Жанр: Биография
Биография
... понимаю...
- Дом обязан выполнять свои функции, все функции. Обязан! Человек не
послушается приказа приседать до разрыва сердца, а вот дом не определяет,
какой приказ дурацкий, а какой нет. Это и даст нам свободу.
- Опять загадки?
- Извините, я, похоже, неисправим. Замысел прост до примитивности. Что
мешает нам проломить окно? Способность материала самоутолщаться. При каких
условиях окно не будет самоутолщаться? Тогда, когда в доме не станет
энергии. Солнечной энергией он как следует не запасся, а батарею...
батарею мы отключим.
- А-а!
- То-то же! Все непонятное только кажется сложным. Живей за дело, и я,
может быть, еще успею на свой марсолет!
- Постойте! А если мы не успеем выбраться до того, как дом перестанет
дышать?
- Поставим батарею обратно, вот и все. Но мы успеем.
Юрков рысцой выбежал в прихожую и минуту спустя вернулся с цилиндром в
руках.
- Наконец-то, - сказал Смолин. - Это нелепо, но пока вас не было, мне
померещилось, что дом разгадал наши планы...
- И заблокировал батарею, - весело кивнул Юрков. - Знаете, у меня
мелькнула похожая мысль. До чего же сильны первобытные страхи! Та-ак,
теперь поработаем.
- Что надо делать?
- Все! Пустим воду - пусть качает. Погорячей, погорячей, будет лишняя
трата... Зажжем всюду свет, включим стерео - играй дом! Ловите что-нибудь
побравурней. Так, прекрасно, лунная станция, катание на льду под звуки
"Турецкого марша" - это нам соответствует... Какие прыжки! Теперь
громоздите мебель. Побольше, навалом, живей! Начали.
Ничего более безумного Смолин припомнить не мог. Грохотала музыка,
сияли стены, из сауны валил пар, призрачно вихрились танцоры, шипела вода
в кранах, а они с Юрковым метались среди этого хаоса, громоздя столы,
стулья, диваны, кресла, все дикое, перекошенное, как их скачущие
мыслеобразы. Пол от раскачки ходил ходуном, и еще приходилось увертываться
от каких-то скамеек, табуретов, соф, которые в самый неподходящий момент
возникали по прихоти Юркова, а под ногами крутился забытый цилиндр
батареи, но было не до него, не до мелочей, лихое неистовство завладело
Смолиным. В запотевших окнах угрюмо чернела ночь.
- Наддай, наддай! - кричал Юрков, скача, как дьявол.
От этого неистовства путались мысли, изнемогая, стучало сердце, и дом
тоже изнемогал - все более вяло формировалась мебель, не так победно
шумела вода, уже не слепил глаза свет, и даже движения танцоров, казалось,
замедлились.
Скрежетнув, на полутакте оборвалась музыка.
- Уже немного... пустяк остался, - задыхаясь, проговорил Юрков. -
Дружней, поднажмем!
Внезапно его глаза расширились. Он с воплем кинулся на пол, хватая
цилиндр, с которого от тряски слетел колпачок. Что-то бледное, как
подземные корешки, шевелились возле контактов, петлями охватывало батарею.
- Держите!!! Дом нащупал ее!!!
Остолбенев, Смолин смотрел, как корчится Юрков, стремясь отодрать
цилиндр, как пол выбрасывает все новые шевелящиеся отростки.
- Да помогите же!!!
Крик вывел Смолина из столбняка. Они навалились вдвоем. Бешеным усилием
удалось приподнять край цилиндра, но другой будто прирос к полу.
- Неважно, неважно, - тяжело шептал Юрков. - Лишь бы дом снова не
дотянулся до контактов... Осторожней, сами их не коснитесь.
Ловким движением Юрков подсунул руку под свободный торец, полуобнял
его.
- Вре-е-ешь, не удастся... Где колпачок?!
Но его нигде не было, он затерялся в хаосе мебели.
