Ломоносов
...к честь я потеряла
И на супружню смерть безжалостно взирала...
Перед самой отправкой рукописи на рецензию в Академию наук Сумароков в этой речи Гертруды исправил
безжалостно
на
не тронута
, решившись дать кальку с французского toucher. Рукопись рецензировали Тредиаковский и Ломоносов. Первый пометил приведенные слова Гертруды, как
негладкие и темные
, а в 1750 году в подробном критическом разборе произведений Сумарокова вновь коснулся
этого вопроса:
Кто из наших не примет сего стиха в следующем разуме, именно ж, что у Гертруды супруг скончался, не познав ее никогда в рассуждении брачного права и супруговы должности?
Само выражение
быть тронутым
, против которого восстал Тредиаковский и которое, как теперь выясняется, первым в России употребил Сумароков, впоследствии привилось в русском языке. Но первое то его употребление напрочь дискредитировано было контекстом (и здесь Тредиаковский, безусловно, прав).
Ломоносов, не вдаваясь в филологические тонкости, отозвался на двусмысленную строчку сумароковского
Гамлета
стихами, которые искрятся мудрой и одновременно беззлобной, какою то веселой иронией истинно
пушкинского
свойства:
Женился Стил, старик без мочи,
На Стелле, что в пятнадцать лет.
И, не дождавшись первой ночи,
Закашлявшись, оставил свет.
Тут Стелла бедная вздыхала,
Что на супружню смерть не тронута взирала.
В 1749 году Ломоносов стихов написал немного: помимо естественнонаучных исследований, он был занят сочинением
Слова похвального... Елисавете Петровне
, которое, как мы помним, заслужило высокую похвалу Эйлера. Однако ж скорее всего именно в эту пору он усиленно трудился над переложением библейских текстов, которые войдут в Собрание сочинений 1751 года.
В 1750–1751 годах, кроме различных надписей, мелких стихотворений и уже упоминавшегося
Полидора
, Ломоносов пишет
Оду, в которой Ея Величеству благодарение от сочинителя приносится за оказанную ему высочайшую милость в Царском Селе Августа 27 дня 1750 года
(выйдет в 1751 году отдельным изданием и будет к тому же включена в состав собрания сочинений), но самое главное – создаст две большие трагедии
Тамира и Селим
и
Демофонт
, из которых наибольший интерес как по идеям, так и по художественным достоинствам представляет первая.
В журнале Академической канцелярии под 29 сентября 1750 года была сделана такая вот запись:
Сего числа Академии наук г. президент объявил именной ее императорского величества изустный указ, коим ему, г. президенту, повелено: профессорам Тредиаковскому и Ломоносову сочинить по трагедии и о том им объявить в Канцелярии, и какие к тому потребны будут им книги, из Библиотеки оные выдать с распискою и по окончании того возвратить в Библиотеку по прежнему
. Эта запись, а также ломоносовская пометка на черновике трагедии
Тамира и Селим
(ее то как раз и сочинил Ломоносов по именному
изустному указу
):
Начато 29 сентября после обеда
, – долгое время подавали повод к иронии по адресу Ломоносова драматурга. Между тем все здесь было не так легко и весело, как того хотелось потомкам.
Во первых, пометка о
послеобеденном
начале работы относится не ко всей трагедии, а к окончанию второго акта. Во вторых,
изустный указ
Ломоносов получил до того, как была сделана соответствующая запись в канцелярском журнале (вполне возможно, что
Августа 27 дня 1750 года
, когда в Царском Селе ему была оказана
высочайшая милость
), ибо в отчете о работе, проделанной за майскую треть (по август) 1750 года он писал, что
начал сочинять трагедию, которую именным, ее императорского величества указом сочинять повелено
.
Так или иначе, уже 29 октября 1750 года Канцелярия приказала
к трагедии профессора Ломоносова виньет вырезать
, а 1 ноября указала
оной трагедии напечатать 600 экземпляров на заморской комментарной бумаге, да 25 на заморской же александрийской средней руки бумаге
. Таким образом, работа над
Тамирой и Селимом
продолжалась около двух месяцев. Трагедия была дважды представлена при дворе силами актеров любителей из Сухопутного шляхетного корпуса: 1 декабря 1750 года и 9 января 1751 года. В январе же 1751 года было распродано первое ее издание и затеяно второе, которое разошлось также быстро (к январю 1753 года в Книжной лавке Академии наук оставалось только два экземпляра книги).
