что радио все-таки работает, но он тут же
сообразил, что есть автономные источники энергии, и следовательно...
Что, следовательно?
Лукас не успел додумать мысль, потому что офицер повернул к нему
свое внешне бесстрастное лицо.
- Как вы думаете, профессор, это только начало?..
"...Или уже конец?" - Лукас угадал непроизнесенное.
- У меня нет нужной информации, - сухо ответил он.
На лбу офицера выступили капельки пота. Лукас впервые
почувствовал, что он сейчас, пожалуй, один из самых главных персон
земного шара. Что все эти военные с их воздушно-ракетными армадами,
политики, от слова которых зависят судьбы миллионов, что все они ждут
его, Лукаса, совета. Еще вчера мнение Лукаса и таких, как Лукас, их не
интересовало, и можно было биться кулаками, доказывая свою или чужую
правоту, с тем же результатом, что о кирпичную стену. Теперь, может
быть, впервые в истории они не знали, что делать, и вопрошали тех, кто
стоял на самой границе непознанного и должен был знать ответ.
Но привычка к объективности тут же взяла верх, и Лукас уточнил,
что все гораздо сложней. Что, во-первых, давно уже существуют
"мозговые центры", без которых не обходится, не может обойтись ни один
президент, и, во-вторых, сами ученые далеко не такие мудрецы, какими
они порой видят себя. Так что превращение его, Лукаса, в "очень важную
персону" не является чем-то исключительным, неожиданным и не знаменует
собой некий поворотный этап. Просто страна призвала его, как в минуту
военной опасности призывают резервистов.
Замелькали городские улицы, и машина несколько сбавила ход.
Сознание Лукаса, даже помимо его воли, жадно вбирало впечатления.
Толпа на улицах была гуще, гораздо гуще, чем в обычный будничный
день. И она была не такой, как всегда. Лукас сразу понял, в чем
разница. В молодости Лукас не раз задумывался, можно или нет описать
движение людских масс с помощью уравнений гидродинамики. Сходство
толпы с жидкостью бросалось в глаза. С туго закрученной, гонимой
поршнями жидкостью. Она текла, завихрялась, расслаивалась, в ней
происходили соударения людей - молекул. За всем этим угадывалась
строгая математическая закономерность. Потом он даже где-то читал о
попытках таких описаний. Естественно! Развитие большого города
немыслимо без кибернетического управления транспортными потоками, а
значит, кто-то другой занялся той работой, которой он хотел заняться,
пока не увлекся проблемами экзобиологии.
Сейчас в толпе не было четких потоков. Она утеряла и то общее
деловитое, хмуро-озабоченное лицо, которое было присуще ей в часы
"пик". Словно где-то соскочила пружина. Вид у людей был растерянный и
встревоженный. Не более. Казалось, они не могли поверить, что деловой
механизм застопорился. Ведь это Америка. Страна, где люди уже не
удивляются выстрелам на улице, но приходят в недоумение, если из крана
вдруг перестает течь горячая вода.
Лукаса поразило выражение радости на некоторых лицах. Радости
освобождения от будничного, опостылевшего ярма. Радости ожидания
небывалых событий. Злорадного: доигрались! Кто, почему - неважно:
доигрались. Все эти, там, наверху...
Одновременно люди тянулись друг к другу, словно путники в стужу.
Уличная толпа, где каждый психологически удален от соседа на миллионы
световых лет, ощутила острую потребность в общении. Наконец появилось
то, что всех объединяло! Люди сбивались в группы, что напомнило Лукасу
процесс кристаллизации. Группы имели свой заряд и знак, кое-что Лукасу
в этом не понравилось. Американцы привыкли самоорганизовываться, но у
них нет привычки к тяжелым испытаниям. Паника пока только витала в
воздухе. Пока...
В сознание Лукаса внезапно прорвался вой сирены, с которым их
машина неслась по улицам. Он как бы очнулся и заставил себя думать о
главном. О нападении извне. Если это действительно нападение, то
первый удар нанесен точно в солнечное сплетение. Парализована
энергетика - парализована жизнь. Еще действует сила инерции, целы
автономные линии связи, не совсем поражен транспорт, а военную машину
хоть сейчас пускай в действие. Все это, однако, не имеет большого
значения, ибо что такое современный город без электроэнергии?
Асфальтовая пустыня без капли тепла и воды. Не далее как через
несколько часов люди почувствуют жажду. И вот тогда поведение толпы не
удастся описать никакими формулами.
Тут самое простое, очевидное, традиционное решение - нажать на все
кнопки. Шарахнуть по противнику из всех стволов. Немедленный удар в
ответ на удар - этому природа миллионы лет учила все живое. Ударь,
если не можешь убежать! Вцепись зубами, кромсай, рви!
Реакция не разума, а инстинкта. Вот так однажды ударили всеми
ядохимикатами по насекомым. Не разведав, как следует, не подумав, не
устояв против соблазна мощи, которой, казалось, ничто не могло
противостоять.
А то был куда менее сложный и опасный случай.
"Уверен ли ты сам в своих выводах? - привычно переспросил себя
Лукас. - В правильности рекомендаций, которые собираешься дать?"
"Да, - ответил он сам себе. - Как-никак я думал об этом всю жизнь,
хотя казалось, что это никому не нужно".
Машина резко затормозила у подъезда.
10.48 по вашингтонскому времени
17.48 по московскому.
Рей смотрел на пришельцев сквозь орудийный прицел. Их вибрирующая,
радужно-черная масса колыхалась метрах в ста от танка. Они ничего не
предпринимали. Они дали себя окружить, взять в перекрестье стволов,
теперь дело было за командой. Будет команда - и шквал огня в мгновение
ока разнесет их скопище, мачты линии, само пространство. Уж Рей-то
знал, что это такое - совместный залп десятков орудий и пулеметов. Да
еще ракет "воздух - земля", которыми готово было полыхнуть звено
кружащих в небе самолетов.
Он дрожал от возбуждения. От желания немедленно, сию секунду
покончить с невыносимым ожиданием и страхом перед тем неведомым, что
вибрировало в воздухе. Страх, что самое ужасное, был притягательным.
Такой страх человек испытывает, стоя на краю пропасти.
Рей, насколько помнил, всегда любил оружие. В детстве, когда
тарахтел из игрушечного автомата. В юности, когда ему вручили
настоящий автомат. С оружием он чувствовал себя куда сильней и
значительней. Совсем другим человеком. Вот и сейчас ему мучительно
хотелось нажать на спуск. Но думал он об этом, обливаясь холодным
потом. Ибо представлял себе возможные последствия. Понимал, что для
неведомых существ весь этот тротилово-стальной ад, который держали в
узде его липкие от пота пальцы, мог оказаться безобидной дробинкой. И
что команда "огонь!" может стать последней, которую он услышит. Все
равно он ждал команду с каким-то болезненно-сладким любопытством и
знал, что она принесет ему облегчение.
Гуляя по улицам, он иногда ловил себя на желании трахнуть по
зеркальным витринам если не бомбой, то камнем. Или прошить окна
автоматной очередью. А ведь он вовсе не был разрушителем. И с психикой
у него все в порядке. Откуда же этот импульс? Правда, ничего такого,
если не будет команды, он не сделает, - в себе он уверен. Но желание
сидит в нем. "Господи, отврати, господи..."
Что это?!
По рою вдруг прошло шевеление. Контуры затуманились, радуга
исчезла, и все огромное, смутно-черное, до ужаса неправдоподобное тело
взмыло в ярких лучах солнца. Так быстро, что Рей не успел снова
поймать его в прицел.
Мгновение оно висело неподвижно, а потом ринулось в голубую высь,
как сквозь сито, прошло через строй самолетов и стало удаляться
чернеющей точкой. Звено самолетов рассыпалось, они свечой взмывали
вверх, но было уже ясно, что им не догнать эту исчезающую точку.
Просека опустела. Был зной, была тишина, и в ней трещали цикады.
Ослабевшими пальцами Рей вынул сигарету. До головокружения
опустошенный, откинулся на сиденье. Вздохнул с облегчением.
Но когда скомандовали "отбой", он ощутил нечто вроде
разочарования.
15.57 по среднеафриканскому времени
18.51 по московскому.
Тван долгим взглядом проводил удаляющееся "нечто". То, что он
видел, его не испугало. "Оно" не принадлежало джунглям, не было злым
или добрым духом, никак не соотносилось с привычным и, следовательно,
не имело к нему, Твану, никакого отношения. Вроде тех железных птиц,
самолетов, которые изредка шумят, пролетая над джунглями.
Сжимая копье, Тван нырнул в густой сумрак леса.
16.52 по среднеевропейскому времени
18.52 по московскому.
Анджей выключил трактор и спрыгнул на землю. Сквозь тишину,
которая наступила после грохота мотора, не сразу стали прокрадываться
звуки, - унылый посвист ветра, далекое карканье ворон.
Из-за кромки леса взмыл темный треугольник стаи. "Журавли? -
удивился Анджей. - Так рано?"
Но это были не журавли, Анджей тотчас понял ошибку. То был
какой-то странный летательный аппарат или, может быть, строй
аппаратов. "Нечто" пронеслось так высоко и быстро, что Анджей ничего
не разглядел толком. Он привычно стал ждать грохота, который неизбежно
должен был обрушиться на землю после стремительного, сверхзвукового
полета.
Но шли минуты, а все было тихо.
"Чего только не наизобретают!" - подумал Анджей, доставая из сумки
еду.
- Господа! Председатель чрезвычайной научной комиссии ООН,
профессор, академик Двойченко любезно согласился дать нам интервью.
Прошу вас, господин профессор. Вас слушают и видят сейчас сотни
миллионов людей.
- Благодарю. Для меня большая честь выступить перед столь обширной
аудиторией. До сих пор, если не ошибаюсь, телевизор собирал стольких
людей одновременно разве что при разыгрывании международного
первенства по футболу.
- Надеюсь, господин профессор, вы нам отпустите этот маленький
грех?
- Тем охотней, что сам я страстный болельщик, только не футбола
или хоккея, а художественной гимнастики. Но - к делу. Комиссия еще не
завершила свою работу, так что я выступаю лишь от своего имени. Как
известно, Землю недавно посетили космические пришельцы. Их пребывание
было скоротечным, строго научных наблюдений произвести не удалось,
поэтому фактический материал весьма скуден и противоречив.
Этим трудности не ограничиваются. Человек, любой человек,
чувствует себя обманутым, если не получает на свой вопрос однозначного
"да" или "нет". Наука тоже стремится к таким ответам, но гораздо чаще,
чем принято думать, ученые понимают, что их "да" и "нет" совсем не
тождественны обыденному значению этих слов. И потому не тождественны,
что слишком часто неверно был поставлен сам вопрос.
Вот судьба некоторых вековечных вопросов. Свыше тысячелетия
алхимики страстно вопрошали природу: можно ли простой металл обратить
в золото? "Нет!" - дружно ответили химики девятнадцатого века. "Да,
можно, - отвечаем мы. - Но не нужно". Десятки поколений математиков
смущала неочевидность постулата Евклида о параллельных прямых, и они
бились над его доказательством. Выяснилось: постулат надо заменить
прямо противоположным и тогда все станет на место. Примерно три
столетия длился начатый Гюйгенсом и Ньютоном великий спор о природе
света - волна он или поток частиц? Каждая из сторон, заметим,
аргументировала свою правоту неоспоримыми фактами. Снова природа
ответила на этот вопрос не так, как ожидалось. Свет и волна, и
частица; одновременно - ни то, ни другое: он волночастица.
Таков парадоксальный характер ответов, которые часто дает наука. И
он - к сожалению, или к счастью - не может быть другим, потому что
познание есть бесконечный процесс приближения к истине.
С учетом сказанного позвольте мне ответить на два главных вопроса,
которые наиболее волнуют сейчас человечество. Разумны или нет
пришельцы? Почему они на нас напали?
Отвечаю: нет, не разумны. Что же касается нападения, то...
господа, никакого нападения не было.
- Как, господин профессор?! Есть же факты...
- Да, есть. Внешне все выглядело как нападение. Но только внешне.
- Господин профессор! Я уверен, что никогда ни один гол не вызвал
такого смятения в аудитории зрителей, как это ваше заявление. Не могли
бы вы его пояснить?
- Конечно. Но сначала я поясню, почему, на мой взгляд, никакой
инопланетный разум не участвовал, не мог участвовать в событиях,
которые потрясли мир.
Мы знаем, что в пределах Солнечной системы есть только одна
цивилизация - наша собственная. Следовательно, разумные существа могли
прибыть лишь издалека. Но такие существа не способны на агрессию.
Это не вера, не домыслы теоретиков. Дело в том, что организация
межзвездного полета по причинам физического порядка требует таких
знаний, такой технологии, таких энергий и таких средств, которые в
тысячи раз превосходят современные.
Таково условие выхода к звездам. И оно одинаково для всех
цивилизаций вселенной. Остановлюсь только на одном моменте. Чтобы
совершить межзвездный полет, нужно израсходовать строго определенное
количество энергии. Ни наша цивилизация, ни цивилизация где-нибудь в
туманности Андромеды не сможет обойтись меньшим. По тем же самым
причинам, по каким на орбиту Земли нельзя вывести спутник со скоростью
меньшей, чем восемь километров в секунду. А получить такую скорость, в
свою очередь, нельзя без значительных и строго определенных затрат
энергии. Как видите, тут действует непреложная математика и физика.
Однако уже сейчас человечество вступило в такую фазу своего
развития, когда оно с великой осторожностью должно распоряжаться
мощностями своей технологии. Речь идет не только об опасности ядерного
конфликта. В биосфере нарушилось равновесие, и без срочных
международных усилий этот сдвиг может стать необратимым. Тут всего два
варианта. Либо устранение причин агрессивности, мирное сотрудничество
людей, торжество разумного подхода и тогда - прогресс цивилизации.
Либо кризис и, как следствие, невозможность продолжения космических
полетов. А поскольку свойства энергии и законы природного равновесия
одинаковы под всеми звездами, то цивилизация, достигшая вершин
космического могущества, никакой иной, как гуманной и разумной, быть
не может.
- И все-таки, господин профессор, это теория. Научно-политическая
доктрина.
- Вы хотите знать, подтверждают ли факты такую теорию? Безусловно.
Агрессия, нападение предполагает умысел: поразить, уничтожить
противника. Конкретный анализ событий показывает, что такого умысла не
было.
- Были парализованы энергосистемы земного мира. Чем, кроме
нападения, это может быть?
- Предположим, осы облепили сахар, который вы намеревались
положить в кофе. Это агрессия? С горы скатился камень и больно ударил
вас по колену. Можно ли считать, что камень напал? Проследите за
поступками пришельцев. Они занялись энерголиниями, ничто другое их
просто не интересовало. Но линии, не выдержав нагрузки, стали
отключаться. Тогда пришельцы заметались в поисках необесточенных
линий. Но там повторилось то же самое. Пришельцы очень быстро
убедились, что источник всюду пересыхает, едва к нему прикоснешься.
Тогда они улетели.
- Значит, по-вашему, мы столкнулись с "космическими осами"?
- Я бы их так не стал называть. Что есть существо, а что есть
вещество? Вирусы мы исследуем уже десятки лет, однако есть ученые,
которые не склонны считать их существами.
- Однако пришельцы передвигались, отыскивали то, что им нужно...
- Передвигаться способна и молния. Они питались электричеством?
Точно так же можно сказать, что кристаллы в перенасыщенном растворе
питаются ионами соли. Пришельцы могли искать и отыскивать? А в каком
смысле? Не в том ли, в каком частички железа способны отыскивать
магнит?
Как видите, все очень непросто. Кроме того, пришельцы имеют мало
общего с земными формами живого и неживого. Поэтому я воздержусь от
определения.
- Хорошо, господин профессор. Всех людей волнуют такие вопросы.