- Тащите, тащите!
Смолин едва не завопил, когда выросший сбоку отросток коснулся его
руки. Юрков локтем пытался прикрыть контакты. Отростками, казалось,
овладела растерянность. Они не выпускали цилиндр, но свободные корешки
двигались беспорядочно. Их шевеление напоминало взволнованное колыхание
ресничек росянки, которая слепо и упорно пытается нащупать близкую добычу.
Минуту-другую ничего не было слышно, кроме сопения людей и сиплого
шипения кранов. Свет комнаты явственно и быстро желтел.
- Главное - удержать, - хрипло сказал Юрков. - Экономьте усилия, скоро
все кончится. Как он, однако...
- Кто?
- Дом, кто же еще! Стебель тянется к свету, корень к воде, а он
сразу... Нет, какова реакция! Какая молниеносная перестройка тканей... И
это в агонии!
- Отростки замерли. Может, отпустим?
- Ни в коем случае! Наше счастье, что дом ослабел, прежде чем контакты
случайно коснулись пола, и дом почуял источник энергии. Но он продолжает
его искать - смотрите! Стоит хоть одному отростку дотронуться... Пригните
вон тот...
- Свет гаснет...
- Рано, рано! Вспомните, как ведет себя утопающий и держите, держите!
Стоит дому завладеть батареей - плакала наша свобода.
- Держу, держу...
Свет мигнул пару раз, словно дом хотел рассмотреть что-то, и погас. В
серых пятнах окон медленно проступал узор созвездий.
Прохрипев, смолкли краны.
- И в самом деле похоже на агонию, - прошептал Смолин.
- В доме еще тлеет жизнь. Что-то скользит по моим пальцам.
- Вы думаете, он будет до самого конца...
- А что ему остается?
Смолин вздрогнул.
- Воздух! Может быть, лучше...
- Отпустить и замуровать себя? Ничего, удушье не бывает мгновенным -
успеем.
- Вы ручаетесь, что окно сразу поддастся?
- Да, если ударить посильней.
Пол, казалось, вспотел от усилий - такой от него исходил теперь запах.
Преодолевая брезгливость, Смолин пошевелил в темноте рукой, пока не
нашарил какой-то отросток. Тот слабо ворохнулся. Словно теплый осязающий
кончик мизинца прошелся по ладони. Это было невыносимо - Смолин тут же
отдернул руку. Мертвая тишина дома больше не могла обмануть. В нем шла
напряженная, жуткая своим безмолвием борьба. Живо представилось, как
перестраиваются, агонизируют его ткани, как по всей массе дома в лихорадке
снуют сигналы, мечутся связующие организм токи, слабея, гаснут, а дом
инстинктом последнего усилия ищет приток спасительной энергии, ищет
безумно, слепо, неотвязно, даже не ощущая, словно огромный, подсеченный
ножом гриб... Или человек в беспамятстве, наедине с подступающей смертью.
Смолин почувствовал, что задыхается. Показалось? Он судорожно глотнул
воздух, и новый вздох, вместо облегчения, перехватил горло тяжелым
удушливым запахом, столь внезапным и тошнотворным, что сердце заколотилось
в панике, а виски пронзила резкая боль.
- Послушайте, Юрков...
Судорожная возня вместо ответа. Вентиляция отказала... Так скоро?! Не
может быть!..
- Я задыхаюсь...
- Спокойно! Держу отросток... Почти дотянулся, гад...
- Воздух... Дайте дому энергию, дайте!
- Без паники! Это запах дома, продукт его распада, он скапливается
внизу... Удержу один, вы - бросайте! Живо к окну, слышите?
Смолин хотел вскочить - подкосились ноги. Перед глазами, вращаясь,
замельтешили красные пятна. Воздуха как будто не стало. Горло, легкие
забило что-то тягучее, вязкое, удушающее.
"Дом... Здесь все ускорено!.. Он умер и выделяет, выделяет... Надо...
успеть..."