В основу сюжета своей трагедии Ломоносов положил вымышленный им поход
царевича Багдатского
Селима против крымского хана Мумета, который обещал свою дочь Тамиру в жены хану Мамаю. Сама же Тамира полюбила осадившего ее родной город Кафу царевича Селима. Ее отец ожидает на помощь своего сына Нарсима, которого он послал вместе с войском Мамая в поход на Русь. Таким образом, судьба Муметова ханства и судьба любящих друг друга Тамиры и Селима зависят от исхода... Куликовской битвы. В разработке
куликовского
мотива трагедии Ломоносов активно использовал сведения, содержащиеся в таких памятниках, как
Побоище великого князя Дмитрия Ивановича на Дону с Мамаем
и
Повесть о Мамаевом побоище
.5
Конечно, Ломоносов не был драматургом в полном смысле слова. Но, возможно, именно это обстоятельство и вызвало ряд нововведений, имеющихся в
Тамире и Селиме
. Во первых, трагедия была написана необычным для того времени стихом – шестистопным ямбом с перекрестным чередованием женских и мужских рифм, а не александрийским стихом, как того требовал канон (и как будет написан
Демофонт)
. Стих
Тамиры и Селима
исполнен вследствие этого какой то особой, величавой энергии, торжественности и мощи. Это воистину роскошный стих:
В одном Селиме я надежду всю имею,
Когда слезами я отца не умягчу.
Но в страхе трепещу, смущаюсь, цепенею!
Ах! что, продерзкая, ах, что начать хочу?
Уйду, отечество, родителя оставив,
И брата, и сей дом, и стыд свой позабыв,
И царский род во всей вселенной обесславив,
И кровного родства законы преступив?
Но каждо место мне отечество с Селимом;
Селим мне будет брат, отец и все родство.
Оставить всех и быть в житьи неразделимом
С супругами велит закон и естество. (...)
Спеши, спеши от мест, Мамаем зараженных,
Спеши за Понт, за Тигр, за Нил, за Океан.
И как уж будешь ты в странах толь удаленных,
И там покажется, что близко сей тиран!
О промысл! о судьба! слезами умягчитесь!
О небо! о земля! о ветры! о моря!
На жалость, на тоску, на вопль мой преклонитесь,
Покройте от руки свирепого царя.
А вы, места, где мы любовию пленились.
Затмитесь, чтоб отцу на память привести,
Что строгостью его Тамиры вы лишились!
Прости, дражайшее отечество, прости!
Во вторых, Ломоносов по своему строит характер главной героини. Из приведенного монолога Тамиры видно, что в завещанном классицистской традицией столкновении чувства долга и личного чувства Ломоносов заставляет ее предпочесть второе, что как раз противоречило традиционному решению коллизии. Впрочем, внутренний выбор, сделанный Тамирой (
...каждо место мне отечество с Селимом
), не повлек за собою ее внешнего столкновения с враждебными обстоятельствами и одновременно – превращения ломоносовской трагедии в
слезную драму
или, того больше, в драму романтическую, поскольку судьбы героев
Тамиры и Селима
в конечном счете зависят не столько от противоборства их страстей, сколько от силы, не подвластной ни их разуму, ни их воле, – от Истории.
В этом то пункте и заключено еще одно, пожалуй, важнейшее новшество ломоносовской трагедии. Исход Куликовской битвы, если так можно выразиться, стал одним из самых главных ее героев, который оказывает решающее действие и на исход нравственно психологической битвы, происходящей между персонажами: Мамай повержен, Мумет соединяет свою дочь с ее возлюбленным. Битва на поле Куликовом настолько зримо, почти осязательно описана в монологе Нарсима (брата Тамиры, который, как мы помним, сражался в Мамаевом войске), что кажется происходящею перед глазами. В поэтической живописи Ломоносов достигает здесь высот, недосягаемых для современников (только Державин, Пушкин, Лермонтов и отчасти Батюшков и Федор Глинка смогут с ним соперничать впоследствии). Вот стихи, которые Батюшков приводил в пример того,
какую силу получают самые обыкновенные слова, когда они поставлены на своем месте
, и ставил их в один ряд с батальными описаниями в
Освобожденном Иерусалиме
Т. Тассо (и имел на то все основания):
Уже чрез пять часов горела брань сурова,
Сквозь пыль, сквозь пар едва давало солнце луч.