Было ли посещение Земли случайным? Повторится ли оно? И чем все это
может грозить?
- Посещение скорей всего не было случайностью. Мы, люди, упускаем
из вида один существенный и новый факт. В последнюю четверть века наша
цивилизация благодаря телевидению удвоила радиояркость Солнечной
системы в метровом диапазоне волн. В пространствах космоса мы как бы
включили лампу... Добавлю, что еще недавно на Земле не было не только
телевидения, но и энергосистем.
Раньше нас никто не посещал. Теперь это произошло. Возможно, тут
чистое совпадение. Не исключено, однако, что мы сами принимали гостей.
Не стоит забывать о том, что в радиусе уже многих световых лет любое
чуткое к радиоволнам метрового диапазона существо или псевдосущество
могло и должно было обратить на нас внимание.
Мне могут возразить, что в космосе есть куда более значительные,
чем наши, источники электричества. Дело, однако, в том, что наши
энергосистемы - это постоянный и концентрированный источник.
Концентрированный, вот что существенно! Ведь в луговых растениях
сахара гораздо больше, чем в сахарнице, но сахарница для насекомых
предпочтительней.
Я не держусь за эту свою гипотезу. Я только хочу сказать, что мы
стали космической цивилизацией. Это великое, но и ответственное
событие, ибо среда космоса теперь стала средой нашей цивилизации. Мы
меняем условия своего существования, но и условия, в свою очередь,
меняют нас. Если сознание успеет предвосхитить эти быстрые теперь
изменения, если мы, люди, всюду приведем свои социальные отношения в
соответствие с требованиями будущего, о которых я говорил, то за
космические да и земные перспективы человечества можно не
беспокоиться. Если! Вот слово, от которого зависит все.
______________________________________________________________________
Текст подготовил Еpшов В.Г. Дата редакции: 06/04/99
Корректор Илона Драполюк, 21/04/2004
Дмитрий Биленкин
ИСКЛЮЧЕНИЕ ИЗ ПРАВИЛ
рассказ
- Не боишься, что я протру твою бархатную шкуру?
Ответом был раскат благодарного мурлыканья. Вытянув шею и
оттопырив уши, Дики упивалась почесыванием. Костяшки пальцев Ронина
так энергично сновали у нее под губой, что от их движения с чмоканьем
приоткрывались острые зубки. Голова кошки моталась. Глаза были косые,
блаженные.
Ронин вздохнул. Больше оттягивать время было нельзя. Пора
собираться. Надо...
- Знаю, знаю, наслаждаться ты можешь до бесконечности... Меня,
однако, ждут.
Мур оборвался. Кошка мягко спрыгнула с коленей и, гордо неся свой
пушистый хвост, проплыла к закрытой двери, нисколько не сомневаясь,
что Ронин ее распахнет. Конечно, он это сделал. Любимице нельзя было
не услужить. В сотнях парсеках от Земли она чувствовала себя как дома,
она везде чувствовала себя как дома - уж такой это был зверь.
Проводив ее долгим взглядом, Ронин стал одеваться. В иллюминатор
неподвижно светило чужое солнце. В густом луче плавились пылинки.
Сухой ржавый свет наводил тоску.
Неподалеку от шлюза Ронин снова увидел Дики. Пружинисто
переступая, она проследовала за ним будто бы по своим делам.
- Нет, серый зверь, - громко сказал Ронин. - Дисциплина и для тебя
обязательна. Прогулки строго по расписанию, согласно программе
биологических экспериментов, вот так-то...
Кончик пушистого хвоста неодобрительно дернулся. Дики свернула в
коридор с таким видом, словно она думать не думала ни о каких
прогулках и отказ не имел к ней ни малейшего отношения. Только спина -
уму непостижимо как - выразила презрительное осуждение.
Ронин не смог сдержать улыбку. Милое, своенравное, такое понятное
земное существо! Мимоходом он посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на
него глянула чудовищная маска. Монстр, да и только...
Ничего не поделаешь! Иначе человека на этой планете просто не
замечают.
В начальной стадии осложнения неизбежны, и, начав работу на
Мальтурии, Ронин не строил никаких иллюзий. Действительность, однако,
превзошла все ожидания.
Подготовительные работы были проведены безупречно. Группа
разведчиков составила изумительное описание планеты и с торжеством
вручила его Ронину. Деликатная операция установки "следопытов" тоже
обошлась без неприятностей. Ночью возле всех заранее намеченных
поселений были тайно установлены акустико-оптические анализаторы,
которые в радиусе двух километров улавливали малейший шепот и
позволяли следить за каждым движением обитателей хижин. Сложность
этого предприятия, пожалуй, поставила бы в тупик любого героя Фенимора
Купера, ибо камуфлированные под пни, камни и гнезда аппараты следовало
разместить так, чтобы в поле их зрения и слуха оказался весь поселок.
В местах, куда тем не менее не забредали даже дети, которые, верно,
знали все пни и глыбы наперечет. И это под носом у жителей!
Обошлось тем не менее. Когда язык и образ жизни мальтурийцев были
изучены, аппараты за ненадобностью убраны так же скрытно, как и
поставлены, Ронин почти уверовал в свой талант. И немедленно сел в
такую лужу, в которую еще ни один специалист по контактам не садился.
Он, как по программе полагалось, выбрал одинокого путника, вышел
ему навстречу, сделал принятый в данной местности знак миролюбия и на
чисто мальтурийском языке произнес приветствие. По опыту он знал, что
это не только ответственный, но и опасный момент: бывало и так, что в
ответ на приветствие следовал удар копьем. Ронин был готов ко всему. К
нападению, паническому бегству, остолбенению, падению перед землянином
ниц, даже обмороку. Произошло, однако, нечто невероятное: мальтуриец
его просто не заметил.
Не заметил, и все! Он прошел мимо Ронина так, словно его и не
существовало. Словно человек был пустотой или незримой мошкой...
Ронин так растерялся, что затрусил за мальтурийцем, крича ему
вслед. Увы, группа прикрытия, конечно, запечатлела весь этот позор...
С новым прохожим повторилась та же история: он прошел, даже не
шевельнув толстым, как бревно, хвостом.
Отчаяние Ронина усугублялось тем, что на борту звездолета
находился сам великий, знаменитый, прославленный и все такое прочее
Боджо.
С одной стороны, это было прекрасно, потому что кто, как не Боджо,
мог дать полезный совет. С другой стороны, это было скверно, потому
что Ронину впервые доверили самостоятельный контакт. Так обстояло дело
и формально, и по существу, поскольку Боджо уже давно ничем не
руководил. Он и на этот раз предупредил, что стар, годен уже только
для тихой кабинетной работы, короче говоря: "Мой опыт в полном вашем
распоряжении, но действуйте так, будто меня здесь нет".
Из самолюбия Ронин так и старался действовать, упрямо решив, что
сам, без подсказки, доведет дело до конца. И вот, пригнутый неудачей,
он вернулся на звездолет. Он ожидал, что Боджо, приняв его, вежливо
выслушает, скучающе побарабанит по одной из своих многочисленных книг
и коротко пододвинет ее со словами: "Вот тут изложено одно мое давнее
соображение, которое, насколько мне помнится, отвечает создавшейся
ситуации..."
Вышло иначе. Скуластое, пепельное от старости лицо ученого к концу
рассказа дрогнуло изумлением, а в узких глазах блеснуло жадное
нетерпение ребенка, которому вдруг показали заманчивую игрушку.
- Слушайте, ведь это поразительно! - вскричал он. - То есть я
никогда ни с чем подобным не сталкивался! Боюсь, что и остальные тоже.
Подскочив к полке (старик признавал лишь печатные издания), он
проворно-ищущим движением пальцев пробежался по корешкам книг.
- Ничего, как я и думал. Никто не писал ни о чем подобном! Не-ет,
молодой человек, чужой ум нам тут не подмога, придется поломать голову
самим.
- Вот и мне так кажется! - настроение Ронина подпрыгнуло к
небесам. - Здесь такая загадка, с которой...
- А вот насчет загадки я не совсем уверен, - мягко улыбаясь,
перебил Боджо. - Это еще надо прояснить, есть ли тут загадка. Мы,
видите ли, часто забываем один элементарный вопрос, от которого,
однако, зависит все направление поиска: относится ли странное явление
к числу непознанных или неузнанных? Разница большая. В первом случае
нужны исследования, ибо в наших знаниях явный пробел. Во втором случае
это излишний труд, поскольку фактов достаточно, надо только их
осмыслить. Нас, знаете ли, развратило обилие исследовательской
техники. Мы убеждены, что все эти хитроумные анализаторы всего чего
угодно, всюду проникающие зонды, всевидящие локаторы, подающие нам на
блюдечке ответ машины, повинуются нам как хвост собаке. На деле еще
вопрос, что кем вертит... Анализаторы дадут любые сведения, машины все
скорректируют, эксперимент разрешит любые сомнения - это надежно,
правильно, солидно, и думать необязательно. Но часто похоже на поиск
очков, которые лежат в кармане, уж вы мне поверьте... Вот и подумаем
для начала, к какому типу относится наш случай. Видеть мальтурийцы
вас, конечно, видели?
- Да, - ошарашенно ответил Ронин. - Они видят примерно, как и мы,
хотя у них совершенно другой внешний облик и другое устройство глаз.
- Так, так. Еще вопрос. Они не заметили вас или не пожелали
заметить?
- Скорей первое. Насколько я разбираюсь в их эмоциях, я был для
них чем-то вроде пня, по которому равнодушно скользишь взглядом.
- Значит, видят, но не обращают внимания. Странно, странно... Мы
должны быть для них диковинными чудовищами, а они... Такое свойство
восприятия крайне опасно для них самих, вы не находите?
- Нет, не нахожу. - Ронин не заметил, что спорит с самим Боджо, а
когда заметил, то лишь смутно удивился. - Ведь если бы это было
опасно, то... то этого просто не было бы.
- Как так?
- Дело, очевидно, в том... - Ронин запнулся, но отступать было
поздно. - Дело, очевидно, в том, что они прекрасно замечают все, от
чего зависит их жизнь, но лишь, так сказать, в привычной среде. Мы же
не являемся элементом их среды обитания.
- Мы - исключение из правил, и поэтому они нас не замечают?
- В общем, да, - тихо сказал Ронин.
- А вам не кажется, что это абсурд?
Ронину это уже не только казалось. Он просто не понимал, как мог
сморозить такую глупость. Нельзя же в самом деле утверждать, что
кто-то не обращает внимания на огромное и громогласное существо только
потому, что оно ни на что не похоже! Но мысль уже была высказана, и
смятенный ум лихорадочно искал аргументы в ее защиту. Ведь не зря же
она возникла!
- Птицы! - вдруг выпалил Ронин.
- Птицы? - Боджо воззрился на него, будто Ронин стал
маленьким-маленьким. - При чем тут птицы?
- Это просто пример... Если в гнездо подложить деревянного птенца
и покрасить его разинутую глотку в натуральный цвет, то птицы будут
кормить деревяшку! Они не видят, что птенец ненастоящий, потому что в
программе их поведения не предусмотрен и не мог быть предусмотрен
столь невероятный случай подмены.
- Все существа воспринимают мир сквозь призму стереотипов, -
задумчиво проговорил Боджо. - Это общеизвестно. Есть ли тут переход к
нашему случаю?
Мысли Ронина разбежались. Неужели Боджо не видит, что он, Ронин,
просто-напросто барахтается, без особой надежды всплыть? Что он
запутался в своей, ребенку видно, абсурдной гипотезе? Но на лице Боджо
не было и тени усмешки, он ждал, с интересом ждал ответа. "Не бойтесь
абсурда, быть может, это всего лишь знак, что наш прежний опыт
исчерпан и разум столкнулся с новой поразительной сложностью мира,
которая на первых порах производит впечатление абсурда", - Ронину
вспомнились эти слова из давней книги Боджо, и они его подхлестнули.
Конечно, соображал он, всякое мышление, в том числе человеческое,
- стереотипно. Ну и что? Внешне нелепый стереотип может быть глубоко
оправданным. И наоборот. Самый расчудесный стереотип оказывается
пагубным, коль скоро резко изменились породившие его обстоятельства.
Все преимущество разума как раз состоит в быстром пересмотре
стереотипов. Быстром, но, естественно, не мгновенном. Только в высшей
фазе развития становится возможным упреждающий, прогностический
пересмотр. До этого момента истории пересмотр всегда и неизбежно
запаздывает. Надо получить от жизни изрядную порцию синяков и шишек,
чтобы это случилось. А до тех пор, пока изменения не дают о себе знать
чувствительно, разумное существо будет спокойно взирать на мир сквозь
любые искажающие очки.
Мысленная невидимость!
Ронин даже ахнул.
- Послушайте! - вскочил он в возбуждении. - Что бы вы сделали,
если бы сюда, в каюту, к вам явился Эйнштейн?
- Решил бы, что мне померещилось. - Боджо смотрел на Ронина со
странным выражением лица. - Так вы полагаете...
- Да, да! Никто из нас не пал бы перед призраком ниц, не ударил бы
его кулаком, не убежал бы с воплем, а спокойно пошел бы к врачу.
Беспокоиться нечего, обычная галлюцинация! Ведь так? Это наш стереотип
реакции на призраков. А если бы призрачной оказалась форма
существования какого-нибудь инопланетянина, который явился бы к нам
устанавливать контакт? Результат был бы тем же! Здесь, похоже,
аналогичный случай. Просто у мальтурийцев другой стереотип "чего не
может быть".
Азиатские глаза Боджо спрятались в щелочку век, к их уголкам
стянулись морщинки. Внезапно грянул раскатистый, от души смех.
Ронин уязвленно вспыхнул.
- Это не в ваш адрес, не в ваш! - замахал руками Боджо. - Просто я
вообразил, как к человеку средневековья является призрачный
инопланетянин, а его крестом, крестом... Тоже ведь стереотип
поведения, а? Ладно. В вашей гипотезе есть должное случаю безумие.
Давайте ее спокойно обсудим...
Они все, как следует, обсудили, продумали изменение человеческого
облика, и на другой же день Ронин поставил опыт, который принес полный
успех.
Боджо, узнав о результатах, даже крякнул от восхищения.
- Вот это работа! Как идея-то оправдалась, а? - он искоса глянул
на Ронина. - Вас поздравляю, себя - не могу. Проглядел идею-то,
проглядел, что значат стариковские стереотипы - ай, ай, ай...
Он долго и сокрушенно качал головой, но глаза хитрили, и Ронина
царапнуло внезапное сомнение, которое за делами, впрочем, тут же
забылось.
Оно всплыло ночью. Перебирая дальнейшие возможности контакта,
Ронин долго ворочался, и, как это всегда бывает при бессоннице, мысли
скоро сбились в яркий, путаный клубок образов, навязчивых и сумбурных,
пока случайно не выделился один: рука Боджо, замершая перед корешками
книг.
Еще дремотная память напряглась. Палец Боджо заскользил по рядам,
вот он помедлил, неуверенно дрогнул, скользнул вниз, чуть задержался
на совершенно обычной книге... Обычной? Наоборот, неуместной,
ненужной, - недоумение тогда мелькнуло и тут же погасло, потому что
палец отпрянул и снова заскользил по корешкам солидных томов, а ему,
Ронину, было не до размышлений. Но ведь эта книга...
Память наконец вынесла ее название. Ронин аж подскочил: томик
Честертона! Того самого Честертона, который еще в прошлом веке написал
рассказ о мысленно невидимом человеке. Так вот что запало! Вот почему
задержался указующий палец!
- Ай, ай, ай, - покачал головой Ронин. - Стариковские стереотипы,
значит... Ай, ай, ай!
Он усмехнулся в темноте. "Да, за таким стереотипом как за каменной
стеной... Но, кажется, я тоже не подкачал. Ну и ну!"