Он дотянулся до чего-то, пошатываясь, встал. Боль в голове душила ужас,
изумление, все. Как из другого мира, доносилось чье-то хрипение.
"Шипят краны?.. Нет, это Юрков... Просчитались... Среда дома -
ловушка... Ну, еще шаг..."
Руки ухватили что-то тяжелое. Оторвали от пола. В окне, отдаваясь
болью, пронзительно горело созвездие.
"Туда, в созвездие... Не смей падать, дрянь!.."
Руки, тело бросили тяжесть прямо в центр пылающего созвездия. Оно
взметнулось, и Смолин ощутил, что сам он откидывается, падает, падает, и
дикая боль в мозгу блаженно стихает.
Погасло все.
...Мгновение, вечность? Темнота, укол звездного света, что-то мокрое
стекает по лицу...
- Очнулись?
Чьи-то руки бережно приподнимают, мокрое лицо холодит воздух, под ухом
такой знакомый голос. Юрков?
- Я... я разбил окно?
- Все, все в порядке. Нет, вы его не разбили.
- Значит, вы отдали...
Короткий смешок.
- Темно - видите? Я не отдал.
- Но как же воздух... Вы?
- Дом. Вглядитесь.
Смолин приподнял голову - это удалось без всяких усилий. Оглушающей
боли как не бывало. Перед глазами было окно. Его испещряли тысячи
искристых точек, и звезды терялись в этой алмазно мерцающей черноте.
- Последним, самым последним усилием, - зашептал Юрков, - дом раскрыл,
разорвал все свои устьица. Ведь дыхание - важнее всего.
- Для кого? - Смолин сжал руку Юркова. - Для кого?
- Для нас, конечно, - в голосе Юркова послышалось удивление. - Все, что
дом делал, он делал только для нас. Он и перед гибелью позаботился о
нашей... нашей сохранности. Мы его душа, как-никак.
Юрков снова издал короткий смешок. Смолин, неловко опираясь на его
плечо, встал.
- Можете сами двигаться? - спросил Юрков.
- Как видите...
- Тогда не будем терять времени. В темпе, в темпе! Разобьем окно и
помчимся. Ах, как неладно все получилось! Теперь, я думаю, вы и близко не
подойдете к дому, как бы жестко мы его ни запрограммировали.
- Ничего вы не понимаете, - неожиданно для самого себя проворчал
Смолин. - Нам жить с домом, но и дому жить с нами. Тут надо искать общий
язык, а это занятие как раз для неторопливых...
--------------------------------------------------------------------
Дмитрий Биленкин.
Гол в свои ворота
-----------------------------------------------------------------------
Журнал "Юный техник", 1969, N 3.
OCR spellcheck by HarryFan, 10 August 2000
-----------------------------------------------------------------------
"Выше головы не прыгнешь", - твердит пословица. "Прыгай!" - приказывают
обстоятельства, и - гоп! - человек прыгает выше головы.
Мрачные обстоятельства, которые на этот раз заставили людей
опровергнуть пословицу, были кратко изложены в речи Президента фирмы
"Робот - друг человека".
- Господа, - сказал он. - Реклама конкурентов забивает нашу, и
продукция лишается сбыта. Прошу придумать нечто гениальное.
Мозговой штаб фирмы "Робот - друг человека" энергично задумался.
Первым взял слово Главный рекламист - положение обязывало его быть
гениальнее других.
- Предлагаю... э-э... предлагаю очередную "мисс Европу" выдать замуж...
э-э... за робота нашей фирмы.
- Гм! - сказал Президент.
Специальный рекламист возликовал, уловив в "гм!" Президента сомнение.
- Все поймут, что это фикция, - бросил он. - Да и согласится ли мисс...
- За миллион долларов любая мисс согласится обвенчаться хоть с утюгом,
- парировал Главный рекламист.
- Слишком банально, - после тщательно взвешенного молчания сказал
Президент. - Нет остринки. Такой, знаете ли, чтобы впилась в нерв
общества. О свадьбе с роботом пошумят неделю-другую, а потом забудут...