В густой крови кипя, тряслась земля багрова,
И стрелы падали дожжевых гуще туч.
Уж поле мертвыми наполнилось широко;
Непрядва, трупами спершись, едва текла.
Различный вид смертей там представляло око,
Различным образом поверженны тела.
Иной с размаху меч занес на сопостата,
Но, прежде прободен, удара не скончал;
Иной, забыв врага, прельщался блеском злата,
Но мертвый на корысть желанную упал.
Иной, от сильного удара убегая,
Стремглав наниз слетел и стонет под конем.
Иной пронзен угас, противника пронзая,
Иной врага поверг и умер сам на нем. (...)
Внезапно шум восстал по воинству везде.
Как туча бурная, ударив от пучины,
Ужасный в воздухе рождает бегом свист,
Ревет и гонит мглу чрез горы и долины,
Возносит от земли до облак легкий лист, –
Так сила Росская, поднявшись из засады,
С внезапным мужеством пустилась против нас;
Дождавшись таковой в беде своей отрады,
Оставше воинство возвысило свой глас.
Во сретенье своим Россияне вскричали,
Великий воспылал в сердцах унывших жар.
Мамаевы полки, увидев, встрепетали,
И ужас к бегствию принудил всех Татар.
Кроме высоких художественных достоинств этих стихов, важна их почти документальная точность: Ломоносов здесь строго следует названным выше средневековым памятникам. Вообще, тема Куликовской битвы и сам образ Димитрия Донского живо волновали ломоносовское воображение. В 1747 году он набросает два стиха, которые, очевидно, должны были стать началом большой поэмы о Димитрии Донском (замысел, оказавшийся не воплощенным не только в творчестве Ломоносова, но и во всей русской поэзии вплоть до появления блоковского цикла
На поле Куликовом
):
Войну воспеть хочу в донских полях кроваву
И князя, что воздвиг попранну нашу славу.
Что же касается
Тамиры и Селима
, то здесь Ломоносов, помимо дорогой для него патриотической идеи, выразил устами героев и другие свои задушевные мысли. Вот, к примеру, его страстная инвектива против алчности и властолюбия, которые, по его глубокому убеждению, всегда были причиною такого ужасного разрушительного и противоестественного явления, как война (монолог Надира,
брата Муметова
):
Несытая алчба имения и власти,
К какой ты крайности род смертных привела?
Которой ты в сердцах не возбудила страсти?
И коего на нас не устремила зла?
С тобою возросли и зависть и коварство;
Твое исчадие – кровавая война!
Которое от ней не стонет государство?
Которая от ней не потряслась страна?
Где были созданы всходящи к небу храмы
И стены – труд веков и многих тысяч пот, –
Там видны лишь одно развалины и ямы,
При коих тучную имеет паству скот. (...)
Лишь только зазвучит ужасна брань трубою,
Мятутся городы, и села, и леса,
Любовнического исполненные вою,
И жалоб на удар жестокого часа.
Что может быть сего несноснее на свете.
Когда двоих любовь и радость сопрягла,
Однако в самом дней младых прекрасном цвете
Густая жадности мрачит их пламень мгла;
Когда родители обманчивой корысти
На жертву отдают и совесть и детей.
О небо, преклонись, вселенную очисти
От пагубы такой, от скверной язвы сей!
Коль дало красоту и младость человеку
И нежны искры в нем любовные зажгло,
Чтоб в радости прожить дражайшую часть веку,
То долго ль на земли сие попустишь зло?