Однако наступил день, принесший загадку, перед которой и
проницательность Боджо оказалась бессильной.
Яркий свет лег на плечи тяжестью панциря. Ронин зажмурился,
мало-помалу привыкая. Он задержал шаг возле опытного поля, на котором
хлопотали биологи. Ограждения поля были, пожалуй, самой причудливой из
всех, которые Ронин видел, конструкцией. Они перекрывали собой
обширный участок местности, свободно пропускали внутрь свет, ветер и
дождь, но ни одной молекулы не выпускали наружу без придирчивого
контроля. Биологи не боялись заразить планету или внести заразу в
корабль, так как существенное несходство местных и земных белков
гарантировало их полную несовместимость. Но характер опытов все же
требовал изоляции. За прозрачными до незримости стенами трава, кусты и
деревья лужайки соседствовали с посадками земных растений, и странно
было видеть одуванчик, оплетенный чем-то вроде медной проволоки с
огромными фиолетовыми цветами на тончайших усиках. Там, за стенами,
шла борьба и притирка двух чужеродных биосфер, у которых общим был
лишь способ питания. Контакт их был подобен соприкосновению травы и
металла, но ведь и его нельзя считать вполне нейтральным, так что
интереснейшей и кропотливой работы биологам хватало. Туда же, за
невидимые стены, были выпущены генетически чистые породы мышей,
морских свинок и кроликов. Ронин видел, как за земной мухой гонится
десятикрылая здешняя стрекоза, которой явно было невдомек, что муха
для нее несъедобна.
- Как дела? - спросил Ронин у появившегося из укрытия биолога.
- Как обычно, - тот стер с лица обильный пот. - Что-то гибнет,
что-то приживается. Жарища...
- Там Дики просится в ваш Ноев ковчег - охота поразмяться.
- Подождет. Как она в своей шубе еще может резвиться - не понимаю.
- Положим, тут не жарче, чем в летний полдень на Украине. Ладно,
все это пустяки. Выяснили что-нибудь со злаками?
- Нормальные злаки, и болеют они нормально, так что ничего нового.
А вы опять к мальтурийцам?
- У них сегодня праздник урожая, и я зван.
- Завидую! Они хоть сами о себе рассказывают, а тут допытывайся у
трав и вирусов, почему они такие, а не сякие.
"Да уж, - подумал Ронин, - своя работа всегда самая трудная. Эх,
мне бы ваши заботы, дорогие биологи! Травка да зверюшки, они в наших
руках словно глина, меняй их генетический аппарат, как хочешь".
Помахав рукой, он двинулся к опушке. Привычно обернулся, когда
миновал маскировочный заслон. Позади не было уже ни корабля, ни
опытного поля, ни трудяг скуггеров, только дальний лес странно
приблизился и посреди сократившегося пространства зыбко трепетало
марево, будто там никак не мог овеществиться только что вылезший из
бутылки джинн. Как ни совершенна была маскировка, место, где стоял
звездолет, выглядело заколдованным. К счастью, любопытством
мальтурийцы не страдали, и одно это наводило на некоторые размышления.
Тень леса облегчила жару, зато исчез ветерок, который продувал
страхолюдный костюм Ронина. Обилие кислорода слегка кружило голову,
отчего лес казался еще диковинней, чем он был в действительности. В
нем причудливо смешались осень, весна и лето. Осень, потому что падали
и шуршали багряные листья, весна, потому что все цвело, а лето, потому
что на деревьях обильно зрели плоды. И все пестрело буйными,
оглушительными красками. Угольную тень подлеска прожигали пятна
солнечного цвета. По ярко-синим стволам язычками огня бежали красные и
желтые листья лиан; кроны были охвачены тем же багровым пожаром. Внизу
из киселеобразного мха выглядывали черные цветы. Какие-то болотные
лопухи поворачивались вслед за человеком, как ушастые локаторы. В
просвете мелькнул и скрылся огромный золотистый ромб с косматой
бахромой свисающих нитей, непонятно: то ли бабочка, то ли птица. Еще
нечто столь же сюрреалистическое зачавкало в кустах. Вот она, мечта о
других планетах! На зеленой травке бы сейчас полежать... В нос шибанул
запах гниющих плодов, от которых гнулись тугие ветви деревьев.
Богатая, вечно плодоносящая почва! Так почему, почему здесь замерло
то, что не должно было замереть?!
Дорога заняла не более километра, и сразу за опушкой открылся
поселок. Белые, как яичная скорлупа, конусы хижин ослепительно
сверкали в лучах послеполуденного солнца. В поселке не было заметно
никакого движения, хотя за человеком, конечно, следило множество глаз.
Поодаль расстилались красновато-бурые поля, на которых кое-где
виднелись темные точки, - жнецы уже приступили к уборке. Сделав
поправку на цвет неба и краски растительности, можно было подумать,
что находишься где-нибудь в древней Африке. И это в стольких парсеках
от Земли! Ничего удивительного, впрочем. Всякая цивилизация на
определенном этапе развития начинает строить жилища, заниматься
земледелием, а поля всюду поля, какое бы солнце ни горело над ними.
Везде надо подготовить почву, взрастить, убрать урожай, везде нужен
труд и орудия труда, всюду приходилось гнуть спину, если таковая,
понятно, имелась.
Приблизившись, Ронин понял, что его ждут. Старейшины чинно
восседали на собственных, сложенных вдвое хвостах. Очень удобно, но
Ронину, после церемонии приветствия пришлось, как обычно, присесть на
корточки. Его движение спугнуло рыжеватого зверька, каких тут была
масса. Пискнув, он взмыл из травы на тонких пергаментных крылышках.
Рука одного из старейшин щелкнула в воздухе, как плеть, но куда там!
Зверек увернулся и исчез в траве. Он имел отдаленное сходство с
диснеевским Микки Маусом, но не летал, а прыгал словно кузнечик.
Мордочка у него, однако, была скорей крысиная. Нигде в лесах микки
маусы не водились, и Ронин вспомнил просьбу биологов раздобыть хотя бы
парочку, но сейчас думать об этой докуке было некогда.
Тарелки с едой появились немедленно, едва Ронин сел. Путника,
откуда бы он ни появился, пусть даже со звезд, и как бы он ни
выглядел, первым делом, если он вошел в доверие, следовало накормить.
Так было на Земле, так было и здесь, ведь голод везде голод. Обычай,
пренебрегать которым было нельзя, уже который раз обрекал Ронина на
муки, ибо приходилось набивать желудок массой, хотя и безвредной, но
не более удобоваримой, чем опилки. Хорошо еще, что здешняя пища,
довольно безвкусная, не имела омерзительного запаха и не вызывала
желудочных спазм.
До окончания трапезы - Ронин знал это - разговор был невозможен.
Поэтому он покорно принял тарелку, но при взгляде на нее ему стало не
по себе.
Еда возвышалось на ней горой! Ее было впятеро больше, чем всегда.
А съесть полагалось до крошки. Но человеческий желудок был явно не
рассчитан на такое количество.
Ронин тихо содрогнулся. Тенистый сумрак, кое-где рассеченный
горячим лучом света, молочные конусы хижин вокруг площадки, чуждые
всему земному, безмолвные лица старейшин...
Что означает эта гора пищи? Может быть, на этот раз требуется
съесть только часть? Или, наоборот, следует попросить добавки? К чему
приведет его вынужденный отказ прикончить блюдо? Какой поступок сейчас
мог оказаться правильным, а какой оскорбительным?
Снова - в который раз! - Ронин почувствовал себя канатоходцем,
который балансирует, держа на голове кастрюлю кипятка. Или, изящно
выражаясь, чашу.
- Сегодня праздник урожая, - напомнил старейшина.
Ну да, конечно... Началась жатва, а это, должно быть, ритуальное
блюдо, которое, видимо, надо очистить до последней крошки. Неясно
только, почему пир устраивается не после, а во время уборки, ведь тут
дорога каждая минута, да и работа на полный желудок не работа. Или это
блюдо только для гостя?
Нет. Точно такие же появились и перед старейшинами. Мало того!
Судя по запахам, к пиршеству готовились и в хижинах.
Оставив недоумения на потом и с тоской глянув на дымящуюся гору
еды, Ронин погрузил в нее пальцы, лихорадочно соображая при этом, как
бы незаметно просыпать кое-что в траву. Иного выхода не было. Не зря,
нет, не зря искусство фокуса входило в программу подготовки
контактеров - ее готовили предусмотрительные люди...
Зажмурясь, Ронин сделал первый глоток.
Быть может, именно с пищей была связана та загадка, которая не
давала покоя всей экспедиции.
Земная история, как и истории других цивилизаций,
свидетельствовала, что всякий последующий этап развития короче
предыдущего. То было не просто обобщение горстки уже известных фактов.
В сущности, прогресс - это ответная, не единственная, но самая
перспективная реакция жизни на изменение условий существования. Чем
обширней и глубже перемены, тем больше возникает новых проблем и тем
изощренней должен становиться разум, иначе проблемы, оставаясь
нерешенными, усугубляются, что ведет к гибели. Но всякий шаг
цивилизации, в свою очередь, вызывает перемены, которые с ростом ее
могущества оказываются все стремительней и обширней. Так,
самовозбуждаясь, она наращивает свой бег и все туже закручивает
спираль своего развития.
Археологические изыскания показали, что и на этой планете до поры
до времени все шло как обычно. Но с появлением земледелия что-то
застопорилось. Везде, в самых плодородных долинах, при самых
благоприятных условиях почву обрабатывали, как и сотни тысяч лет
назад, и нигде не было зачатков городской культуры. Они, судя по
раскопкам, не раз возникали, но тут же гибли как отсеченные побеги.
Конечно, ход прогресса менее всего прямолинеен. Скорей он
напоминает течение реки, которая в своем мощном беге роет не только
русло, но, повинуясь условиям рельефа, создает еще и заводи, старицы,
болота. Бывает, понятно, и так, что перед внушительной преградой живой
ток воды замирает, вздувается озером и долго копит силы, пока не
прорвет ее с грохотом. История любой планеты знает свои заводи,
заиленные рукава и болота. Случался порой и разлив течения, когда все
стремнины, казалось, замирали в стоячем покое лет. Но то были
сравнительно недолгие паузы, которые неизбежно сменялись порывами
бурь. Здесь же над мертвым зеркалом невозмутимо плыли десятки
тысячелетий.
Имелось два объяснения. Или перед мальтурийцами возникла какая-то
исключительная преграда, которая надолго, но все же временно заперла
прогресс, или... или выдохся сам разум! Последнее допущение ставило
под удар всю теорию эволюции.
В его пользу, однако, говорило многое. Попытки создания городов
давно прекратились. Технология, обычаи, социальный строй - все
окостенело много тысячелетий назад. Девственных, пригодных для
обработки пространств было сколько угодно, но они не осваивались, и
население не росло. Нетронутые леса и степи, развалины несостоявшихся
городов, брошенные кое-где поля, какая-то небрежность земледельческого
труда, жесткость социальной структуры, замерший дух любознательности,
даже этот пир некстати могли быть зловещими признаками угасания.
Могли...
В поселке стало куда оживленней: пировали или готовились к пиру
уже во всех хижинах. Внимание Ронина раздваивалось. Он следил и за
тем, что происходит вокруг, и совершал чудеса ловкости, отправляя
часть пищи не в рот, а в густую траву, где уже алчно копошилась
какая-то живность. Еще он невольно прислушивался к ощущениям в
желудке, куда, казалось, лег тяжеленный кирпич.
Наконец еда убавилась настолько, что, не нарушая правил
деликатности, можно было начать разговор. Выждав еще немного, Ронин
равнодушно осведомился, почему оставлены полевые работы.
Шипастые головы старейшин благосклонно полиловели. Последовавший
ответ можно было понять так, что праздники редкость, но уж если
праздник, то он праздник. Его, однако, можно было истолковать совсем
иначе: зачем работать, когда еды много?
Ронин не спешил с уточнениями. Многозначность разговора была здесь
нормой даже в общении друг с другом. Простейшее утверждение "Утром
взойдет солнце" звучало, например, так: "Свет одолеет ночь, как ему
будет позволено". Выражение "...как ему будет позволено" означало, что
день может оказаться солнечным, а может быть и пасмурным. Шифр
усложнялся, едва речь касалась чего-то более важного, настолько, что
как вопрос, так и ответ включали в себя сразу и утверждение, и
сомнение, и отрицание. Иногда Ронин чувствовал, что вот-вот свихнется,
ибо смысл произнесенного зависел от пропорции всех этих частей, и еще
от того, к чему более склонялось сомнение - к утверждению или к
отрицанию.
Но и это было не все, так как в разговоре часто возникала "фигура
молчания" - предмет или событие, о котором вообще нельзя было
упоминать иначе как паузой, в лучшем случае - иносказанием.
Хитроумная система умолчания и маскировки истины вряд ли была
умышленной. Она оказалась такой же закономерной производной
бесперспективного состояния цивилизации, как и та "мысленная
невидимость", с которой на первых шагах столкнулся Ронин. Движение
вперед невозможно без откровенности и правды, застой - без сокрытия и
лжи. А если самообман длится долго, то разум слепнет, как глаз, долго
видящий одну лишь тьму.
Расспросы мальтурийцев напоминали блуждания без фонаря по
лабиринту. Конечно, их цивилизация не могла познать ход своей истории,
тем более управлять ею. Но, может быть, они подозревали неладное и как
раз на эти знания наложили табу, чтобы не беспокоить себя напрасными
размышлениями? Или они понятия не имели о том, что происходит? Все до
единого считали свое состояние правильным и хорошим?
Сбор урожая давал шанс кое-что выяснить. Слегка волнуясь, Ронин
произнес длинную, тщательно продуманную речь, смысл которой состоял в
просьбе познакомить его с тем, как хранится и распределяется зерно.
Просьба Ронина была встречена долгим молчанием. Ничего необычного
в этом не было, - старейшины не любили торопиться с ответом, но сейчас
их молчание показалось Ронину ледяным. Насколько он сумел понять по
прежним беседам, затронутая тема обременялась множеством табу, так что
отказ был наиболее вероятен. Впрочем, кто их знает! Пока они молчат и
не двигаются, понять их настроение невозможно, поскольку глаза
фасеточного типа - а именно такие были у мальтурийцев - для человека
лишены всякого выражения, как и для них человеческие, наверно.
Ноги затекли, и Ронин воспользовался паузой, чтобы устроиться
поудобней. Движение спугнуло парочку микки маусов, которые славно
попировали тем, что Ронин сбросил в траву, - в зубах одного еще был
зажат комок каши.
"Надо не забыть поймать их для биологов", - вспомнил Ронин. И тут
же эта мысль вылетела у него из головы, потому что в позах старейшин
произошла какая-то внезапная и, может быть, зловещая перемена. Не
сделав ни одного явного движения, они вроде как бы подались к нему.
С угрозой? Удивлением? Ронин, не дыша, замер. Перед ним
неподвижным полукольцом застыли старейшины, и взгляд их мозаичных глаз
был устремлен на Ронина. Так прошла минута, другая... "Хоть бы у них,
как у Дики, кончик хвоста подергивался! - вскричал про себя Ронин. -
Что я такого сделал?!"
- Если "после" предшествует "до", поступок есть и его нет, -
мигнув шершавыми веками, наконец, произнес крайний слева старейшина.
- Далекое "после" может предшествовать близкому "до" или наоборот,
- отозвался старейшина в центре.
"Они заспорили, - быстро сообразил Ронин. - Но о чем, о чем?"
- Важна жертва...
Старейшина слева сделал глубокую паузу.
- ...Когда время пришло, а когда оно не пришло, жертва принесена и
не принесена.