Прошу выдвигать новые идеи.
В кабинете от напряженной работы мысли, казалось, потускнел воздух.
"Один - ноль в мою пользу", - удовлетворенно подумал Специальный
рекламист. Однако он прекрасно понимал, что начальство уважает подчиненных
не за скепсис, а за положительные идеи. Но, как назло, мысль, скользнувшая
на "футбольные" рельсы, сойти с них не желала.
И внезапно...
Специальный рекламист вдохновенно поднял голову.
- Господа! - звенящим голосом провозгласил он. - Чье имя шепчут
мальчишки, взрослые и старики во всех уголках страны! Великих писателей!
Нет! Ученых! Нет! Врачей, педагогов! Нет, нет и нет! На каждого человека,
знающего, кто такие Эйнштейн и Хемингуэй, приходится десяток людей,
которые спросонок назовут вам лучших футболистов страны. Моя идея проста.
Мы создаем робота-вратаря, внешне тождественного человеку. Он спасет
футбольный престиж страны. Вот тогда неожиданно для всех мы объявим, что
гениального вратаря создали мы - фирма "Робот - Друг человека". И наша
продукция покорит сердца.
- Гм! - сказал Президент.
Главный рекламист даже пискнул от зависти.
- Да вы представляете, - закричал он, оборачиваясь за поддержкой к
Главному технологу, - вы представляете, какую невероятную программу надо
задать такому роботу, чтобы никто не заподозрил подделки!
- Сложно, - сказал Главный технолог.
- Ничуть! - бодро возразил Специальный рекламист. - От вратаря никто не
потребует ума и тонкости души. Достаточно снабдить его программой хватания
мяча, программой выполнения некоторых элементарных человеческих функций,
программой несложных острот для телевидения. Последнее, впрочем, не
обязательно.
- Можно, - сказал Главный технолог.
- Нужно, - отрезал Президент.
Карьера вратаря Джона Смита была ослепительной, как восход солнца.
Весной он появился в составе третьеразрядной команды "Белый лебедь", и уже
к концу года "Белый лебедь" стал чемпионом страны. Его футболисты не стали
играть лучше. Отнюдь. Они просто толпились всем гуртом на стороне
противника и, наплевав на оборону, ждали благоприятного момента, чтобы с
близкого расстояния вбить мяч в чужие ворота. Они ничем не рисковали.
Проиграть они не могли, потому что новый вратарь брал все мячи -
решительно все - в девятку, "сухим листом", с пенальти. Потому "Белый
лебедь" либо играл вничью, либо выигрывал.
Болельщики взвыли. Портреты Джона Смита не сходили со страниц газет.
Телевидение только за один месяц назвало его имя семь тысяч сто один раз!
К декабрю было продано девять миллионов семьсот двенадцать тысяч открыток
с изображением Джона Смита и почти столько же значков. Шипение
недоброжелателей, щедро оплаченное хозяевами других команд, умолкло
навсегда, захлестнутое потоками протестующих писем. Ежедневно Джон Смит
получал тридцать любовных посланий и семьдесят писем от мальчишек, которые
клялись во всем брать с него пример.
К тому же выяснилось, что Джон Смит простой свойский парень, без
мудрствований, что у него обаятельная улыбка и богатый запас острот. Этим
он завоевал еще несколько миллионов сердец.
Близились международные игры. Национальная команда, в состав которой
был, естественно, включен Джон Смит, еще ни разу не выходила даже в
полуфинал. Но теперь... Теперь в ее рядах было "чудо века" - непобедимый
Джон Смит! Тренеры прославленных зарубежных команд, заранее бледнея от
страха, силились разработать новые виды тактики и стратегии типа "Все на
одного" или "Все в защите". Пресса неистовствовала. Сумма пари,
заключенных на Джона Смита, перевалила за двести миллионов долларов. Его
автографами спекулировали уже на всех континентах.