Поэтическое творчество Ломоносова в рассматриваемый период достигает того знаменательного уровня, на котором утверждается внутренняя стилевая завершенность его гения. Завершенность не в смысле прекращения какого бы то ни было развития, а в смысле обретения соразмерности. Россия (ее прошлое, настоящее и будущее, равно исполненные величия), ясное сознание исключительности своего гения (и в связи с этим – энтузиазм ответственности перед грандиозностью задач, которые предстоит выполнить), человеческая натура в разнообразии ее проявлений (от героически высоких, до непритязательно повседневных) – диапазон осмыслений переживаний всего этого, а также стилевая непринужденность и соответственность в их выражении поэтическим словом не могут не вызвать восхищения перед Ломоносовым. Ведь новая русская поэзия только начиналась. Перед поэтами стояла страшной трудности задача – дать словесную форму тому, что еще не обрело своей формы. Старые идеалы рухнули, о новых еще не имели адекватного представления. Создать стиль эпохи мог лишь тот, кто постиг высший смысл происходящего, чей гений воспринимал сиюминутность в большой, национально государственной перспективе.
Ломоносов, как никто, был подготовлен к решению этой литературно общественной задачи, ибо, как никто, всесторонне осмыслял сущность культурных преобразований Петра I. То, что это так, со всей очевидностью подтверждает собрание сочинений, подготовленное им в 1751 году. В отличие от своих современников Ломоносов не просто собрал под одной обложкой произведения, которые показались ему лучше других написанными или более других подходящими для публикации именно в данный момент. Не это здесь главное: Ломоносов делая не сборник, а книгу. Иными словами, такой сборник, который представляет собою единое произведение. Тут не только отбор, но и расположение произведений важно, и Ломоносов проделал всю работу, необходимую для создания именно Книги.
25 января 1751 года он написал, а 9 февраля представил в Канцелярию доношение с просьбой издать его оды и другие произведения:
Намерен я все мои оды и некоторые другие мои сочинения отдать в печать, для того что весьма много охотников, которые их спрашивают. Для того прилагаю при сем оных собрание и Канцелярию Академии наук прошу, чтоб соблаговолено было оные напечатать
.
11 февраля было принято решение о напечатании од и других сочинений Ломоносова отдельной книгой. В июле 1751 года
Собрание разных сочинений в стихах и в прозе Михайла Ломоносова. Книга первая
было отпечатано в количестве 1325 экземпляров (тираж по тем временам просто огромный – другого слова не подберешь).
Ломоносов не только собрал воедино действительно лучшие на ту пору свои сочинения: он еще самым тщательным образом продумал композицию всей книги (которая была воспроизведена и во втором прижизненном собрании ломоносовских произведений).
Стихи были расположены по трем разделам: I. Оды духовные, II. Оды торжественные и похвальные, III. Надписи. Казалось бы: типичный пример расположения по жанровому принципу. Внешне так оно и было. Однако этому внешнему разделению у Ломоносова соответствуют своя, внутренняя иерархия идей и свое, внутреннее их движение, придающее всем стихам, разбитым на три части, характер единого произведения.
Ключевым разделом книги стали
Оды духовные
. Надо думать, не случайно именно о стихотворениях, вошедших в этот раздел, А. С. Пушкин (в целом строго, порою беспощадно, оценивавший ломоносовскую поэзию) писал:
Слог его ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного славянского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему преложения псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности; по ним долго еще должны мы будем изучаться стихотворному языку нашему...
В
Оды духовные
вошли следующие произведения в таком порядке:
преложения
псалмов 1, 14, 26, 34, 70, 143, 145,
Ода, выбранная ил Иова
,
Утреннее размышление о Божием Величестве
,
Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния
. Этот состав и эта последовательность не случайны. Ломоносов не включил сюда перевод 116 го псалма (имеющийся в
Риторике
), а также поместил
Оду, выбранную из Иова
вслед за псалмами (в Библии книга Иова предшествует Псалтири). Если, кроме того, учесть, что псалмы для перевода он выбирал (в отличие от Симеона Полоцкого до него, Тредиаковского и Сумарокова после него, которые переводили Псалтирь целиком), и обратить внимание на характер ломоносовских отступлений от оригинала, то станет очевидной тщательная продуманность и отбора и расположения материала, – иными словами, принципиальная самостоятельность всего раздела
Оды духовные
. Это нечто вроде
пролога на небесах
к земной миссии поэта, просветительской и гражданской, одействотворенной в
Одах торжественных и похвальных
, а так же в
Надписях
. В известном смысле
Оды духовные
– это пушкинский
Пророк
, развернутый на пространстве более чем в 700 строк. Впрочем, не будем забывать о том, что Ломоносов создавал свои произведения за три четверти века до Пушкина...