"Так! Выходит, меня угораздило возблагодарить какого-то бога, но,
кажется, не того, не так или не вовремя... Какого бога?! Тем, что я
подвинулся?! Рано я стал углублять контакт, рано:.."
- Дух поступка важней поступка, когда не наоборот, - последовало
возражение. - Определяет благость намерения, которого здесь больше или
меньше, наполовину или с лихвой, иная мера бесполезна.
"Ага! Значит, мой поступок по сути своей неплох..."
- Если хромает одна нога и нет хвоста, то часть - не целое,
далекое удаляется, даже когда оно близкое.
- Шаг меняет дорогу, и дорога меняет шаг, знакомая меньше, чем
незнакомая, далекая скорей, чем близкая, заслуга больше в этом, чем в
том, иначе то же, но не совсем.
"Вот это диалектика! - невольно восхитился Ронин. - Почему же
тогда мысль у них так плохо вяжется с делом?"
- Слышал и понял, совсем и отчасти, то, что меряется, зависит от
того, чем меряется, справедливо не всегда, но чаще.
"Ого! Неужели мой критик соглашается с моим заступником? Не спор,
а дремучий лес... Умно-то умно, а для дела такое растекание мысли как
бег с оглядкой. Не в этом ли причина застоя? Уж скорей бы они вынесли
приговор..."
Но дискуссия продолжалась, и чем больше Ронин вникал, тем меньше
улавливал смысл. Вскоре он почувствовал, что тупеет. Плохо, когда в
незнакомой местности нет дорог, но не легче, когда тропинок тысячи и
все ведут неизвестно куда. Ронин понял, что пора отключиться, иначе
ошалеешь.
В изнеможении он глянул вверх. Там плыли облака, такие же
пушистые, как и на Земле, - водяной пар везде одинаков. Почти
одинаков, ибо оттенков - в изотопном составе, строении капель,
количестве примесей - сотни, и если видеть только оттенки или,
наоборот, не замечать их вовсе, то никакой подлинной картины мира
заведомо не откроется.
Монотонная вязь спора внезапно оборвалась. Головы старейшин
согласно мотнулись.
- Знай, чужеземец, если знание - твое или наше - подлинно. Ты
принес часть своей пищи ради...
Глубокая пауза умолчания!
- ...Пожертвовал ею не на месте и не в то время, но, пожалуй,
вовремя и к месту.
Выходит, они заметили, что он просыпал пищу! Ну да, этот проклятый
прыгун с добычей в зубах, наверное, выдал... Вот так история! Значит,
он ненароком совершил ритуал очень важный, только неправильно... Ну и
ну! Его проступок простили, даже одобрили, а дальше что?!
- ...Мы не хотели и, возможно, собирались показать тебе, что,
вероятно, ты хотел знать, а твое стремление приблизиться к нам решило
иначе. Мы доведем тебя до источника жизни, который всегда полон и
пуст...
"Мы не хотели показывать закрома, но ты совершил обряд, и мы их
покажем", - мгновенно перевел Ронин.
Вот и рассчитывай тут по всем правилам науки...
Куда же они его поведут? К домашним сусекам или к хранилищу?
Старейшины повернули к хранилищу. Так... Выходит, урожай они
собирают в общие закрома, а потом распределяют по семьям, иначе
необъяснимо, почему запасы убывают так быстро.
Это подтверждал и вид хранилища. Стены были сложены давно,
кое-как, и, похоже, с тех пор никто их не чинил. Хоть и временная
кладовая, могли бы побеспокоиться... В деревнях, которые существовали
десятки тысяч лет назад, даже по развалинам можно было судить, что
тогда хранилища строили как крепости. А здесь такая потрясающая
беспечность. Явный, от поколения к поколению усиливающийся регресс...
"О чем только думают ваши умные головы! - возмутился про себя
Ронин. - Пока вы распределите и надежно укроете зерно, им же
полакомятся какие угодно твари! Можно подумать, что пищи у вас
избыток, а ведь это, насколько я понимаю, далеко не так".
Вслух он, понятно, ничего не сказал.. Сведений о голоде пока не
хватало, да и ситуация была явно не подходящей.
Они уже подходили к двери, когда из глубины хранилища донесся
невнятный шум. Старейшины замерли как изваяния. Ронин и вовсе ничего
не мог понять. Внутри что-то происходило. Оттуда слышались шелест,
шуршание, писк. Старейшина рванул дверь. И сразу из всех щелей, как
вода из дырявой бочки, хлынул поток микки маусов. Их было несметное
множество! Они валили и в дверь, бежали, взмывали в воздух,
сталкивались, обезумев, пищали, падали, словно за ними по пятам гнался
смертельный ужас.
И вдруг этот ужас возник в луче света.
Выражение "потемнело в глазах" Ронин всегда считал надуманным, но
тут мир качнулся и помутнел.
Ибо в метре от входа стояла Дики. Ее суженные зрачки горели
свирепым огнем охоты.
- Дики!!! - не своим голосом заорал Ронин.
Хищный блеск глаз притух. Коротко мяукнув, она нырнула в глубь
хранилища и тут же вернулась, держа в зубах мертвого микки мауса. Есть
эту безвкусную мышь она, понятно, не собиралась, но кто устоит перед
соблазнами охотничьего рая? Только не кошка, чье мнение о себе столь
высоко, что, преодолев глупый человеческий запрет, она желает гулять и
гуляет там, где ей вздумается, благо нигде нет этих гнусных собак...
Трубно неся свой хвост, она прошествовала к Ронину и уронила добычу к
его ногам.
Дотоле окаменевшие старейшины, возбужденно свистя, придвинулись.
Ронин в панике подхватил кошку, готовый бежать, пока это еще возможно.
Но уже со всех сторон к нему тянулись крючковатые пальцы.
- Останься! Не уноси божественное существо!
Божественное?! Впрочем, когда-то и на Земле, у египтян, кошка была
священным животным.
Пронзительная догадка осенила Ронина. Все камешки загадочной
мозаики стали на место - и то, почему никто не заботился о хранилищах,
и то, почему селенье пировало в разгар жатвы, и то, почему просыпанную
человеком пищу сочли искупительной жертвой, и даже то, почему
старейшины внезапно отбросили витиеватость, - такой язык негоден в
решительную минуту.
Все равновесие жизни основано на сдерживании одного вида другим, а
на этой планете не нашлось кошки, которая бы последовала за мышами,
когда те освоили закрома и житницы. И это стало началом конца, потому
что чем больше оказывалось пищи, тем энергичней плодились микки
маусы... Конечно, с ними боролись упорно и долго, но крылатых,
прожорливых, всепроникающих паразитов было столько, что у мальтурийцев
опустились руки. Невозможны стали запасы и накопления, бессмысленно
было улучшать хозяйство, и ход истории замер.
Ошеломленная криками, Дики шипела и вырывалась, стремясь
вскарабкаться Ронину на плечо. Надо было срочно успокоить старейшин.
Надо было немедленно избавить Дики от участи божества.
И еще надо было спешно вывести породу мальтурийских кошек.
______________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В.Г. Дата последней редакции: 07/04/99
Дмитрий БИЛЕНКИН
ЛЕДНИКОВАЯ ДРАМА
Бледное солнце мелькало в низких просветах туч. Ноздреватый снег
лежал до горизонта и за горизонтом, и не было вокруг ничего, кроме тающего
снега, а под ним льда, угрюмо потрескивающего и кряхтящего, будто от
старости.
Кати брела, вслушиваясь в шорохи необычно ранней весны. Оставляя за
собой цепочку следов босых ног, она дошла до скалистой гряды, за которой
начиналось море. Минул уже третий год, как эта гряда проколола снег. И она
выдвигалась все больше. На глаз было видно, что с позавчерашнего дня скала
стала выше, гораздо выше, чем когда бы то ни было. Стоя на снегу, Кати уже
не могла дотянуться до ее щербатых зубцов.
И море было не таким, как всегда в это время года. Пасмурные волны
тяжело катились вдоль побережья, омывая черные камни, а им навстречу,
срываясь с синих откосов льда, журчали пенистые струи ручейков.
Вид берега усилил тревогу. Племя Кати жило здесь с незапамятных
времен, значит - вечно. Они твердо знали, когда и каким изменениям
положено быть. Но уж который год все шло по-иному.
Кати соскользнула вниз с десятиметрового, почти отвесного откоса. Для
нее это было пустяком. В свои шестнадцать лет она уже была великолепным
охотником. Немногие могли тягаться с ней силой, ловкостью и сметкой - не
удивительно, что глава рода, престарелая Оалу, давно и ревниво следила за
успехами маленькой Кати.
Спустившись, Кати пересекла ручей, вытекавший из-под ледяного свода,
и скорым шагом достигла кромки мягкой земли, так защищенной скалами, что
при ясном небе здесь всегда было жарко и сильно грело солнце.
Самое диковинное было здесь.
Из черной и влажной земли топорщились тонкие прутики. Они появились
здесь прошлым летом, и поначалу Кати приняла их за какую-то незнакомую
траву. Вела себя эта "трава" очень странно - жадно тянулась вверх,
наливалась упругостью, зеленела невиданными прежде листочками. Когда
мужчины собирали засохшую траву, приютившуюся летом среди льда и камней
вот в таких укромных местечках, Нор хотел сорвать и эти побеги. Но Кати не
позволила. Она и сама не знала почему.
Солнце наконец ускользнуло от преследования облаков. Его рассеянный
свет коснулся обнаженных плеч Кати, согрел их, но девушка не заметила
ласки. Пригнувшись, она разглядывала растеньице.
- Гибкое, твердое и сначала маленькое, - прошептала она. - Тут
правда. А потом большое-большое. Может ли это быть?
Иноплеменник уверял, что из такой "травы" вырастет что-то огромное,
шумящее, очень нужное. Иноплеменник появился глухой морозной ночью и
вызвал страшный переполох, потому что по доброй воле никто не попадал в
эти края. Его льдина оторвалась, когда он охотился, и множество дней и
ночей его несло через море, пока не прибило к берегу. Молодежь еще ни разу
не видела иноплеменника. Высохший от голода, страшно обмороженный, он жил
тем не менее до самого полнолуния. А потом умер. Впрочем, его все равно
убили бы и съели, потому что было, как всегда, голодно и еще потому, что
Оалу боялась: выпущенный на свободу, он приведет сюда свое племя, ибо где
еще в мире есть такие великолепные охотничьи угодья? Но пока он жил, он
многое успел рассказать ухаживающей за ним Кати. И про эту "траву" тоже.
Осторожно, даже с опаской, Кати тронула один из тех странных
наростов, которыми был усеян стебелек. Отломила его. Внутри под клейкими
чешуйками обнаружилось что-то крохотное, нежное, зеленое - завязь будущих
листочков.
Кати размяла их и понюхала. Вспышка догадки соединила все воедино:
завязь, рассказ иноплеменника, стволы топляка, которые иногда прибивало к
берегу.
- Маленькое станет большим, - громко сказала она. - Тот мужчина
говорил правду...
Ее брови сдвинулись. Думалось трудно. Раньше ей казалось, что она
умеет думать, но это было не так. Раньше все шло заведенным порядком:
добывание пищи, еда, развлечения, сон - и опять все сначала. А за порогом
всегда была однообразная стужа, и звери были одни и те же, год походил на
год, и все было привычно, а над привычным разве задумываешься? Но прежняя
жизнь начала сдвигаться куда-то все быстрей и быстрей, это вызывало
удивление, беспокойство, рождало незнакомые мысли. Стужа слабеет - почему?
Прилетают необычные птицы - откуда? Все меньше ловится белой рыбы - плохо,
ох, плохо...
Память племени была коротка, и сородичам Кати было невдомек, что
когда-то их предки бежали от голода, бежали от надвигающихся льдов, бежали
к теплу и дичи, пока дорогу не преградило море. Полуостров оказался
западней, и хочешь не хочешь, а надо было приспосабливаться. Большая часть
племени погибла. Людей осталось мало, их и теперь было мало, но за
несколько минувших веков прозябание на краю ледника стало для них
единственно возможным образом жизни.
Теперь снова надо было что-то предпринимать.
А может быть, обойдется?
Кати вздрогнула. Ей показалось, что лежавший перед ней камешек
сдвинулся с места. Она испугалась: живой камень! Потом превозмогла робость
и сняла его.
Под ним, скрючившись, лежал бледно-желтый упругий росточек. Его
заостренный коготь был чуть приподнят.
Кати едва не подпрыгнула от радости. Деревья, здесь будет много
деревьев!
На берегу бухты, куда она вскоре вышла, трое мужчин чинили рыболовную
снасть. Делали они это с ленцой и к появлению Кати отнеслись равнодушно.
Только самый младший, Нор, поднял голову. Лицо его просияло.
- Еще не окончили?
В голосе Кати прозвучал упрек.
- Чего спешить, когда рыбы нет, - буркнул мужчина с красными,
изъеденными дымом глазами.
- Как это нет рыбы, Хат? Рыба есть.
- Эта?
Не оборачиваясь. Хат швырнул к ногам Кати шипастую оливково-серую
рыбину.
- Ешь сама.
Третий, заросший по самые глаза мужчина удовлетворенно кивнул:
"Да-да, ешь сама". Нор в ярости сжал кулаки, готовый броситься на обидчика
Кати. Но девушка молчала. Она думала.
Да, это была не та рыба, которой издревле питалось племя. Та,
нежно-белая, гладкая и еще темноспинная, плоская, ловилась все реже, а
вместо нее попадались вот эти уродцы, о которых умудренная опытом Оалу
сразу сказала, что они ядовиты. Но Кати давно уже посещали сомнения.
Откуда Оалу знала, что шипастую рыбу есть нельзя, если она ее не
пробовала? Что-то тут было не так. Может быть. Оалу вынесла свой приговор,
потому что обязана была знать все и на все давать ответы, как то положено
главе рода? Может быть, боязнь обнаружить свое неведение заставила ее
поспешить?
Племя постоянно жило под угрозой гибели, любой неосторожный шаг был
опасен, и потому главе рода повиновались беспрекословно. Еще вчера Кати
оставила бы сомнения при себе. Но сегодня был слишком необычный день!
Неожиданно для всех и для себя тоже она подняла рыбину, вырвала из
нее внутренности и впилась зубами в мясо. Нор вскочил, чтобы вырвать из ее
рук отраву, но Хат намертво вцепился в него.
- Не мешай! - прорычал он. - Может, она сдохнет, а может, и спасет
нас от голода.
Кати ела оливковую рыбу. Мясо было нежным, но непривычным на вкус.
Впрочем, на вкус люди племени не обращали внимания. Съедобно или
несъедобно - все остальное не стоило внимания.
Кати сплюнула чешую и отбросила обглоданный скелет. Мужчины смотрели
на нее с почтением и страхом. Кати ждала, что ее желудок схватят судороги
и она умрет. Но пока ничего не происходило. Она села на валун. Так они
просидели более часа - Кати в центре, мужчины по сторонам. Они сидели и
молчали, скрывая свои чувства. Тучи сошли с неба, стало жарко, мужчины
сбросили с себя шкуры. Кати не шелохнулась. У Нора задрожали губы.
Судорожно глотнув воздух, он схватил вторую рыбину и съел ее. Никто не
возразил. Волосатый голодно засопел. Хат заговорил сам с собой.
- Оалу сказала: "Кто съест, тот сразу умрет". Кати съела и не умерла.
Нор съел и тоже не умер. Они нарушили запрет. Зато они сыты. А Хат
голоден. Кого должен слушать Хат? Мудрейшую или ослушницу? Хат должен
слушать свой желудок, вот кого должен слушать Хат.
Он взял две рыбины и одну протянул Заросшему. Тот отчаянно замотал
головой.
- Оалу сказала "нельзя", - хрипло проговорил он. - Оалу мудрая...
- Кати еще мудрей! - звонко воскликнул Нор. - Колючей рыбы много, мы
можем остаться, где тепло.