И вот наступил великий час... Лучший нападающий мира тринадцать раз
обрушил на ворота Джона Смита свой знаменитый пушечный удар. И тринадцать
раз мяч оказывался в руках приветливо улыбающегося Джона Смита. За битвой
гигантов следила вся планета. Торговля противоинфарктными таблетками
принесла такой доход, что благодарные аптекари выбили в честь Джона Смита
золотую медаль.
Команда Джона Смита выиграла со счетом 1:0.
В этот вечер едва ли не каждый разговор, где бы он ни шел, начинался и
кончался именем Джона Смита.
Следующая команда противника проявила позорное малодушие: игроки стадом
овец сгрудились у своих ворот, чтобы таким способом свести игру на ничью.
Понятно, что в этой толкучке защитники дважды забили мяч в собственные
ворота... Опозоренная команда не рискнула вернуться на родину, где у
посадочных площадок аэродрома их ждали толпы болельщиков с гнилыми
ананасами наготове.
В третьей игре Джон Смит едва не стал жертвой подлого нападения.
Подкупленный (как потом выяснилось за 350 тысяч долларов) игрок Бризантии
нанес ему страшный удар в коленную чашечку, на что Джон Смит только
улыбнулся (конструкторы снабдили его солидным запасом прочности).
Команда Джона Смита стала чемпионом мира!
- Пора! - сказал Президент, радостно потирая руки. - Наш мальчик взошел
на пьедестал всемирной славы. Раскроем наши карты.
Специальный рекламист скромно сиял.
- Не выйдет, - вдруг сказал Главный психолог, только недавно
приступивший к своим обязанностям после длительной болезни.
Президент грозно нахмурился.
- Вы что-то сказали!
- Да, господа, сказал. Я не хочу, чтобы из нас сделали фарш.
Президент оторопел. Главный рекламист, еще не понимая, в чем дело,
радостно взбодрился, а Главный технолог ни к селу ни к городу мрачно
обронил: "Возможно".
- Э-э... объяснитесь... - наконец пролепетал Специальный рекламист.
- Пусть за меня объяснит телевизор.
Главный психолог встал и включил телевизор. В кабинет ворвался
неистовый рев:
- Джон Смит! Джон Смит! Джон Смит!!!
Экран наплывом заполнили перекошенные лица. "Вот он, вот он! -
надрывался телекомментатор, силясь перекричать вопль толпы. - Вот он,
великий, величайший, наш гений!!! Вы слышите, как встают трибуны! Тысячи
оваций, тысячи порывов, слитые воедино!!! Да здравствует..."
- Надеюсь, теперь вам все ясно? Главный психолог убрал звук. - ОН -
кумир. Мы перед ним ничто. Тронуть его - все равно что наплевать в душу
миллионам, они нам этого не простят. И кроме того, он принес национальной
сборной победу. Надеюсь, вы патриоты, господа?
Президент бессильно упал в кресло. С экрана ему улыбался Джон Смит.
Дмитрий Биленкин.
Голубой янтарь
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Весь день море билось о берег.
Оно билось и тогда, когда в свете вечерней зари к нему вышли трое. К их
удивлению, накат волн оказался не таким мощным, каким он представлялся в
лесу, где еще издали был слышен мерный тяжелый гул. Прибой скорее гладил
песок, обращая его при откате в тусклое зеркало, в котором скоротечно
проступали краски заката, багрово-черного у дальней черты моря, тогда как
высоко над дюнами было светло и там, в поднебесье, отчетливо рдели похожие
на клинопись обрывки облаков.