Сюжет
Од духовных
(вследствие совершенно самостоятельного отбора и расположения стихотворений мы можем говорить здесь именно о сюжете) определяется развитием, точнее, совершенствованием представлений лирического героя Ломоносова о мире и истине, наполняющей смыслом и этот мир, и жизнь самого героя. Проследуем вслед за ним по ступеням совершенствования.
Мир, в котором живет и действует лирический герой, есть мир нравственный:
Блажен, кто к злым в совет не ходит,
Не хочет грешным вслед ступать
И с тем, кто в пагубу приводит,
В согласных мыслях заседать,
Но волю токмо подвергает
Закону Божию во всем
И сердцем оный наблюдает
Во всем течении своем.
Творец присутствует в этом мире как изначальный организующий принцип, объективная нравственная закономерность –
Божий закон
. По отношению к нему люди выступают как
праведные
(законопослушники) и как
грешные
(законоотступники). Лирический герой относит себя, естественно, к первым.
Участники грядущей драмы (Бог, лирический герой, праведные и грешные) как бы замкнуты каждый в своей сфере: грешник грешит, праведник не грешит (
к злым в совет не ходит
и т. д.), Бог не обнаруживает себя в каком нибудь конкретном деянии, лирический герой просто всматривается в этот мир. Присутствующее в мире зло еще не стало фактом его биографии. Отсюда – его внешнее спокойствие.
Но он тяготится своим спокойствием. Он внутренне динамичен. Он склонен торопить события. Он ждет награды за добрые дела уже сейчас. Вот какою видится ему перспектива жизни праведника, и при этом перспектива – ближайшая:
Он узрит следствия поспешны,
В незлобивых своих делах;
Но пагубой смятутся грешны,
Как вихрем восхищенный прах.
Именно в этом месте Ломоносов допускает принципиальное отступление от церковнославянского текста. В Библии первым двум строкам соответствует:
...и вся, елика аще творит, успеет
(то есть: во всяком деле ему будет сопутствовать успех). Как мы помним, еще в 1743 году Ломоносов в работе над переложением 143 го псалма позволил себе отступить от подлинника. Перелагая 1 й псалом в 1751 году, он вновь прибегает к этому уже освоенному приему.
Вообще, приведенная строфа является ключевой как в переложении 1 го псалма, так и во всем разделе
Оды духовные
. Здесь поставлены лицом к лицу две полярные силы нравственного мира: праведные и грешные. Здесь же смутно вырисовывается и такая характерная особенность лирического героя, как исключительность его положения в мире. С одной стороны, он соотнесен с праведниками: ему насущно близка их программа (не ходить в совет к злым, не ступать вслед грешным и пр.), он, как и они, следует
Божию закону
– и уже по этой причине его нельзя соотносить с грешниками. Но, с другой стороны, он не может всецело слиться с праведниками, отождествить себя с ними, ибо их награда – справедливый суд
вышнего творца
в будущем, а он как вполне реальную перспективу допускает возможность
поспешных следствий
в настоящем. Для него остается один выход – обращение к Богу.
Именно с этого обращения и начинается следующее стихотворение цикла (переложение 14 го псалма). На первый взгляд в этом стихотворении не содержится ничего принципиально нового. Действительно, внешне 44 й псалом в переложении Ломоносова представляет собой дальнейшее расширение и разработку в деталях этической платформы праведных, намеченной в предыдущем стихотворении. Но из всех заповедей добродетельному человеку, которые перечислены здесь у Ломоносова, одна нуждается в комментарии. В четвертой строфе поэт пишет, что праведник
