Жанр: Биография
Биография
...Как же, как же! Вот этот суровый дядя в камзоле смотрит на нас прямо из
восемнадцатого века. А тут мы видим сводню и милую девочку, которая и не
подозревает, скольким поколениям выставил ее на обозрение художник. Это
все, что ты хотел мне показать?
- Не совсем. Пойдем!
- Куда?
- В лабораторию, конечно.
Не дав мне опомниться, он вскочил с той решимостью, которая разом
отсекает все колебания. Недоумевая, я накинул плащ и вышел вслед за
Игнатьевым.
От его дома до института было минут пять ходьбы через лесок, который
делит академический поселок на жилую и производственную часть. Слабо
шелестел дождь, с мокрых ветвей коротко ссыпались набрякшие капли. На
пересечении дорожек ртутными светлячками горели фонари. Везде было пусто,
только на шоссе нас задержала мышь-полевка, которой у самых наших ног
вздумалось перебежать через асфальт. Ближе к корпусам потянуло сырым
ветром с реки; город был поставлен на косогоре, кажется, в том самом
месте, где при каком-то московском князе была злая сеча с татарами. Теперь
над самым скатом размахнулась ажурная конструкция радиотелескопа,
изогнутые дугой антенны, как заметил один заезжий писатель, напоминали
богатырские, нацеленные в небосвод луки. От нас их скрывали здания.
Все так же безмолвно мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж.
Игнатьев отпер дверь лаборатории, щелкнул выключателем настольной лампы.
Намокший плащ он скинул прямо на табурет; я сделал то же самое. В сухие
запахи металла, резины и чего-то еще, сугубо лабораторного, вкрался робкий
аромат лесного дождя. На табуретке застыли бесформенные очертания наших
плащей. Лампа скупо озаряла многокнопочные панели, шероховатые бока
громоздких анализаторов, путаницу подводящих кабелей, из полумрака
тусклыми бельмами глядели окошки всевозможных осциллографов, дисплеев и
тому подобного.
- Располагайся. - Игнатьев кашлянул, как будто с озноба потер руки и
подтянул к пульту свободный табурет. - Сейчас я настрою аппаратуру.
- И что же будет?
- "А то и будет, что нас не будет", как любил говаривать Пушкину
какой-то сельский поп. Ты, главное, не жди чего-то особенного. Это все
так, первые опыты...
Он затих, колдуя над чем-то, что было заслонено его спиной. Верхняя
часть его лица и гладко зачесанные волосы мутно отразились в белесом
зеркале дисплея, будто в сонной поверхности каких-то нездешних вод. От
окна дуло; там все еще накрапывал дождь. Едва слышимое гудение тока налило
тлеющим оранжевым светом пространство за ребристыми прорезями кожуха в
соседнем со мной приборе. Я отодвинул локоть и устроился поудобней. С
календаря на стене мне улыбалась красотка в цветастом купальнике.
"Глянцевая нежить", - подумал я мимоходом. Никакого особого волнения я не
испытывал, хотя прекрасно понимал, что просто так на ночь глядя в
лабораторию не зазывают. Но пока что самым резким моим впечатлением была
мышь-полевка, хозяйски разгуливающая в самом центре научного городка.
Что-то замерцало полосами в глубине ожившего дисплея, басовито взгудев,
расплескалось зыбью красочных пятен. Звук тотчас оборвался. Бесформенные
пятна скачком выстроились в изображение. Мои брови непроизвольно
приподнялись, ибо я ожидал всего чего угодно, только не появления на
дисплее всем хорошо знакомой картины Серова "Девочка с персиками". Было
так, словно включилась телепередача из Третьяковки. Правда, компьютер
столь аккуратно воссоздал все оттенки цвета, что принять изображение за
картину мешала лишь непохожая на краску светооснова копии. Но не ради же
этого меня сюда затащили!
- И как? - повернулся ко мне Игнатьев.
- Удачно, удачно, - пробормотал я в смущении. - Изумительное
сходство... Новый способ копирования?