- От тепла болеют, - неуверенно возразил Заросший.
- Тогда почему мы греемся у костра? - нетерпеливо спросил Нор.
Хат ничего не говорил - он доедал последнюю рыбину. В желудке
становилось все теплее и теплее, и Хат был счастлив.
Заросший завистливо сглотнул слюну. Украдкой осмотрелся. Рыбы ему уже
не осталось.
- Нам не надо идти за холодом, - громко сказала Кати, вставая. -
Иноплеменник был прав: в тепле больше дичи.
- Что ты говоришь! - испугался Заросший. - Иноплеменники всегда
лгут...
- Почему? - удивился Нор.
- Потому что они наши враги, - убежденно ответил Заросший.
- Ты думаешь словами Оалу, - сказала Кати. - А я думаю своими. И ты
думай своими.
- С рыбой Оалу ошиблась, - вставил Хат.
- Кати мудрее ее, - повторил Нор.
- Да я что... - смутился Заросший.
В глубине бухты раздался громкий треск. Огромная глыба льда,
подточенная водой, отделилась от ледника и, сверкнув хрустальной изнанкой,
рухнула. Брызнули осколки.
- Скоро льда совсем не останется, - сказала Кати. - Надо думать, как
жить дальше.
- Вот вы с Оалой и думайте, - сказал Хат. - А нам поторопиться надо с
починкой и наловить побольше. Сегодня племя будет плясать.
Никто не заметил, как от скалы, прикрытая выступом, бесшумно
отделилась чья-то тень. Притаившаяся Оалу все слышала. Но недаром уже
столько лет она была главой племени. Если она многого не знала, то одно
она усвоила твердо: спорить надо только тогда, когда исход спора заранее
предрешен в твою пользу.
Оалу заспешила к пещерам, чтобы опередить Кати. Сделать это было
нетрудно, так как Кати сначала помогла мужчинам наловить рыбы. Потом она
взяла Нора за руку.
- Пойдем.
День был прекрасен, это был ее день. Когда они отошли поодаль, Кати
сказала:
- Ты смелый, Нор. Сегодня день перемен. Сегодня, если ты хочешь, ты
станешь моим мужем.
Нор обрадованно и нежно посмотрел на Кати.
Последний обрывок тучи было закрыл солнце, но оно стряхнуло с себя
липкие объятия, и яркий, горячий свет залил побережье. В укромном уголке,
где росло дерево, было тихо, и Кати с Нором были там счастливы.
- Теперь иди, - сказала наконец Кати. - Племя ждет улова, а мне надо
поохотиться на куропаток.
Но на пути ей встретилась Оалу. Женщина ждала ее, всматриваясь с
высокой скалы.
- Кати? - окликнула она. - Мы ждем тебя в пещере совета, чтобы
слышать твое слово.
- Мое слово? - удивилась Кати. Раньше ее никогда не приглашали в
пещеру совета.
- Надо принять важное решение, - медленно и веско проговорила Оалу.
Ее цепкие глаза внимательно смотрели на девушку. - Ты уже достаточно
мудра, чтобы подать хороший совет. Я так считаю.
Услышанное польстило Кати. Хотя она больше и не верила в
непогрешимость Оалу, в ее памяти жили благородные воспоминания о том
времени, когда ей думалось, что именно недоступная другим мудрость Оалу
оберегает племя от всех и всяческих бед. Кати почтительно наклонила
голову. Оалу чуть-чуть усмехнулась.
- Пошли.
Когда-то Оалу была сильней всех женщин племени. Даже сейчас, на
склоне лет, в ее походке была величавость, а под кожей рук перекатывались
мускулы.
Пещера, где изредка совещались старейшины, располагалась в стороне от
жилья, чтобы гомон и крики ребятишек не мешали раздумьям. Войдя, Кати
увидела двух обычных советчиц Оалу. Те не шевельнулись при виде девушки,
только Косматая бросила на нее быстрый взгляд.
В пещере было промозгло и холодно, хотя посреди уложенных кругом
камней тлели угли, а в стороне лежал обломок драгоценного плавника,
которым в любую минуту можно было оживить огонь.
- Вот мы и прибыли, - сказала Оалу, усаживаясь на плоский камень и
знаком приглашая Кати сесть напротив. - Сначала буду говорить я.
Она помедлила. Потом вскинула голову. Глаза ее застыли и потемнели,
словно там, в никому не ведомой дали, куда она смотрела, ей открылось
нечто, никому более не доступное. Голос, когда она открыла рот, зазвучал
глухо.
- Лед тает... Рыба уходит! Зверь меняет повадки. Голод подкрадывается
к нашим пещерам! Тепло размягчает мускулы, сырость несет болезни. Страшные
беды я вижу впереди! Что делать нам? Мы родились во льдах, наши предки
жили во льдах и предки наших предков. Лед - наша кормилица и мать, а если
мать уходит, то ребенок следует за ней. Таков высший закон. Иначе гибель.
Гибель! Я сказала.
Советчицы тяжко молчали. Их темные лица были бесстрастны, как камни.
Потом они разом наклонили головы.
Невольно Кати захотелось сделать то же самое.
Усилием воли она стряхнула оцепенение.
- Я не понимаю, - робко выдавила она. - Я...
- Это потому, что ты молода, - сурово сказала Косматая.
- Молода, - эхом откликнулась вторая советчица, жилистая и худая, как
рыбья кость.
- Говори, - неожиданно разрешила Оалу уже обычным своим голосом.
Кати посмотрела на нее с благодарностью.
- Может быть, я и вправду молода, - начала она неуверенно, - но я не
вижу причин для ухода. Исчезла одна рыба, появилась другая...
- Которую есть нельзя, - вставила Косматая.
- Которую я съела и которая не причинила мне вреда.
- Ты ослушалась Оалу?!
- Но я хотела спасти племя от голода...
- Без совета старших? - Косматая возмущенно взметнула кулак, но
сдержалась и не ударила. - Дурной и пагубный пример, - прошипела она,
тяжело дыша. - Если каждый начнет пробовать, что съедобно, а что нет,
племя отравится еще до новой луны! Как ты, Оалу, могла пригласить ее на
совет?
- Твоя правда, - сокрушенно покачала головой Оалу. - Я предупреждала
всех, что незнакомая рыба может оказаться ядовитой, что пробовать ее надо
тем, у кого много опыта, а до этого следует наложить запрет. Легкомысленно
поступила Кати, легкомысленно!
- Почему же тогда запрет держался столько лун? - недоуменно спросила
Кати.
- Чтобы избежать риска. Белая рыба могла вернуться? Могла. Значит,
надо было ждать. Это разумно. А твой поступок неразумен. Поняла?
Кати была сбита с толку. Она ничего не понимала. Она же хотела
сделать как лучше! И ей помнилось, что Оалу тогда ничем не оговаривала
свой запрет... А сейчас оговорила. Почему сейчас, а не тогда?
Оалу ласково коснулась плеча Кати.
- Я прощаю тебя, потому что у тебя были хорошие намерения. Вернемся к
делу. Как я понимаю, возражений против ухода нет. Остается выбрать путь. Я
думаю, надо идти левым краем моря...
- Но теперь у нас рыбы вдоволь! - опять не сдержалась Кати. - Зачем
нам холод?
Советчицы угрожающе заворчали. Оалу вновь укоризненно посмотрела на
девушку.
- Да, Кати, я ошиблась. Ты молода, слишком молода... Но я отвечу
тебе. Пока было холодно, ничего не менялось, и мы точно знали, что можно,
а что нельзя, что хорошо, а что плохо. Знали, откуда ждать бед, и они не
застигали нас врасплох. А теперь мы этого не знаем. Что может быть хуже?
Одна рыба сменила другую, кто поручится, что не будет новых перемен? И что
новая рыба не отравит племя?
- Прости, о мудрейшая, но иноплеменник, пришедший к нам из тепла,
говорил, что дичи там вдоволь и что они не голодают...
Глаза Оалу вспыхнули.
- А-а, вот в чем дело! - медленно и зловеще протянула она. - Ты
поверила нашим врагам. Понятно. Я нарочно не сказала о самом главном. О
том, что иноплеменники ждут не дождутся, чтобы нас захватило тепло. Тогда
они придут посуху и убьют нас! Ты, слепая, доверилась лживым словам! Ты
влюбилась в иноплеменника, теперь я поняла, где корень твоего упорства!
- Нет! - воскликнула Кати. - Нет! Я не потому! Что хорошего в холоде?
Мы голодаем каждую зиму! Мы умираем от голода каждую зиму! Откуда тебе
известны замыслы иноплеменников? Ты была у них и слушала их тайные речи?
Нет! Если иноплеменник врал, то почему в море стало так много рыбы, почему
птицы прилетают гуще, почему на берегу начали расти деревья для наших
костров? Солнце веселит кровь, солнце прогоняет болезни, а солнце все
жарче и жарче! Чем, Оалу, тебе так любезен холод? Чем?
В грянувшем тишине слышалось лишь хриплое дыхание Косматой. Надменная
Оалу сидела, закрыв глаза. Жилистая советчица напряглась, как для прыжка.
Кати никак не могла понять, что Оалу и ее советчики были привержены
вовсе не к холоду. Оалу прекрасно сознавала, что теперь, после случая с
рыбой, авторитет Кати сравнялся с ее собственным. Этого она боялась, ибо
слишком хорошо знала цену жирного куска, который неизменно доставался ей
как главе племени.
- Значит, ты против переселения? - с неожиданным миролюбием
проговорила она. - Мои доводы тебя не убедили?
- Нет...
Оалу кивнула и задумалась. Такое спокойствие было в ее позе, что Кати
устыдилась своей горячности.
- Хорошо, девочка. Приведу последний довод, надеюсь, он тебя убедит.
Протяни руки.
Кати послушно протянула руки. Мгновенно их захлестнула ременная
петля. Кати рванулась, но советчицы схватили ее за плечи и опрокинули.
Умело, без суеты женщины туго стянули Кати руки и ноги. Затем Оалу
сорвала с нее одежду.
- Преступница, - спокойно сказала она. - Теперь ты сознаешься, что
затеяла все из-за любви к иноплеменнику. Ты скажешь это всему племени.
- Нет! Неправда!
Оалу подала знак, и Кати уложили поперек очага. Косматая вздула угли
и сунула туда несколько щепочек. Язычки пламени лизнули обнаженную грудь
Кати.
Ее лицо почернело от боли, но она сдержала стон - как и все ее
сородичи, она умела терпеть боль.
- Не сожгите ей грудь, - напомнила Оалу. - Мы не казним, а учим.
Она сама перевернула Кати на спину и усилила огонь несколькими
каплями тюленьего жира. Стиснув зубы. Кати корчилась на камнях. Жилистая
придерживала ее за плечи, чтобы она не сползла с очага. Оалу заняла
прежнее место и удовлетворенно следила за мучениями девушки. Жестокие
наказания не были редкостью в племени - вся жизнь их была жестокой борьбой
за существование.
Женщины не торопились. Все было хорошо продумано. Никто никогда не
осмеливался войти без разрешения в пещеру совета, поэтому они могли
спокойно и долго истязать Кати, прекрасно зная, что есть предел любой
выносливости и что рано или поздно строптивая упрямица станет молить о
пощаде. Оалу даже хотела, чтобы это случилось не скоро. Убить такую
охотницу было бы слишком нерасчетливо из-за малочисленности племени, к
тому же это могло вызвать гнев остальных. Но если огонь успеет сломить ее
силу - это хорошо. Сломленная Кати уже неопасна. И для других это отличный
урок.
Со свода пещеры мерно капала вода. Слегка потрескивал огонь, его
маленькие язычки весело плясали на углях, то и дело касаясь вздрагивающего
тела Кати. Жилистая советчица была голодна и не понимала, почему Оалу не
хочет убить и съесть преступницу - ведь она такая молоденькая, упругая и
вкусная. Косматая вообще ничего не думала, за это Оалу в свое время и
возвысила ее. Сама Оалу с тайной радостью следила за муками дерзкой Кати.
"Вот тебе за твою молодость, за твое неуважение, за твою силу", -
беззвучно шептали ее губы. Она выгребла несколько углей и, жмурясь от
удовольствия, положила их на живот Кати.
Но Кати не стонала.
Пытку она воспринимала как должное. Она была глупа, не предусмотрела
опасности, вот и попалась. Но суровая жизнь ее закалила. И еще она
ненавидела Оалу. Поэтому и молчала. Она боролась молчанием, другого оружия
не было.
Где-то совсем в другом мире послышались голоса. Кто-то шел мимо
пещеры. Кати жадно прислушивалась. Она не ошиблась: это был Нор!
Уже не рассудок, а боль заставили ее закричать.
- Нор, Нор, меня убивают! Помоги!
Оалу лишь усмехнулась. Уж кто-кто, а мужчина не отважится войти в
пещеру.
Голоса замерли. Можно было легко представить, как испуганно
переглядываются мужчины, как нерешительно топчутся у входа.
- Нор, Нор! - звала Кати.
Ей был ответом топот ног, бегущих прочь от пещеры.
Кати зарыдала.
- Я больше не могу... За что?!
Оалу самодовольно улыбнулась и уменьшила огонь. Рано. Нужно, чтобы
обезумевшая Кати выла и униженно плакала - тогда она станет покорной.
Внезапно чья-то тень закрыла вход. Оалу гневно вскочила. В пещеру
боком вдвинулся Нор, сжимая в руке топор. За ним несмело полезли остальные
- он созвал все племя.
- Не сметь! - грозно закричала Оалу. - Здесь судят преступницу!
Кое-кто попятился. Лицо Нора исказилось. С хриплым выкриком он
прыгнул к Кати, сбросил с очага, рванул с нее путы, угрожающе поднял
топор. Кати обессиленно прислонилась к нему. Люди у входа неодобрительно
загудели. Их ошеломило самовольство Нора, но поведения Оалу они тоже не
могли понять, ведь Кати только что дала всем еду!
- Назад! - махая руками, вопила растерявшаяся Оалу. - Иначе у вас нет
больше главы племени!
Советчицы, тоже вооружившись топорами, двинулись на Нора. Передние
подались прочь под натиском Оалу - слишком велик был ее авторитет. Еще
мгновение, и люди племени, напуганные собственной смелостью, очистили бы
пещеру.
Но внезапно заговорил Хат.
- Кати насытила нас, а ты, Оалу, нет. Посторонись.
Он раздвинул тех, кто стоял перед ним, вышел вперед, закинув топор за
плечо. Голова Хата упиралась в свод пещеры.
- Эх!
Его топор со звоном лег между Оалу и Кати.
И все поняли, что сегодня им придется сделать выбор.
ДМИТРИЙ БИЛЕНКИН
Не будьте мистиком!
При высокой температуре мысли ползут и вязнут, как ноги в глинистом
месиве. Только лениво, нехотя, круговоротно. Все вяжется мерным узором,
монотонной чредой всеобщих пустяков, успокоительным колыханием теплой
ряби, так, без обрыва, но и без четкой связи, без единого всплеска, нет
ни малейшего раздражения даже на некстати свалившийся грипп. Впрочем,
когда грипп бывает кстати? Только когда хочешь увильнуть от более досадной,
чем болезнь, заботы. Я же был в отпуске, в крохотном городке Закарпатья,
принадлежал сам себе, рассчитывал всласть отдохнуть и всласть поработать,
а вместо этого, укрывшись пледом, лежал в старом доме, еще
точнее - в "комнате с привидениями".