Уминая песок, все трое двигались вдоль прибоя. Имена двоих - Гриднева и
Шорохова - многое могли сказать тем, кто следит за культурной жизнью, имя
Этапина, наоборот, любого оставило бы невозмутимым. Но и прославленный
ученый, каким был Гриднев, и весьма известный поэт, каким был Шорохов,
своим безмятежным отдыхом здесь, на этой благодатной косе балтийского
побережья, были обязаны Этапину, который в своем узком кругу был известен
скорее как организатор, чем коллега Гриднева. Из этого, впрочем, не
следует, что Этапин был чем-то вроде мальчика на побегушках у
знаменитости: он тоже имел научное звание, должность, заслуги.
И свое увлечение. Отставая на несколько шагов, он нагибался,
разглядывал выброшенные прибоем камешки, такие умытые и яркие, что ими
трудно было не залюбоваться, некоторые трогал короткими ухватистыми
пальцами, но чаще браковал, сочтя их недостойными шлифовального станка,
постоянная работа с которым плачевно отозвалась на состоянии косо
сточенных ногтей искателя. Опять же в своем узком кругу Этапин славился
как резчик, умеющий выявить красоту какого-нибудь с виду невзрачного
кремешка. Это его сближало с поэтом, по крайней мере так считал сам поэт,
который из-за краткости знакомства еще не смог составить о нем
определенного мнения.
Он сам и Гриднев, казалось, просто гуляли. Так это выглядело со
стороны, так они сами считали, ибо незаурядные люди, когда дело касается
их самих, думают как раз заурядно. В действительности их праздная
прогулка, что тоже обычно для таких людей, была неотличимым от работы
отдыхом или неотделимой от отдыха работой. Ученый отставал от поэта, но по
другой причине, чем искатель камней. У Гриднева, который так часто
будоражил мир неожиданными и, как показывало время, плодотворными идеями,
не было посторонних интересов, потому что его увлечением было все.
Неудивительно, что он и сейчас не просто любовался закатом. Ему не надо
было нагибаться, чтобы, подметив необычное у себя под ногами, впиться
дальнозоркими глазами в песок, где развертывалась поразившая его драма
жизни. Возможно, для энтомолога она не была таинством, но такой ее увидел
Гриднев. Он удивился, задумался, иначе, чем прежде, взглянул на море, что
в дальнейшем для всех троих имело немаловажные последствия. Таково уж
опасное свойство тех, кого, не различая оттенков, мы называем гениями.
Поэт, которого из-за мужицкой основательности фигуры редко принимали за
поэта, тоже был взволнован, только в отличие от ученого он не смог бы
сказать чем. Всем вместе и ничем в отдельности! Этим небом, в котором
темнели и тяжелели похожие на клинопись обрывки облаков; этим морем,
которое неустанно подкатывало к ногам вечно умирающие и вечно рождающиеся
строчки пены; этими соснами позади, чей ровный, как под гребенку, наклон и
в затишье напоминал о ярости морских бурь. Наконец, самой косой, где подле
черной ольхи серебрилась полынь, березу обнимал куст барбариса, неподалеку
от горных сосен цвела облепиха, где, словом, север встречался с югом, а
запад - с востоком. И все потому, что человек дважды в ожесточении войн
истреблял здесь природу и дважды созидал ее заново, сочетая растения,
словно художник краски. Поэтому на всей стокилометровой, сабельно узкой
косе не было ничего, к чему не прикоснулись бы руки и мысль, хотя сейчас
все вокруг казалось первозданным.
Шорохов не думал об этом несоответствии сущего и видимого, но
чувствовал его. Ритм прибоя сам собой будил строчки:
Море, чтобы о берег биться,
Орел, чтобы в небо лететь,
Вьюга, чтобы петь и кружиться,
Мама, чтобы детей беречь...
Пока это были не стихи, только их завязь. То, что уже сложилось, не
удовлетворяло Шорохова, конец не просматривался совсем, там всплывала лишь
одна, ни с чем еще не связанная строчка:
Все имеет предназначенье...
Все, значит, и человек тоже. Но какое? В связи с чем? Тут брезжила
какая-то мысль, но то пока была далеко не поэзия. Удастся ли выразить
словом то, что слышится в природе и будит стихи? Этого Шорохов не знал.