- А ты напряги фантазию, - за ответом последовал короткий смешок. - Сам
посуди, зачем нам копия, когда есть оригинал?
Я промолчал. Когда ученые знакомят постороннего с результатами своих
работ, то часто задают вопрос, на который никто, кроме них, ответа дать не
может, и в такую минуту ты невольно чувствуешь себя дураком. Невинное, но
порой обидное для постороннего щегольство! Должно быть, раздражение
отразилось на моем лице, однако на Игнатьева это не произвело впечатления,
скорей развеселило. С видом фокусника он вытянул из кармана пачку сигарет.
- Что, по-твоему, я сейчас сделаю?
- Гопак спляшешь!
- А если серьезно?
- Ну, закуришь...
- Так! По одному моему жесту ты легко смог воспроизвести всю серию
последующих. Извини, еще один вопрос: ты часто сталкиваешься на людной
улице с прохожими?
- Редко. А что?
- А то, что и в этом случае ты с большой точностью прогнозируешь
поведение самых разных людей. Каким может быть вывод? Погоди! Сказать, о
чем ты сейчас думаешь? "Долго еще этот тип, мороча мне голову, будет
ходить вокруг да около?" Угадал?
- Примерно, - ответил я нехотя. - Прости, но все, что ты говоришь, -
изрядная банальщина.
- Человек рождается, учится, влюбляется, работает, умирает; вот уж
банальщина, а из нее, между прочим, слагается жизнь! Но - в сторону
эмоции. Мы выяснили, что один-единственный взгляд, жест, звук дает
обширную информацию о человеке, возбуждает в нашем сознании
аналого-корреляционные цепочки, что позволяет нам построить вероятностную
модель прогноза поведения любого незнакомца. Этим умением мы пользуемся,
сами того не замечая, постоянно. В некоторых людях оно развито до степени
ясновидения. Одну минуточку, я тебе кое-что прочту...
Из ящика стола Игнатьев порывисто извлек книгу в кирпичного цвета
обложке.
- Это литературоведческий труд, в нем есть запись одного воспоминания
Станиславского о Чехове. Слушай! "Однажды ко мне в уборную зашел один
близкий мне человек, очень жизнерадостный, веселый, считавшийся в Обществе
немножко беспутным. Антон Павлович все время очень пристально смотрел на
него и сидел с серьезным лицом молча, не вмешиваясь в нашу беседу. Когда
господин ушел, Антон Павлович в течение вечера неоднократно подходил ко
мне и задавал всевозможные вопросы по поводу этого господина. Когда я стал
спрашивать о причине такого внимания к нему, Антон Павлович мне сказал:
- Послушайте, он же самоубийца.
Такое соединение мне показалось очень смешным. Я с изумлением вспомнил
об этом через несколько лет, когда узнал, что человек этот действительно
отравился".
Игнатьев с шумом захлопнул книгу.
- Вот так-то! Теперь о нашей технике. Компьютер можно назвать
усилителем интеллекта. Всех его свойств, начиная с простого счета,
кончая... чем угодно. Теперь давай приглядимся к девочке на картине.
Повернув голову к дисплею, Игнатьев тронул какой-то переключатель.
Сначала ничего не произошло. Все так же ровно светился экран, все так
же лежали персики перед девочкой, все так же неподвижен был ее взгляд, все
так же незыблемо покоились давным-давно уложенные художником светотени. И
вдруг эти тени сместились! Дрогнули, как от движения облака за окном. И
сразу, точно от набежавшей слезы, заблестели глаза девочки. Она моргнула.
Стиснув персик, шевельнулись кончики ее пальцев.
Мне показалось, что табурет подо мной превращается в колышущийся,
надутый воздухом шарик. Судорожно глотнув, я дернулся, чтобы сохранить
если не физическое, то душевное равновесие.
Губы девочки меж тем дрогнули.
- Неужели еще никто не окаменел, вам позируя? - сказала она с вызовом.