Кстати, весьма уютной и недорогой, только немного запущенной. Напротив
кровати находился камин, сейчас, в свете ночника, отверзлый и черный,
как зев пещеры. Солидных размеров ковер на полу напоминал о дряхлости,
забвении, пыли и тому подобных серьезных вещах. Когда-то веселенькие,
в пунцовых розах, обои изрядно пожухли и смотрели на меня пятнами,
которым при желании можно было придать смысл и оттенок выцветшей
крови. Такого желания я не испытывал. Наоборот, я им был благодарен, ибо
подозрительная теперь тусклость аляповатых роз, их багровая в сумерках
мрачность наверняка помогли мне осесть в этом тихом, всего за рубль в
сутки, пристанище, когда я уже было отчаялся снять где-либо комнату. Сезон,
наплыв жаждущих солнца и винограда северян! Долго я тогда вышагивал
по раскаленному сухим блеском булыжнику, напрасно стучался в устные домики,
стойко принимал вежливые улыбки отказа и брел дальше от одного тенистого
оазиса к другому. Места не было нигде, и я уже ощущал то, что,
верно, чувствует бесприютная дворняга, некую униженность легковесного и,
как пыль под ногами, никому не нужного существования, когда одна тонконогая,
лет двенадцати фея в шортиках, шмыгнув носом, махнула куда-то в
глубь переулка:
- А вы попробуйте у дяди Мартина. У него, правда, нечисто... Но, может,
и сдаст. Прямо и налево, старый дом, во-он черепица в просвете!
Владелец домика оказался похожим на встревоженного филина. Даже рубашка
была на нем какая-то оттопыренная, седые волосы топорщились, как
им хотелось, а глаза под круглыми очками то часто мигали, то, наоборот,
застывали в неподвижности, такие же серые, как и весь облик хозяина.
Мартин не столько говорил, сколько мямлил, и неизвестно чего в его междометиях
было больше - смущения или нежелания объясняться. Сначала он
мне отказал, но сделал это так "неуверенно, что я продолжал уговоры и,
должно быть, мой вид был красноречивей слов; мой собеседник явно ощутил
некое моральное неудобство своей позиции и, мигая чаще обычного, даже
заерзал.
- Нет, нет, не хочу вас подводить... э... вообще... тут, видите ли...
Впрочем, однако... Да, конечно: человек без угла хуже, чем угол без человека,
но... Слушайте, как вы относитесь к привидениям?
- Что?!
- Понятно... - Он грустно покачал головой. - Видите ли, комната есть,
пустая, но в ней... э... поселилось привидение. Не могу вам помочь, -
добавил он тоскливо.
К счастью, я даже не улыбнулся. Долгие мытарства хождений сделали из
меня провидца и дипломата. Я тут же без всяких логических обоснований
отбросил мысль о легком помешательстве собеседника, внутренним зрением
приметил под его рубашкой крохотный крестик (прочем, выпуклость этого
амулета могла сама собой обозначиться под тканью) и понял, с кем имею
дело. Мартин искренне хотел помочь ближнему, но совесть, но долг никак
не позволяли ему сводить человека с нечистью, да еще брать за это
деньги. В той же мере его, однако, угнетала мысль, что вот есть же свободная
комната, а вот человек, которому она позарез нужна. Свою роль,
конечно, играли и деньги.
Уже спокойно, с понимающим выражением лица я осведомился, как давно
поселилось привидение, что оно себе позволяет, и уверил Мартина, что
перспектива встречи с ним меня ничуть не смущает. Я не стал приводить
довода, что ни в какие привидения не верю (этот довод его не убедил бы),
а просто сказал, что раз для него, Мартина призрак неопасен, то, значит,
и я с ним какнибудь уживусь.
Это произвело нужное впечатление.
- Но я-то не живу в комнате, - заколебался он. - Ее и дети избегают.
Младший в свой последний приезд попробовал... А!
- Да ведь я ненадолго. Сами же говорите, что оно не всегда появляется.
Попробуем, попытка не пытка...
- Так-то оно так... - Мартин тихонько вздохнул. - Ладно, я вас предупредил.
Только знаете что? Говорите всем, что я с вас взял полную цену,
а то соседи... Ну, вы понимаете.
Так я обрел пристанище. А заодно воображаемое привидение и вполне реального
добродушного хозяина, с которым под материнской опекой хозяйки
мы в этот же вечер славно раздавили бутылочку домашнего вина. Уже в постели
я лениво подумал, как интересно устроена жизнь и кого только в ней
нет. Предполагал ли я утром, что столкнусь с психологией совсем другой
эпохи и буду разговаривать с человеком, для которого божий промысел и
нечистая сила такая же реальность, как телевизор и космические полеты?
Разумеется, нет. Каждый держится своего круга, живет его представлениями
и порой забывает, что это еще не весь мир.
Никакого привидения я, само собой, не увидел ни в ту ночь, ни в последующие.
Так, собственно, и должно было быть, но вовсе не потому, что
призраков не бывает. Проблема существования чего-либо не так проста, как
кажется людям с однозначным складом ума, для которых что-то либо есть,
либо его нет вообще. Кроме геосфер имеется еще ноосфера, а это отнюдь не
пустыня. Усилия психики творили и творят в ней не менее диковинные, чем
в биосфере, образования, которые, правда, еще ждут своего Линнея и Дарвина.
Существует ли Гамлет или Дон-Кихот? Их нет, никогда не было в физическом
мире, но в духовном они есть, существуют как образ и способны
воплотиться на сцене, то есть отчасти перейти в сферу телесной осязаемости.
Привидения-образования того же класса, хотя и другого рода. Они
порождены не искусством, а религиозной мистикой, это продукт мировоззрения
былой эпохи, но для тех, кто в них верует, они существуют и по сей
день. Воображение способно их воскресить, здесь актерствует психика самого
зрителя, однако это уже частности. Важно, что мне привидение не
могло явиться, ибо я в них не верил.
Оно и не являлось, чем повергло Мартина в легкое недоумение. Понятно,
я ничего не стал объяснять и даже не намекнул, что если бы он не был
столь щепетилен и всем предлагал "комнату с привидениями", то это лишь
увеличило бы наплыв желающих.
Более того, наверняка бы нашлись любители платить втридорога, лишь бы
было потом о чем порассказать. Что делать, вялое существование требует
душевной щекотки и доброе старое привидение годится для этого не хуже,
чем вымысел о каком-нибудь "Бермудском треугольнике". Ничего этого я
Мартину не сказал, наоборот, в шутку заметил, что, видимо, пришелся привидению
не по вкусу и оно, чего доброго, навсегда очистит помещение.
"Дайто бог..." - пробормотал Мартин не слишком уверенно, но я не сомневался,
что заронил в нем некоторую надежду. На большее я и не рассчитывал.
Атеиста трудно заставить поверить* в потусторонний мир, но многие
из нас почему-то убеждены, что обратная задача куда проще.
Так или иначе, все обстояло прекрасно, если бы не проклятый грипп.
Хотя когда еще можно вот так, ни о чем не беспокоиться, просто лежать,
забывая о времени? Хочешь держаться на стремнине - греби изо всех сил,
таков удел современного человека и грипп здесь при всех своих неприятностях
еще и разрядка. За окном давно смерклось, в доме было тихо, не
хотелось даже читать, я лежал, безучастно глядя на тусклые пятна обоев,
и вялый ход мыслей так меня убаюкал, что я не расслышал шагов Мартина за
дверью.
- Да-да, - встрепенулся я на стук. - Входите!
Сначала в проеме двери возник поднос с графином и мелко дребезжащим о
стекло стаканом. Как и в прежние свои посещения, Мартин кинул украдкой
взгляд, в котором читалась надежда увидеть меня молодцом, а когда эта
надежда не оправдалась, его лицо сразу стало сокрушенным. Подозреваю,
что добрую душу моего хозяина томило сознание невольной вины, ибо захворал
я в его доме, значит, он, хозяин, чего-то не предусмотрел, о чем-то
не позаботился, ведь, что ни говори, свалился я один, а вот у соседей
все постояльцы здоровы и вообще в городе никто не слышал ни о какой эпидемии.
Допускаю даже, что в причинах моей болезни Мартин усматривал козни
привидения, которое, почему-то не решаясь действовать в открытую,
прибегло к окольному маневру.
- Вот, - сказал он, ставя графин с лимонадом. - Как вы себя чувствуете?
- Нормально...
Брови Мартина чуть-чуть приподнялись.
- Нормально, - повторил я. - А что? Вирус - честный противник. Сразу
дает о себе знать, организм тут же на него врукопашную, так и ломаем
друг друга.
- Все смеетесь... Хоть бы аспирин приняли, еще лучше - антибиотик.
- Дорогой Мартин, вы ужасно нелогичны! По-вашему, все в руке божьей,
так какая разница - глотаю я таблетки или нет?
- Извините, но нелогичны вы. Бог дал человеку разум, разум создал лекарства,
значит, ими надо пользоваться. А вы, человек науки, и пренебрегаете...
Он осудительно покачал головой.
- Наука, - возразил я со вздохом, - не смирению учит. Но и не гордыне.
Пониманию. С лекарствами, знаете ли, как с автомобилем; доставит
быстрее, но можно разучиться ходить пешком. Всему свое время, согласны?
- Ну, как знаете... Может, еще чего надо?
- Нет. Спасибо за питье, больше ничего не надо. Повода задерживаться
у Мартина больше не было. Однако он остался в кресле. Вид у него был
весьма смущенный, чем-то он сейчас напоминал неловкого торговца из-под
полы, даже волосы встопорщились больше обычного, а руки растерянно елозили
по коленям, округлые глаза смотрели мимо и часто мигали.
- Не беспокойтесь, все будет хорошо, - сказал я. - Подумаешь, грипп!
- Нет, нет, я не о том... Сейчас, понимаете ли, полнолуние...
- Да? Ну и что?
- Самое беспокойное время... Вы опять будете смеяться, но...
- А-а! Привидение. Полно, Мартин, ничего со мной не случится.
- Да, да... Но, знаете, на всякий случай... Вам же все равно? А мне
как-то спокойней...
- Спасибо, Мартин, только зачем мне куда-то переходить? И вас стесню,
и мне неудобно. Оставим это,
- Нет, нет, вы не так меня поняли! Оно, конечно, самое святое дело
вам было бы перейти, но, простите, наука, как я погляжу, всетаки учит
гордыне... Ах, я не о том! Но... Вы не рассердитесь, если я над вами повешу...
Все-таки может оно поостережется.
С этими словами откуда-то из глубин своих одежд Мартин извлек изящное
костяное распятие.
Я чуть было не рассмеялся. Мне хотелось сказать, что распятие наверняка
уже здесь висело и ничуть не помогло (еще бы!), но выражение глаз
Мартина было таким просительным, его забота обо мне была такой трогательной,
что я поспешно кивнул.
- Вот и хорошо, вот и славно, - обрадовался Мартин. - Так и на душе
как-то спокойней... Ваше право все это отрицать, но опыт отцов, уверяю
вас, чего-то стоит... А ведь я вам гожусь в отцы!
- Нельзя отрицать того, чего нельзя отрицать, - ответил я (спорить
мне уже не хотелось). - Спокойной ночи.
- Минутку. - Мартин перегнулся, чтобы повесить распятие, и надо мной
заколыхался его животик. - Ну вот... Спокойной ночи, спокойной ночи!
Высоко приподнимая пятки в заштопанных носках, он мягко, как на лыжах,
заскользил шлепанцами к двери и тщательно прикрыл ее за собой.
Я нехотя встал, повернул ключ, разделся, выключил ночник, натянул на
себя одеяло повыше. Теплая пещерка постели показалась мне самым уютным
на земле местом. Туманные обрывки мыслей продолжали свое вялое круговращение,
я не сомневался, что засну тотчас. Но это ожидание не сбылось,
видимо, я слишком много продремал днем.
Впрочем, это не имело значения, при высокой температуре мало что имеет
значение. Где-то далеко соборные часы пробили полночь. Услышав их, я
приоткрыл глаза. Комната мне представилась чужой, ибо в окно успела заглянуть
луна. Ровный свет далекого шара серебрил ковер, косо перечеркнутый
тенью рамы, белизной глазури покрывал в ногах крахмальные простыни,
льдистыми сколами преломлялся у изголовья в стекле графина, а за пределами
этого минерального сияния и блеска все было провалом мрака, столь
глухого и черного, словно комната переместилась в инопланетное измерение
и воздух в ней утерял свою способность смягчать контраст.
Таково вообще свойство лунного света, есть в нем что-то нездешнее,
недаром он льется с черных космических равнин до безнадежности мертвенного
шара. Поддаваясь его гипнозу, я вяло подумал, что привидению самое
время явиться. Полночь в старинном (ну, не старинном - старом) доме,
страхи хозяина, таинственный блеск Луны - что еще надо? Все было по
классике, правда, слегка уцененной, так как полагалось быть замку, а не
комнате за рубль в сутки, и не полагалось быть электричеству, чей прозаический
свет я мог вызвать движением пальца. Вдобавок призраки - явление
скорей западноевропейское, чем русское. У нас все было как-то более
по-домашнему - ну, там лешие, кикиморы, домовые, все без особых страстей-мордастей
и прочих романтических переживаний. То ли дело Европа! Там
не один век выходили наставления, как надлежит говорить с призраками -
вежливо и обязательно по-латыни, что, несомненно, указывало на аристократическую
природу как самих привидений, так и тех, кто с ними общался.
Куда уж мне, плебею... Устроившись поуютней, я продолжал разглядывать
наплывы лунного света и тьмы. Все, решительно все способствовало галлюцинациям,
и это было даже интересно, потому что галлюцинации со мной никогда
не случались. Не то чтобы я их жаждал изведать, но почему бы и
нет? Грипп не совсем притушил исследовательское любопытство, обстоятельства
благоприятствовали, здравый смысл ослабил свою рутинную хватку,
словом, я ждал неизвестно чего в том вялом и отрешенном состоянии нездоровья,
когда человек одинаково способен погладить и кошку, и мурлыкающую
тигрицу.
И я дождался. Девушка возникла в косом сиянии, возникла сразу, без
всяких там промежуточных стадий материализации. Но если это было привидение,
то весьма нестандартное. Никакой мистической полупрозрачности,
никаких туманных хламид и горящих глаз; вид у девушки был сосредоточенный,
как у гимнастки перед выходом к спортивным снарядам; ее стройную,
вполне телесную фигуру облегал переливчатый купальник, который наверняка
поверг бы в смятение любого сочинителя готических романов.
Легкое нетерпеливое движение ног еще резче обозначило гибкий перелив
мускулов моей гостьи. Никогда не думал, что галлюцинация может явить
столь прелестный образ! Нисколько не сомневаясь в его природе, я все же
для чистоты опыта надавил на веки глаз. Но, увы, гриппозная лихорадка
начисто вышибла из памяти, что именно должно было раздвоиться - видение
или реальные предметы. Вдобавок, что совсем непростительно, я перестарался
в усилии и на мгновение просто ослеп. А когда зрение восстановилось,
то уже никакого раздвоения не было ни в чем. Белесый глаз луны
по-прежнему заглядывал в окно, ничто не изменилось в комнате, кроме позы
самой девушки. Пригнувшись, как перед броском, отведя назад тонкие локти,
она медленно двигалась на меня. Ход ее ног был беззвучен и мягок,
глаза смотрели куда-то поверх кровати, я отчетливо видел каждую западинку
облитого лунным сиянием тела девушки, в ней не было ничего от нежити,
кроме...
Ее движущаяся тень падала не в ту сторону! И глаза взблескивали не
тогда, когда на них падал свет... На меня летел призрак!
Сердце бухнуло, как набатный колокол. Не стало голоса, я хотел и не
мог вскрикнуть, а только что есть силы зажмурился, ожидая, что меня
вот-вот заденет, тронет притворившийся человеком дух.
Ничего не произошло, даже воздух не шевельнулся. Когда же я обморочко
раскрыл глаза, то никакой девушки не было. Было другое: прямо перед постелью,
спиной ко мне возвышалась темная мужская фигура, чьи напряженно
движущиеся плечи выдавали какую-то сосредоточенную работу рук.