Мука и счастье искусства в том, что никому не известно, что выйдет из
замысла и выйдет ли вообще. Недаром Пушкин, написав однажды изумительные
строчки, запрыгал от восторга и закричал: "Ай да Пушкин, ай да сукин сын,
ай да молодец!" Или что-то в этом роде. Пушкин!
Так все трое долго брели в молчании и каждый беседовал со своей душой.
Впереди Шорохов: он шел, тяжело уминая песок и словно ничего не видя
вокруг. Или, наоборот, видя все. Легкий шаг Гриднева петлял вдоль узкой
полосы песка, к которой подкатывал прибой. Этапин неукоснительно держался
той линии, где лежала галька; полноватый и рыхлый, он оказывался проворным
тогда, когда наклонялся за камешками. Тут взмах его руки был быстр и
точен, как бросок змеи.
- И что вы там нашли, в этом песке? - спросил он внезапно.
- Не в песке, - Гриднев рассеянно улыбнулся. - На нем. Или в море.
- А, букашки! Действительно, их тут многовато... Но при чем тут море?
- Не знаю, и это самое интересное.
Приостановившись, Шорохов взглянул под ноги и слегка опешил. Он шел по
живому ковру! Всюду, сколь видел глаз, у самой черты прибоя, на узкой
кромке песка вяло копошились светло-кофейные, едва различимые божьи
коровки. Сотни, тысячи, может быть, миллионы необъяснимо стянулись сюда, к
готовому их слизнуть морю, и так, похоже, было везде, возможно, на всем
грохочущем побережье. Шорохов озадаченно отступил. Что означала эта
нелепая игра со смертью? Ни одна букашка не спешила к воде, но и не
стремилась прочь; все словно ждали чего-то.
- Что с ними?..
Гриднев не отозвался, Этапин слабо пожал плечами.
- Какой-то инстинкт, надо будет при случае спросить у энтомологов.
- Вот как? - Шорохов снова взглянул на насекомых, и ему почему-то стало
не по себе. - Выходит, для вас, ученых, это такая же загадка, как для
меня?!
- Не совсем. - Голос Этапина прозвучал добродушно, но в темных, немного
навыкате глазах мелькнула ирония. - Просто мы не всезнайки, не надо
путать. Более того, мы считаем безответственным выходить за пределы своей
компетенции. И не спешим видеть во всяком новом для себя явлении загадку.
К примеру, сам факт массового скопления божьих коровок лично для меня не
новость, я читал о нем в литературе. Следовательно, энтомологи давно знают
об этом явлении и, возможно, уже изучили его настолько, что слово
"загадка" вызовет у них лишь улыбку. К чему же эмоции, если информация не
проблема? Хотите, я утром свяжусь с Москвой и получу нужные сведения? Тут
нет проблемы.
Шорохов с сомнением покачал головой. Спорить с ученым он не мог, но и
не мог согласиться, что вот это безмолвное, к ночи, устремление жизни
навстречу гибельному накату волн для кого-то ясно, как дважды два. Сегодня
он сам чувствовал в этом море, в этой гряде облаков, в этом вечере что-то
необычное. Неужели его спутники вовсе лишены чутья?
Он с надеждой взглянул на Гриднева, чьи губы под конец речи Этапина
тронула едкая неохотная усмешка.
- Могу добавить, - так же нехотя сказал тот, - что дурным тоном в нашей
среде наравне с "загадкой" стало и слово "ученый". Да, да! Все мы нынче
стоим у конвейера индустрии знаний, каждый знает свою гайку, и потому мы
предпочитаем называть себя научными работниками. Иначе неловко. Надеюсь,
вам больше ничего разъяснять не надо?
- Надо! - Шорохов остолбенел. - Это чудовищно! Это неправда!
- Но это факт, - узкое худощавое лицо Гриднева напряглось. - Хотя и
неправда... Хотите, вот прямо сейчас все изменится?
...Закладка в соц.сетях