- Как странно...
- Кому?! - вскричал я, весь подавшись к дисплею. - Кому она это
говорит?!
- Что за вопрос - Серову, конечно! Зафиксируем момент.
Сухо щелкнул переключатель. Девочка так и застыла с полуоткрытым ртом.
Ее влажный, слегка умоляющий, одновременно протестующий и чуть смеющийся
взгляд был устремлен прямо на меня. То есть, конечно, не на меня - на
художника. На человека, которого давно не было в живых. Как, впрочем, и
самой девочки...
Но ведь она только что двигалась! Говорила! Жила в пространстве
дисплея! Это не имело ничего общего с кино, она реально была здесь и
сейчас, и стоило лишь нажать кнопку, чтобы ее самостоятельная жизнь
продолжилась!
Вскочив, я отпрянул, не сводя с нее глаз.
- Нет! - вырвалось у меня. - Откуда известно, что этот голос, эти слова
- ее?!
Ответ последовал не сразу. Повернутое в профиль лицо Игнатьева казалось
застывшим в бестрепетном отблеске дисплея.
- Голос, конечно, синтезирован компьютером, - проговорил он глухо. -
Как и ее движения, как и сами слова. Ведь там ничего нет, кроме бега
электронов... И все же это ее движения, ее слова, ее голос. Мы никогда его
не слышали? Верно. Вот также мы никогда не стояли на берегу мезозойского
моря и все же знаем его теплоту, соленость, как если бы купались в нем.
Между обликом человека и его голосом существует четкая взаимосвязь. Можешь
не сомневаться, тут все проверено. Именно так она говорила без малого сто
лет назад. Точнее этот миг она и сама не смогла бы вспомнить...
Я почувствовал, как по спине у меня пробежали ледяные мурашки.
- Она смотрит так, словно видит нас, - выдавил я через силу.
- Нет, - покачал головой Игнатьев. - Прошлому вглядеться в будущее не
дано. Это мы ее видим.
- Ожившее прошлое...
- Боюсь, даже сейчас ты не представляешь, до какой степени ожившее!
Хочешь взглянуть на Серова в этот миг? Услышать его ответ?
- Но его же нет на картине!
- Зато есть снимки, рисунки, воспоминания о нем и семье Мамонтовых, еще
цел дом, где это происходило. В компьютер заложены все наши знания о том
времени, а жизнь выдающихся людей как раз легче всего смоделировать, ибо о
них сохранилось больше всего сведений. Но даже поступки обычных людей,
если их хоть раз коснулся луч искусства... Вот гляди!
Игнатьев стремительно обернулся к пульту. Экран мигнул, потух, снова
мигнул, озарился сиреневым светом; скользнули неясные тени, сгинули,
возникло уже что-то другое, устойчивое, - березы, бредущая меж ними
женская фигура. В предвечернем сумраке слабо забелело лицо. Проступило
четче; я ахнул. Та девочка! Нет, уже не та - повзрослевшая...
- Моделирование ее дальнейшей судьбы, - почти не разжимая губ,
комментировал Игнатьев. - Компьютер произвольно ищет другой, отчетливый
миг ее жизни... Ага! - он торжествующе указал на шкалу. -
Девяностопроцентная достоверность, а время - одиннадцать месяцев и шесть
дней после написания картины! Интересно, интересно, я сам этого еще не
видел, посмотрим, что наша девочка делала тогда...
Она ничего не делала. Она замедлила шаг, как будто в изнеможении
прислонилась к стволу березы. Сквозь легкое платьице девушку, очевидно,
пробрал вечерний холодок - она быстро и зябко повела плечами. Ее лицо было
бледно. Или так казалось в сумерках? На этот раз изображение было не
совсем четким. Ясно проступали березы, тогда как выражению лица не хватало
завершенности. Или оно просто было возбужденным? Что-то в нем менялось
ежесекундно. Надежда, нетерпение, страх?
- Что с ней? - спросил я порывистым шепотом. - Где она?