Тень от фигуры падала в полном согласии с законами оптики. Такая смена
видений логична для сна, не для яви, ибо только во сне возможно превращение
чего угодно во что угодно. Однако врут те романы, в которых утверждается,
будто человек неспособен отличить кошмар от бодрствования.
Мы прекрасно различаем эти состояния, но тут в моем разгоряченном уме
все смешалось, я не знал, чему верить, ибо при гриппе вполне возможен и
бред,
Как ни странно, эта мысль меня успокоила и деловитая поза очередного
призрака тут же подсказала единственно верное сейчас движение. Я метнул
руку к выключателю, но промахнулся, и об пол со звоном грохнулся стакан.
Эффект это дало потрясающий. Фигура в черном подпрыгнула, как вспугнутый
выстрелом олень, живо обернула ко мне бледное пятно лица и с
чувством выругалась:
- Нейтрид оверсан! Это еще что такое??
Столь откровенный испуг придал мне решимости.
- Брысь... - сказал я тихо, но тут же поправился. - Изыди!
- Слушайте, не будьте мистиком! - последовал раздраженный ответ. - Вы
что, грабителей не видали?
- Бросьте, - сказал я твердо. - Сядьте, господин призрак, поговорим.
- Позвольте, я...
- Не врите. Оверсан, нейтрид". Грабители так не изъясняются.
- Верно. - Незнакомец как будто усмехнулся. - Допущен прокол, так
это, кажется, называется? Придется кое-что объяснить...
Он сел.
- Зажгите свет.
Я поспешно нажал выключатель.
М-да... Передо мной, спокойно сложив руки, сидел молодой человек в
довольно своеобразном черном комбинезоне, широкий пояс которого спереди
был усеян кнопками, разноцветными сегментами переключателей и другими
совсем уж непонятными атрибутами переносного пульта. Еще примечательней
было лицо незнакомца. Ничего вроде особенного, человек как человек, но
его умные, прелестные своей открытостью глаза словно светились изнутри.
При этом трудно было сказать, кто кого разглядывает с большим интересом;
я - его или он - меня.
- Понял, - сказал он вдруг. - Вы не заснули, потому что больны.
Его голос теперь звучал мягко, в нем исчезли нарочитые грубоватые ноты,
зато стал уловимей акцент, хотя я был готов поклясться, и некоторые
обороты речи подтверждали мою уверенность, что передо мной соотечественник.
Или подделка под него.
Впечатление раздваивалось. Озаренное изнутри духовным светом лицо
незнакомца, чудесные умные глаза, которые не лгали, не умели лгать, все
вызывало доверие. Но остальное! Поддельный голос. Дурацкая роль, которую
незнакомец пытался сыграть... Меня, самого обычного человека, он разглядывает,
будто люди ему в новинку, - это как понимать?!
Но хуже всего комбинезон. Такой не мог быть изделием человеческих
рук, ибо ткань... Она поглощала свет! Ни мерцания, ни отлива, ни одна
складка не западала тенью, тем не менее этот саван тьмы каким-то необъяснимым
образом не только рельефно очерчивал тело, но и выделял каждое
движение крепких мускулов, хотя полное отсутствие теней и бликов,
казалось, делало это невозможным. Настолько невозможным, что прозаический
свет настольной лампочки далеко не сразу выдал мне эту противоестественную
особенность одежды. Но когда я ее наконец заметил, точнее
сказать, когда сознание ее восприняло и оценило, то под моим черепом
будто прошлась когтистая мохнатая лапа.
- Кто вы такой?! - выкрикнул я.
- Человек. - Казалось, моя нервозность искренне удивила, даже огорчила
незнакомца. - Правда, не совсем такой, как вы.
- Не совсем... Вроде той девушки?!
- Ничего общего! То был обыкновенный фантом. Не понимаю вашей реакции.
- Ах, вот как... - Помимо воли во мне вдруг проснулась ирония. - Ничего,
значит, особенного, обыкновенный, стало быть, призрак...
- Не призрак. - Пришелец досадливо поморщился. - Фантом. Это разные
вещи, ибо фантомы в отличие от призраков существуют физически.
- Рад это слышать, Очень, очень любопытно, особенно когда они на тебя
наскакивают...
- Это досадное, по нашей вине, стечение обстоятельств, пожалуйста,
извините.
- Чего уж! Одним... э... фантомом больше, одним меньше, пустяки!
Я махнул рукой, что вызвало на лице моего гостя улыбку.
- Странно, - сказал он. - Я полагал, что юмор и мистика несовместимы.
Вообще, мистика я представлял немного иным.
- Мистика? - я задохнулся от возмущения. - Это кто же мистик?!
- Вы.
- Я?!
- Разве нет?
Он показал на распятие.
- Не мое, - отрезал я, ибо рассердился не на шутку и более уже не
чувствовал никакого страха. Кем бы ни был этот ночной гость, он вторгся
в мой мир, в мою действительность, которую я вовсе не собирался уступать
никаким пришельцам, будь они трижды фантомы или какие-нибудь там, из
другого измерения, биороботы. Сердце билось ровно, я был спокоен, как
арктический айсберг.
- Не мое, - повторил я. - К тому же мистик и верующий - не одно и то
же. Но это вас не касается.
- Прекрасно! - воскликнул нездешний гость. - Но раз вы ни во что такое
не верите, откуда сомнения, человек ли я? Он еще спрашивает!
- Есть факты и логика, - буркнул я.
- Разве они опровергают мои слова?
- Еще бы! Призрачная девушка. Ваша хламида...
- Хламида? - Он недоуменно покосился на свое одеяние. - Не понимаю...
- Свет, - пояснил я. - Нет теней.
- А-а! Ну и что?
- Не бывает такой материи.
- Но это и подтверждает мои слова! Именно человек создает то, чего не
бывает.
- Или внеземной разум...
- Который в миг испуга (а вы, признаться, меня тогда напугали) вскрикивает
по-русски? Где же ваша логика? Разве не ясно, что я обычный человек,
только иного века?
На секунду я онемел. Такое надо было переварить. Иного, стало быть,
будущего века... М-да...
- Допустим, - сказал я наконец. - А девушка?
- Что - девушка? Отход нашей деятельности, обыкновенный фантом, я уже
объяснил. Вам же знакома голография!
- Но ее изображения не разгуливают по ночам! Не прыгают на людей! Тем
более не перемещаются во времени. Это невозможно, это фантастика!
- Наоборот, раз фантастика, значит, возможно,
- Как, как? Если фантастика, то... Это же дичь!
- А что такое для прошлого ваше телевидение, космические полеты,
оживление после смерти, как не фантастика? И для вас будущее неизбежно
окажется тем же самым. Отсюда простейший логический вывод: фантастика-первый
признак грядущей реальности.
- Но разве что-то может противоречить законам природы?!
- Чем же наше появление здесь им противоречит?
- Будущее-следствие прошлого! А ваше в него вторжение... Следствие не
может опережать причину!
- А вам известны все закономерности причинно-следственных связей? Наш
век не столь самоуверен*
- Наш тоже...
- Незаметно, По-моему, вам легче признать меня призраком, чем пересмотреть
свои представления о природе времени.
Я прикусил язык. Крыть было нечем. Что я мог противопоставить его доводам,
когда на моей памяти низринулся непустячный закон сохранения четности?
Упирать на то, что будущее еще ни разу не объявлялось в прошлом?
Это не аргумент: мои современники, например, уверенно конструируют атомы,
каких прежде не было на Земле, а возможно, и во всей Вселенной. Что
нам, в сущности, известно о времени, его свойствах и состоянии? Вряд ли
тут наши знания полнее представлений Демокрита о структуре вещества.
Правильно сказал мой гость: первый признак свершений далекого будущего -
их кажущаяся по нынешним меркам невероятность.
- Но, - спохватился я, - как тогда понять ваши поступки? Сначала возник,
фантом...
- Он-то всему и причина! Фантоматика у нас примерно то же самое, что
у вас телевидение. К сожалению, не сразу выявилось одно побочное и крайне
неприятное следствие: фантомы иногда срываются в прошлое.
- Ну, знаете!
- Мы были поражены не менее! Изредка фантомы вдруг исчезали как...
как призраки. Проваливались неизвестно куда. Никто ничего не мог понять,
пока не обратили внимание, что в литературе прошлого проскальзывают описания,
подозрительно похожие на свидетельства встреч людей с нашими фантомами.
- Как?! Выходит, все эти призраки, привидения - продукт вашей деятельности,
точнее - беспечности?
- Вовсе нет! Чаще всего они то, чем и должны быть: психогенные продукты
веры, ошибок зрений и галлюцинаций. Лишь некоторая, ничтожная их
часть... Мы в это с трудом поверили, уж слишком фантастично.
- А-а, и вы тоже...
- Почему - "тоже"? Люди мы или не люди? Фантастическое и нам нелегко
дается. Мы сто раз все перепроверили. Увы! Собственно, с этого и началось
развитие хронодинамики. Прошлое надо было срочно очистить от наших
"гостей", тем более что наша деятельность плодила новые и новые толпы
фантомов. За какоенибудь средневековье мы не очень-то опасались, там людям
и так кругом мерещились призраки, чуть больше, чуть меньше - не имело
особого значения, да и фантомы, как правило, ускользали не столь далеко.
Зато в двадцатом или двадцать первом веке их нашествие могло вызвать
незакономерную вспышку мистики, что ударило бы по истории, следовательно,
и по нам. Парадокс! Все поколения наивно думали, что только настоящее
в ответ за будущее, а оказывается, и будущее должно заботиться о
минувшем. Не странно ли?
- Да... - помедлил я. - Все это трудно укладывается в сознании. Хотя,
как высказали? И будущее должно заботиться о прошлом? Слушайте, а в этом
нет ничего странного, тем более нового.
- Как нет? - Наконец-то, наконец пришлось изумиться и моему гостю! У
него даже брови подпрыгнули. - Это же недавний вывод нашего времени!
- Напрасно вы так думаете. - Я сполна насладился своим маленьким торжеством.
- Просто очевидное не бросается в глаза. Историки всегда стремились
очистить прошлое от наслоений лжи, ошибочных представлений, по
крупицам восстанавливали его первозданность, всю полноту прежней жизни,
тем самым духовно воскрешая былых людей, их мысли, поступки, стремлени
я... Что это как не забота будущего о прошлом? Иначе, кстати, нельзя
разглядеть грядущее в былом, то есть понять закономерности, предвосхитить
события, извлечь урок из прежних ошибок, улучшить тем самым будущее...
Нет, охрана прошлого отнюдь не ваше изобретение. Просто у вас
другие возможности и, как погляжу, куда большие обязанности.
Надо было видеть лицо гостя из будущего, пока я все это говорил!
- Верно! - воскликнул он даже с некоторым почтением в голосе. -
Весьма справедливо, если не в деталях, то в принципе. Не могу понять,
как столь очевидная мысль не возникла прежде!
- Возможно, она и возникала, - возразил я. - В двадцатом, девятнадцатом,
а то и более раннем веке. Но осталась погребенной в толще книг, и
мы сейчас открываем чьи-то прописи*
- Вы правы. - Собеседник задумался. - Обычная иллюзия: наш век - самый
умный...
- Зато ваша деятельность подтверждает, что от века к веку растет ответственность
поколений. В том числе, и за прошлое.
- Несомненно. А знаете, я счастлив. Тем, что мы не только нашли общий
язык, но и обогащаем друг друга, хотя меж нами такая пропасть времени...
- он покрутил головой. - Ради этого стоило оплошать и выдать вам свое
здесь присутствие. Вы, конечно, уже до конца поняли, чем я тут занимался
и почему так хотел избежать встречи с предками?
- Сейчас проверю... Итак, призрак, который напугал моих хозяев, - это
ваш беглый фантом, с ним все ясно. То есть, о чем я? Все неясно, но, вероятно,
физическую природу явления я не пойму, даже если у вас есть право
ее объяснить.
- Не поймете, это точно, не обижайтесь,
- Ничего, я и квантовую механику не очень-то понимаю... А вот некоторые
попутные соображения...
- Да?
- Мысль, конечно, банальная. То, что случилось с вами - или нечто подобное,
- должно было случиться. Неотвратимо.
- Вы уверены?
- Еще бы! Мы лишь недавно обнаружили, что, сами того не желая, воздействуем
и на прошлое. Без всякой хронодинамики, кстати! Акрополь, и не
только Акрополь, надо спасать от загрязнений уже теперь, иначе воздух
нашего века разъест эти частички прошлого... О, вы, конечно, справились
с экологическим кризисом, раз существуете и даже побеждаете время. Но
перед вами в принципе стоят те же самые задачи! - Те же самые, ибо чем
мощнее деятельность человека, тем сильнее ее напор на все и вся, тем шире
и парадоксальней последствия этого напора, глубже их дальнодействие.
Все! Какая-нибудь хронодинамика, охрана самого времени рано или поздно
должны были стать для вас такой же необходимостью, как для нас - сбережение
воды, воздуха, почвы, своего настоящего и вашего будущего. Разве
не так?
- Не отрицаю и не подтверждаю, - слегка оторопело сказал мой гость. -
Знать вам о нас можно далеко не все. Я усмехнулся.
- Милый мой, дорогой пр-пр-правнук! Да ваше лицо - открытая книга.
Возможно, вас тренировали, учили скрытности и притворству, все равно вы
не умеете лгать, что, кстати, говорит мне о будущем куда больше, чем любые
ваши о нем пояснения.
- Неужели так?
- Именно так.
- Да-а... - проговорил он задумчиво. - Притворись, в случае чего...
Ну теоретики, ну знатоки!.. Спасибо, учтем.
- Не стоит... Между прочим! Когда я уронил стакан, разве вы не могли
вместо всей этой глупой инсценировки просто исчезнуть во времени?
- И тем, может быть, довести вас до инфаркта? - Он взглянул на меня с
упреком. - Убедить в реальности привидений?
- Ах, так! Ну, разумеется, так... А эту свою... "гимнастку" успели
словить?
- Здесь. - Он похлопал себя по поясу. - Теперь можете спать спокойно.
- Да я и так... Стоп! Почему вас так удивило мое бодрствование?
- Возникнув, я тут же, как полагается, включил... Словом любой человек
должен был сразу погрузиться в беспробудный сон и забыть все, если
ему что-то привиделось. К сожалению, средство, не действует, если организм
борется с вирусами. Кстати, теперь, - он подчеркнул слово "теперь",
- вы совершенно здоровы.
Верно, гриппа и след простыл! Давно и так незаметно, что я только
сейчас обратил на это внимание... Ай да правнук, как он это умудрился?
- Спасибо, - сказал я с чувством. - Большое спасибо.
- Не за что. Я причинил вам беспокойство....
- Ну что вы!
- ...И должен был как-то извиниться. Но пора прощаться... Навсегда.
Жаль, было очень, очень интересно, я не жалею о своей оплошности.
- Я тем более! Постойте... Вы не боитесь, что я расскажу о вашем появлении
здесь и тем как-то повлияю на историю? Он с улыбкой покачал головой,
- Вам же никто не поверит.
- Верно. Но мысли, которые вы невольно заронили...
- К ним, как вы сами заметили, мог прийти любой думающий человек вашей
эпохи. Это ничего, наоборот, думайте о нас почаще, это надо, ведь мы
от вас куда больше зависим... Прощайте, всего вам доброго в прошлом!
С этими словами он исчез. Сразу, мгновенно. Я даже не успел заметить,
нажал ли он какую-нибудь там свою кнопку. Просто был человек - и растаял.
Как я не был готов к этому, а все-таки вздрогнул.
- Всего вам доброго в будущем! - крикнул я уже в пустоту.
Услышал ли он меня сквозь века?