- Откуда я знаю! - тем же шепотом ответил Игнатьев. - В восемнадцатом
веке Кювье понял, как можно по одной косточке восстановить облик всего
существа, мы же пытаемся, еще только пытаемся... Тихо!
Что-то произошло в Зазеркалье дисплея. Лицо девушки вдруг просияло, она
вся подалась вперед - темноволосая, большеротая, счастливо трепещущая. То
был безотчетный порыв. Словно опомнившись, она тут же потупила взгляд,
небрежно откинулась и, подняв глаза к небу, поспешно натянула на себя
маску мечтательного покоя. Впрочем, притворство давалось ей плохо. Я
забыл, что смотрю в дисплей! Был темнеющий лес, было запрокинутое к стволу
смятенное лицо девушки, была нерушимая тишина летнего вечера, в которой
внезапно грянул треск валежника под чьей-то уже близкой поступью...
Я увидел вдвинувшееся в пространство плечо мужчины.
Опережая мою мысль, рука Игнатьева метнулась к пульту. Дисплей потух,
изображение - нет, само прошлое! - исчезло в нем.
- Нельзя! - звеняще выкрикнул Игнатьев. - Слишком... слишком интимно...
Я деревянно кивнул, подобрал плащ, трясущимися руками натянул его на
себя. С настенного календаря на меня в упор смотрела глянцевая нежить в
цветастом купальнике. Нежить? Я поспешно отвел взгляд. Игнатьев молча
обесточил аппаратуру. Не обменявшись ни единым словом, мы вышли на улицу.
Все еще моросил дождь. Черно и мокро блестел асфальт, горели окна домов
за лесом, в листве сонно шелестела капель, низкие облака нависли влажным и
теплым пуховиком. В лужах дробились отсветы фонаря. Все было, как всегда,
как обычно, уютно и тихо в шелестящем дожде, только в здании позади
осталась машина, которая настежь распахивала прошлое.
- Слушай! - порывисто схватил я Игнатьева за плечо. - Если это всего
лишь начало, то что же будет через десять, сто лет?
- Что будет? - покосился он на меня со странной усмешкой. - А то и
будет, что наши потомки, если захотят, услышат и твой вопрос, и мой ответ.
--------------------------------------------------------------------
Дмитрий Биленкин
Во всех вселенных
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Сила сильных". М., "Детская литература", 1986.
OCR & spellcheck by HarryFan, 19 October 2000
-----------------------------------------------------------------------
Справа склон был ослепляюще-белым, слева непроницаемо черным. Они ехали
дном ущелья по самой границе света и мрака, жары и холода, но разницы
между крайностями не ощущали. Свет был безжалостно неподвижен, и темнота
тоже; жесткая нагота камня была там и здесь; одинаково мрачное небо
катилось над вездеходом, повторяя изгибы ущелья. Даже камни стучали под
гусеницами не так, как на Земле, - резче, грубей. Проводником звука был
металл, только металл; и отсутствие воздуха лишало его привычных
обертонов.
И сами люди находились в футлярах-скафандрах, да и скафандры тоже были
вложены в футляр - коробку вездехода. Уже пять часов в скафандре, где
воздух вроде бы воздух, но какой-то процеженный, химический,
безвкусно-неприятный. А снаружи - мрак и пламень, оцепеневший костер
безжизненной материи. Ни одной земной краски!
Голова в шлеме уже казалась чужой. Тело устало от неподвижности одних
мышц и от тупой борьбы с тряской других. Все: и мысли, и чувства, и плоть
- жаждало отдыха. И прежде всего отдыха от Луны. Энергией их могла
наполнить одна-единственная зеленая былинка. Но увидеть ее можно было лишь
во сне.
- Ну, теперь близко, - сказал Преображенский, облизывая губы.
Он сидел за рулем, непоколебимый как скала, и даже скафандр на его
плечах был не округлым, а угловатым.
"Близко..." - повторил про себя Крамер.
Близко было и час назад. Просто им хотелось, чтобы было близко. Ради
этого они и поехали напрямую, благо геологи вольны выбирать себе маршрут.
При слове "близко" Романов оживился и восторженным тенорком заговорил о
петрографическом составе мелькавших по сторонам пород. Он заговорил об
этом не потому, что его взволновало какое-то новое соображение, и не
затем, чтобы помочь другим скоротать время. Как всякий новичок, он боялся
не проявить должного, по его мнению, энтузиазма, боялся, что его
заподозрят в равнодушии к лунной геологии. Они все были энтузиасты, только
об этом не было принято говорить вслух, как не принято говорить вслух о
любви, а принято было ругать Луну, благо в такие минуты, как сейчас, они
искренне ненавидели ее. Но Романову это было еще невдомек.
- Помолчи! - вырвалось у Преображенского.
Романов осекся.
- Да, - сказал Крамер, пытаясь сгладить неловкость. - Не так это просто
- Луна.
Он замолчал. Нигде они так не ощущали бессилие слов, как здесь. Самые
простые слова приобретали тут иное, чем на Земле, эмоциональное
--------------------------------------------------------------------
Дмитрий Биленкин.
Время сменяющихся лиц
-----------------------------------------------------------------------
Авт.сб. "Лицо в толпе". М., "Молодая гвардия", 1985
("Библиотека советской фантастики").
OCR spellcheck by HarryFan, 15 September 2000
-----------------------------------------------------------------------
Прежде смотр перед зеркалом то повергал в уныние, то давал утешение, но
теперь самый-самый тщательный и придирчивый исключал всякую надежду. Не
лицо, какая-то надутая клякса! Из зеркального пространства на Лену с
отвращением смотрели неопределенные, то ли серые, то ли голубоватые глаза,
а невзрачный нос и детски припухлые щеки густо усевала рябь веснушек,
словно в лицо брызнули грязью, которая так ржавыми пятнышками и засохла.
У-у!.. Хороши были, пожалуй, только шелковистые, плотным шлемиком
облегающие лоб волосы. Но этим как раз и утешают дурнушек - что у них
красивые волосы. Или глаза.
При мысли о глазах изображение в зеркале притуманилось от набухших
слез. Ну почему, почему у нее такие _никакие_ глаза? И в придачу
веснушки... В чем, перед кем она провинилась, что у нее _такое_ лицо?!
Сморгнув слезы, Лена попыталась начать все сначала. Улыбнулась сама
себе, но добродушно заиграла только детская, на щеке, ямочка, отчего
улыбка и вовсе получилась идиотской. Нет, лучше строгость. Лена свела губы
в ниточку. Глаза из зеркала посмотрели недоверчиво и зло. Лена задержала
это выражение. Так лучше, конечно, лучше, особенно губы. Может, девчонки и
врут, а может, и правда, будто целованных от нецелованных можно отличить
по губам. Сейчас никто не скажет, что ее ждет первое свидание, надо только
еще надменней откинуть голову, придать себе равнодушный вид...
Да это же просто гримаса! Вымученное, в грязи веснушек лицо... Лена
едва не хватила кулачком по стеклу. Нет, нет, нет! Как ни сжимай губы, как
ни строй лицо, прет веснушчатое, девчоночье, пухлое. У, в кого только
уродилась такая!
Теперь на нее смотрело обмякшее, растерянное, жалобное лицо. Просто
жалкое. И в носу щекочет, только этого не хватало - захлюпать. А, пусть...
Дура, прилетела вчера, как на крыльях. Встретила: он! Миша, Мишка, Мишуня,
имя-то какое ласковое, уютное, теплое... И сам родной. Не верила в любовь
с первого взгляда, а вот... И он, кажется, тоже. Ой, мамочки, как все
глупо! Чему обязана счастьем? Да вечер же был, сумрак, лица толком не
разглядеть, случайно столкнулись, слово за слово, допоздна проговорили
запоем, а как-то будет теперь, при свете дня?