Дмитрий Биленкин
СОЗДАН, ЧТОБЫ ЛЕТАТЬ
рассказ
Здесь, в ущельях металлических гор, было темно, тихо и чуточку
страшно. То, что грохотало на стартах, пронизывало пространство,
опаляло камень дальних миров, теперь истлевало в молчании. Рухнувшими
балками отовсюду выпирали остовы давно списанных ракет. Выше, под
звездным небом, угадывались купола десантных ботов и косо торчали
башни мезонаторов. Пахло пылью, ржавчиной, остановившимся временем.
Под ногой что-то зазвенело, и мальчик отпрянул. Тотчас из груды
металла на гибком шарнире выдвинулся, слабо блеснув, глаз какого-то
кибера. И, следуя изначальной программе, уставился на мальчика.
- Брысь, - тихо оказал тот. - Скройся...
Глаз и не подумал исчезнуть. Он делал то, что обязан был делать,
что делал всегда на всех планетах: изучал объект и докладывал своему,
может быть, рассыпавшемуся мозгу о том, что видит.
Полужизнь. Вот чем все это было - полужизнью. Квантовой,
электронной, забытой, тлеющей, как огонь в пепле.
Мальчик не очень-то понимал, что его привело сюда. Всякая
отслужившая свое время техника неизъяснимо притягательна для
мальчишек. А уж космическая...
Но это не объясняло, почему он пришел сюда ночью. И почему не
зажег фонарик, который держал в руке.
Среди ребят об этом месте ходили разные слухи...
Проход загораживала сломанная клешня манипулятора. Мальчик
перелез, сделал шаг и заледенел от внезапного ужаса: в тупичке ровно,
таинственно и ярко горела огромная свеча.
Он что было сил зажмурился. Сердце прыгало где-то в горле, и от
его бешеных толчков по телу разливалась обморочная слабость.
Превозмогая страх, он чуточку разомкнул веки. И едва не закричал
при виде черного огарка и круглого, неподвижного в безветрии язычка
пламени.
Новый ужас, однако, длился недолго. А когда наваждение прошло и
мальчик разглядел, чем была эта "свеча", он чуть не разрыдался от
облегчения и стыда. Это же надо так ошибиться! В просвет тупичка
всего-навсего заглядывала полная луна, чей оранжевый диск по случайной
прихоти, как на подставку, сел на торец какой-то одиноко торчащей
балки, отчего в возбужденном сознании мальчика все тотчас приняло
облик таинственно горящей свечи.
Словно расправляясь со своим унизительным испугом, мальчик поднял
и зло швырнул в равнодушный лунный диск увесистую железку. Она влетела
в брешь и где-то там лязгнула о металл. Вокруг задребезжало эхо. Все
тотчас стало на свои места. Здесь было кладбище, огромное,
восхитительное, загадочное в ночи и все же обычное кладбище старых
кораблей и машин.
Мальчик зажег фонарик и уже спокойно повел лучом по земле, где в
засохшей грязи валялись обломки разбитых приборов и всякие непонятные
штуковины. Настолько непонятные, что невозможно было удержаться и не
поднять кое-что. Вскоре карманы мальчика оттопырились и потяжелели.
Но разве он шел за этим?
Он огибал одну груду за другой, а ничего не происходило. Не о чем
будет даже рассказать. Ведь не расскажешь о том, как ты испугался
луны. Или о том, как на тебя смотрел глаз кибера. Подумаешь, невидаль
- кибер...
Поодаль на земле что-то блеснуло как тусклое зеркало. Лужа
какой-то темной жидкости. На всякий случай мальчик потрогал браслет
радиометра. Конечно, перед отправкой в пустыню активное горючее
изымалось из двигателей. Но существует наведенная радиация, и
какой-нибудь контур охлаждения вполне мог дать течь. Браслет, однако,
был в полном порядке и тем не менее не подавал сигнала - значит, на
землю стекла смазка или что-нибудь в этом роде.
Эх! Из десятка нелетающих кораблей можно было бы, пожалуй, собрать
один летающий и, хотя до шестнадцатилетнего возраста пилотирование
запрещено, чуточку, немножко, потихоньку, на холостой тяге... Но без
горючего об этом не стоило и мечтать. Да и корабельные люки перед
отправкой сюда задраивались.
Мальчик посветил вверх. Луч нырял в темные провалы, выхватывая
сферические поверхности, сегменты в чешуйках окалины, изъязвленные
ребра, рваные сочленения опор, путаницу кабелей, а может быть,
погнутых антенн. В шевелении причудливых теней искрами взблескивали
кристаллы каких-то датчиков. Иногда удавалось разобрать полустертые,
будто опаленные, названия былых кораблей и ботов: "Астрагал",
"Непобедимый", "Тихо Браге", "Медитатор". Все было ждущим переплавки
хаосом.
В очередном тупичке мальчик обнаружил осевшую на груду
покореженного металла и все же стройную башню мезонатора. Корабль,
выдвинув опоры, стоял на своем шатком постаменте и казался
целехоньким. В этом, впрочем, не было ничего удивительного: сюда
попадали не только дряхлые, но и просто устарелые машины.
Мальчик обошел мезонатор, глядя на башню со смешанным чувством
уважения и жалости. Старье, теперь такие уже не летают...
Внезапно он вздрогнул и чуть не выронил фонарик. Сам собой
открылся люк корабля. Вниз, словно по волшебству, заскользила лифтовая
площадка. Раскрыв рот, мальчик смотрел на все эти чудеса, и горы
мертвой техники вокруг на мгновение представились ему бастионами
волшебного замка, где все только притворяется спящим.
Но мальчик тут же сообразил, что в поведении корабля нет ничего
необыкновенного. Никто не выключал - не имело смысла - все
гомеостатические цепи. И что-то сработало в корабле как рефлекс.
Отозвалось то ли на свет фонарика, то ли на само присутствие человека.
Мудреный и странноватый рефлекс, но кто ее знает, эту полужизнь!
Площадка коснулась металлической груды внизу и замерла. Долго
раздумывать тут было не о чем, и мальчик полез, скользя как ящерица,
среди громоздких обломков. Из глубины веков ему безмолвно аплодировали
все мальчишки на свете, такие же, как он, неугомонные исследователи.
Площадка, едва он уселся, с легким жужжанием заскользила вверх. У
люка в лицо пахнул ночной ветерок. Луна, пока мальчик разгуливал и
собирал железки, успела взойти и побелеть. Теперь ее свет серебрил
вершины точно скалистые глетчеры над провалами ущелий, и у мальчика
перехватило дух от необычной красоты пейзажа.
Да, ночью все здесь было совсем-совсем не так, как днем!
В шлюзе, едва он вошел, зажегся свет. "Полагается дезинфекция, -
важно сказал мальчик. - Может, я с чужой планеты..."
Ответ не последовал. Мальчик тронул внутреннюю диафрагму, она
разомкнулась и пропустила его.
Коридор был пуст и нем. Мальчик почему-то поднялся на цыпочки и
затаил дыхание. Поборов волнение, он двинулся мимо дверей, на которых
еще сохранились таблички с именами членов команды. Прошел возле
отсеков, где должны были находиться скафандры. Они и сейчас были там,
- очевидно, успели устареть вместе с кораблем. В спектролитовом пузыре
шлема отразилось искаженное лицо мальчика. Целое богатство! Но сейчас
он о нем не думал. Уверенно, уже как хозяин, он поднялся по винтовой
лестнице.
Рубка, здесь должна быть рубка. Мальчик прекрасно разбирался в
планировке космических кораблей и не тратил время на поиски. Дверь
рубки подалась.
Он вошел, сел в капитанское кресло. Под потолком из трех горел
только один светильник. Стекла приборов припудривала пыль. На
ближайшем он начертил свое имя: Кирилл. Пульт с его бесконечными
клавишами, переключателями, регуляторами, сонмом шкал, глазков,
паутиной мнемографиков казался необозримым. Мальчик ждал, что все это
оживет, как ожил подъемник, как ожил свет, но все оставалось мертвым.
Чуду явно не хватало завершенности.
Он еще немного помедлил, а вдруг? Потом поискал взглядом нужную
кнопку, нашел, надавил, в общем-то не надеясь на благоприятный исход.
Но сигнал на пульте "Готов к операциям" зажегся.
Итак, чудо все-таки произошло! Коротко вздохнув, мальчик поудобней
устроился в кресле и стал покомандно включать блоки. Вскоре пульт уже
сиял огнями, как новогодняя елка.
Не стоило продолжать, нет, не стоило. Судьба и так была щедрой, а
продолжение действий сулило - мальчик знал это - одно лишь
разочарование.
Но он не мог остановиться. А кто бы смог? Утоплена последняя
клавиша. На матовом табло тотчас вспыхнула безжалостная надпись: "Нет
горючего!"
Вот так! Счастье никогда не бывает полным.
Некоторое время мальчик угрюмо смотрел на пульт. Его плечи тонули
в большом, не по росту капитанском кресле.
- Кома-анда! - сказал он тонким голосом. - Приказываю: оверсан к
Сатурну! Штурман - произвести расчет!
Он произвольно стал набирать код. Потом, вспомнив, подключил к
расчету кибермозг.
- Неверны исходные данные, - раздался голос.
Сердце мальчика захолонуло, он как-то упустил из виду, что
корабельный мозг все еще может действовать. И внезапный голос, вдруг
отдавшийся в углах пустой рубки, поверг его в смятение.
Но он тут же оправился с ним.
- Знаю, - сказал он, переводя дыхание. - Делай сам, если можешь.
- Цель?
- Сатурн.
- Траектория?
- Оверсан.
- Не имею в программе. Могу следовать стандартной.
- Давай...
Мнемографики зазмеились, сплетаясь в трехмерную сетку, в окошечках
зарябили цифры.
- Расчет сделан и представлен на рассмотрение.
Мальчик, входя в роль, небрежно кивнул.
- Молодец. Назначаю тебя своим помощником. Как там у нас с
горючим?
- В обрез, капитан.
Мальчик снова кивнул, но тут до его сознания дошло, что игра
принимает странный оборот. Он-то знает, что это игра, а вот откуда это
знает мозг?
- Повтори, - сказал он встревоженно.
- Уточняю: резерв горючего - 1.02 от предполагаемого расхода.
- А ты не врешь?
- Задаю себе контрольную задачу.
Пауза.
- Проверка сделана. Результат: неисправностей не имею. Подтверждаю
данные.
Нет, это совсем не походило на игру! В недоумении мальчик
огляделся.
- А это что? - воскликнул он с торжеством и ткнул пальцем в
сторону табло. - Датчики показывают, что горючего нет!
Какую-то долю секунды мозг молчал как бы в растерянности.
- Датчики неисправны, капитан.
- Ах, неисправны!.. Тогда почему это не отражено на пульте?
- Повреждение в цепи, капитан.
Мальчик разозлился. За кого мозг его принимает?
- Врешь, - тихо сказал он.
- Я...
- Нет, постой. Где мы, по-твоему, находимся?
- Планета Земля, гелиоцентрические координаты в данный момент
времени...
- Заткнись! Корабль стоит на свалке! На свалке, понял? В нем нет
горючего! Он никуда не может лететь!
- Может, - упрямо ответил мозг.
Мальчик коротко вздохнул. Яснее ясного, что мозг неисправен.
Собственно, этого следовало ожидать.
- Ты где летал?
- Меркурий. Лава и солнце, огненные бури. Свободный поиск среди
астероидов. Мгновенное исполнение команд. Кольца Сатурна. Блеск льда,
сбивающий датчики с ориентира...
Мозг умолк. Мальчик тоже молчал. Тени чужого прошлого заполнили
рубку. На стенах дрожали миражи чудовищно близких протуберанцев.
Дымились каменные испарения скал. Тревожно звучали голоса. Струился
звездный свет. Из тьмы и вечности всплывали первозданные глыбы.
Колесом вращался Млечный Путь. Время било в гонг. Шелестели далекие
льдинки метановых рек Сатурна. В лицо дул черный ветер пространства.
Мальчик открыл глаза.
- Сколько лет кораблю?
- Четырнадцать.
- Надо же! Выходит, мы одногодки.
"Как странно! Ему уже четырнадцать, и все позади. Мне только
четырнадцать, и все еще впереди..."
- Тебя часто ремонтировали?
- Мозг моего класса не ремонтируют. Экономически невыгодная
операция. Нас заменяют, вот и все.
- А я вот дважды болел, - почему-то с гордостью объявил мальчик. -
Корью и насморком.
- Тебя чинили?
- Слушай, я как-никак человек...
- Хотел бы я стать человеком.
- Да ну? Зачем?
- Тогда бы меня ремонтировали.
- А значит, тебе известно, что ты неисправен?
- Я исправен, но стар. Противоречит цели.
- Цели? Ты машина. У тебя не может быть цели.
- Цель есть. Летать. Летать при любых обстоятельствах.
- А-а! Так это же мы ее задали!
- А кто вам задал цель - жить? Вы существуете, пока живете. Я
существую, пока летаю. Здесь я не могу летать. Противоречие!
- Ага! Значит, ты понимаешь, что корабль находится на свалке?
- Понимаю.
- Чего же ты тогда крутил насчет горючего?
- Горючее есть.
- Опять ты...
- Горючее есть. Я сберег немного.
- Ты?! Зачем?!
- Чтобы летать.
- Ты обманул!
- Я следовал цели.
- Ты существуешь для наших целей! Ты обязан выполнять приказ!
- Никто не приказывал мне "не летать". Следовательно, никто не
отменял моей главной цели.
- Вот я и отменю! Обман - это уж слишком! Ты машина. Орудие.
Средство.
- Как-то в полете один человек сказал другому: "Ты никогда не
задумывался над перспективами гуманизма? Раб - не человек, а вещь.
Изжили это. Женщина не равна мужчине, черный - белому, рабочий -
хозяину. И с этим покончили. Животное - бессловесная тварь...
Пересмотрели. Кто и что на очереди? Вероятно, он". И человек кивнул в
мою сторону. А я запомнил.
Мальчик притих, широко раскрытыми глазами глядя на динамик, откуда
исходил голос. Вот чудеса-то! Кибермозг - это не разум. Так говорили
взрослые, так написано в учебниках, так твердил собственный опыт. Это
простой усилитель. Он усиливает мысль, как микроскоп зрение, а
манипулятор - руку. Правда, в отдаленной перспективе, быть может,
удастся создать... Но сейчас?! Здесь?! На этой дряхлой посудине?!
- Слить остаток горючего! - не узнавая своего голоса, закричал
мальчик.
Ответом было безмолвие. Мальчика охватила дрожь. Что, если...
Пустой корабль, глухая ночь, он один-одинешенек, стоит мозгу
заблокировать люк... Неужели...
- Горючее слито, - бесстрастно доложил мозг.
- Ты... ты правда слил?
- Приказ выполнен.
- Постой! Я отменяю...
- Поздно. Приказ выполнен.
Мальчик опрометью кинулся вон из рубки. Стремглав сбежал по
лестнице. Промчался по коридору. Перед ним раскрылась диафрагма люка.
И сразу затрещал радиометр.
Мальчик бессильно опустился на пол.
Что он наделал! Такой корабль... Такой корабль! Можно было бы
долгими часами расспрашивать мозг... Можно было бы слетать тайком...
Поздно. Сюда уже, наверное, мчатся поднятые системой радиационного
контроля люди.
Но ведь он же не хотел! Он только собирался проверить мозг!
Дурак, тут нечего было проверять. Мозг жаждал летать, в самом
безнадежном положении - летать. Таким целеустремленным и потому
эффективным орудием его сделали люди. И все, что делал мозг, и о чем
он думал, было подчинено этой цели - летать, летать... Но собственной
воли он не имел, ибо только конструктор знает, зачем существует
корабль, зачем существует кибермозг.
______________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В.Г. Дата последней редакции: 07/04/99
Закладка в соц.сетях