Дурнушка...
Дальше оставаться наедине с собой было невозможно. Лена вылетела на
улицу и шла, ничего не видя от слез. Опомнилась, когда на переходе от нее
шарахнулось пустое такси. Услужливая, с мгновенной реакцией кибермашина,
вильнув, на всякий случай тут же распахнула дверцу - мол, к вашим услугам,
не угодно ли? Лену обдал запоздалый холодок испуга, она кинулась к
тротуару.
Тенисто, пусто. Зачем и куда идти? Все без разницы. Былую Лену широкие
и удобные плитки тротуара позвали бы попрыгать на одной ноге или
что-нибудь нарисовать завалившимся в кармане мелком. Точка, точка,
запятая, вот и рожица кривая... Ой! Все, теперь взрослая, вот она, светлая
юность, живи и радуйся...
Ноги несли сами собой. Куда? Никуда. Вдруг в зыбкой прорези листвы
мелькнула вывеска. _Та самая_. Ноги приросли к плитняку. Нет!.. Да. Глухо
тукнуло сердце. Она же не хотела, даже в мыслях такого не было! Хотела,
коли пришла. Остался последний шаг.
Биопарикмахерская.
Вот оно, осуществимое право на... Золотом по лазури: биопарикмахерская.
Все просто и буднично. Даром что последнее достижение прикладной науки;
обычная вывеска, стеклянная дверь - заходи. Новинка, от которой пугливо,
стыдно и сладко познабливает внутри. Еще недавние ожесточенные споры,
всеобщий девичий переполох, робкое: "Но пользуются же косметикой, салонами
красоты..." И презрительное в ответ: "Сравнила помаду с протезом! У кого
свое есть, тот не побежит шариком, как некоторые..." - "Ага! - врезается
ехидный мальчишеский голос. - Смятение в стане надменных красоток, их
грозят затмить синтетички!"
Обожгло это слово: "синтетички". Так и засело, хотя уже многие, хотя
уже мода... Кругом слышишь: надо быть современной! И что тут особенного?
Ведь равенство же, простая, наконец, справедливость... Не только женщины,
мужчины пользуются, лишь голопузая мелюзга еще дразнит друг друга:
"Тичка-птичка, синтетичка, наша новая жиличка, глазки из алмаза, вся из
плексигласа!"
Кроткий вздох матери: "Не в красоте счастье..." Ей легко говорить, уже
старенькая...
Взять и переступить. Ноги не идут...
Из дверей в облачке ароматных духов выплыла женщина с лицом
повелительницы богинь и такой сияющей улыбкой, что Лена ослепленно
зажмурилась. Мимо торжествующе простучали каблучки. Затихли вдали. Втянув
голову, Лена нырнула в дверь.
Здесь было сумрачно после улицы, и Лена с размаха едва не налетела на
кадку с фикусом. Все плыло перед глазами, обморочную мглу прочеркивали
какие-то разноцветные огни, в ней колыхались смутные силуэты и звуки тоже
сливались в размытый гул.
- Сюда, сюда, деточка, - наконец дошел мягкий женский голос. - В мою
кабину, пожалуйста...
Лена ухватилась за него, как за канат. Туман в глазах рассеялся, но
когда это произошло, она уже сидела в кресле перед зашторенным черной
материей зеркалом, а сзади хлопотала мастерица.
- Это зачем... черное? - не слыша себя, тупо спросила Лена.
- Зеркало-то? Закрываем его до конца преобразования, а как же! Пока
пирог не готов, ты же не подашь его гостям... Умница, что зашла, в
человеке все должно быть прекрасно. Не так ли? Головку сюда, немного
левее.
Что-то щекотнуло затылок. Одновременно темя охватил гибкий обруч, и
хотя прикосновение было мягким, даже как будто нерешительным, Лена
почувствовала, что кресло прочно завладело ее головой.
- Постойте, я же еще ничего не сказала!..
- А зачем говорить, говорить не надо, все скажут приборы. - Лена видела
только пухлые, быстро мелькающие руки мастерицы и слышала ее уютный голос.
- Вот, генограмма готова, теперь твое слово да наш совет, как лучше
сделать.
- Может...
- Сейчас, сейчас покажу все фенотипические варианты! Если какая модель
понравится, можешь, конечно, взять и готовую, но не советую, не советую,
тут, учти, индивидуальная нужна подгонка, вкус то есть, мы здесь как раз
для этого, иначе, чего проще, зашел в автомат, нажал кнопки, чик-чик - и
красуйся! Мило, да фальшиво... Не-ет, дорогая, к генограммам да
феновариантам искусство нужно, глаз женский, наметанный, понимающий.
Верно?
Научные термины мастерица произносила с особым удовольствием, как бы
смакуя их звучный и величественный смысл. Но Лена почти ничего не слышала,
ибо к ее коленям откуда-то сбоку скользнул экран, и то, что в объеме,
движении и цвете там возникало, все эти сменяющие друг друга, такие разные
и, однако, неуловимо схожие лица были замечательными, но совершенно,
совершенно чужими!
- Как, все это... мое? - пролепетала Лена. - Мне?
- Конечно, деточка, конечно! У тебя _изумительно_ пластичный фенотип,
просто прелесть. Загляденье выйдет, век будешь благодарить... Ну, что мы
выберем?
- Но это же не я! - воскликнула Лена. - Не мое лицо!
- Ах, девочка, если бы ты знала, сколькие так говорят! И все ошибаются.
Ведь человек сам себя никогда по-настоящему не видит. Смотрелась в
зеркало, да? Ну и глупышка. Перед зеркалом нет лица, есть выражение.
- Да, но...
- И что видишь теперь - тоже не лицо, а модель, образец, заготовка.
Все, все сделаем, твое будет лицо, только эстетизированное.
Эстетизированное, понимаешь?
Лена кивнула и вдруг расплакалась, потерянно и беззвучно, как покинутый
в горе ребенок.
Мастерица сокрушенно вздохнула.
- Ну вот... Ничего, доченька, поплачь, жизнь без слез что лето без
дождика. Тоже, помню, в молодости горевала, как косу резала, слезу
пустила, дуреха. Нет, детонька, хочешь быть красивой, будь модной. Ты мне,
старой, поверь: отсюда не в слезах уходят, а в радости.
- Ах, вы не понимаете...
- И-и, милая, женщине ли не понять женщину! И хочется, и колется, и
мама не велит. Так? Так. А почему не велит? У самой дочка, знаю. Рожала
как-никак, воспитывала, мое, до последней родинки, дите. И чтобы оно...
Вот мы какие, мамаши. Еще подружки ревнивые. Ну ясно, и самой в первый раз
страшновато. А как же, всяк себе бережет... Ничего, все образуется,
перемелется - мука будет. Я тебе что скажу...
Проворным движением надушенного платочка она промокнула чужие слезы.
- ...Я тебе вот что скажу. Дело в том, доченька, что мы, женщины,
всегда мечтали об этом. Ну да... Прически, косметика, платья, обновки,
соображаешь? Мы же не елки, чтобы всегда одним цветом. Мы женщины, нам
нравиться надо. А природа, она же дура, ей все равно, какой ты уродилась.
И вот, наконец, к нашим услугам наука, эстетика, биопарикмахерская, а
мы... Хуже нашего только мальчишки робеют.
- Как, неужели...
- Чистая правда! Один даже... Умора! Ну, не буду рассказывать, о
клиентах, сама понимаешь, ни-ни. А ты молодец, уже и глазки
распогодились... Так на чем остановимся?
- Ой, мне только чуть-чуть, самую малость! Ну там, на ваш вкус, немного
подправить...
- Верно, милая, верно. Личико у тебя и так славное, много не надо,
здесь тронуть, там подубрать... Уж я сделаю, глаз
...Закладка в соц.сетях
