Ломоносов
страница №57
...ованию и созвучию природы. Но даже и этого мало:Согласие всех причин есть самый постоянный закон природы. И уж совсем напоследок:
Все связано единою силою и согласованием природы. Критерий физической истины заключен в том, что Ломоносов называет
гармонией,
согласием,
согласованием,
созвучием,
единодушиемприроды. Истину заключает в себе такое естественнонаучное мировоззрение, которое не искажает этот консенсус, присущий природе. Вот почему в Системе, по настоящему благонадежной,
причины совмещаются и связываются.
Тем же словом
благонадежностьохватывает Ломоносов еще несколько заметок, касающихся того, что можно назвать
внешней структуройего будущего труда.
С самого начала, – пишет он в одной из них, – надо остерегаться ошибок в самых основных положениях, иначе, блуждая по всему физическому учению, мы неизбежно уклонимся далеко в сторону(как видим, Ломоносов вполне воспринял основной методологический завет Декарта точно определять понятия). Далее идет такая заметка:
Почему я захотел назвать это согласием причин. То есть он понимает, что необходимо обосновать столь необычную для физического труда терминологию. Вообще, в этой части заметки являются чем то вроде памятки самому себе как автору.
Что на меня нападали– скорее всего это значит: нападки не поколебали его убеждения в благонадежности теоретических оснований Системы.
Что я не торопился– об этом достаточно было говорено в письмах к Эйлеру, но, очевидно, это надо было упомянуть и в книге. В развитие только что приведенных реплик Ломоносов замечает, что, пока он
не торопился, он, по существу, сам
нападална себя все это время:
Свыше 20 лет я искал на суше и на море веские возражения. И, наконец, последнее подтверждение благонадежности своей позиции:
Я не ищу покровительства какого либо прославленного философа, как обыкновенно делает ученое юношество.
Далее идут две загадочные заметки под заглавием
Польза:
Старики, ставшие пришельцами и отступникамии –
Лекции по ней читать. Впрочем, завершается эта рубрика (тесно связанная с предыдущей) внятными и глубоко верными словами о том, что мысль о пользе
многих отвратит от присягания словами учителя. Действительно, слепое подчинение авторитету ненадежно с научной точки зрения:
Великие гиганты рушатся великим падением и многих стремглав увлекают с собой. (Здесь вновь на память приходит Декарт с его критикой авторитетов, вернее – ломоносовские слова о нем из предисловия к
Волфианской физике).
После этих слов у Ломоносова зачеркнуто целых одиннадцать пунктов, которые, правда, повторяли то, что уже было изложено выше. За исключением, быть может, последнего, где говорится:
Гипотезы в алгебре становятся истинными аксиомами. Различие между измышлениями и гипотезами. Надо думать, что Ломоносов не навсегда вычеркнул этот пункт и должен был к нему вернуться в процессе написания книги: слишком уж важен был он с точки зрения метода. Начиная с
276 заметок по физике и корпускулярной философиивопрос о месте гипотезы в естественнонаучном познании постоянно занимал Ломоносова. В
Системе всей физикибез него было не обойтись. Тем более что в этом пункте намечался спор с Ньютоном и его программным утверждением:
Я не измышляю гипотез.
Завершается ключевая группа заметок к
Системе всей физикивысказываниями, которые свидетельствуют о самой неподдельном волнении Ломоносова, проистекающем от сознания абсолютной новизны своих идей и от убеждения в неизбежности новых нападок на себя. Вот почему он вновь и вновь подчеркивает, что не собирается играть роль амбициозного первооткрывателя, который хочет утереть ученые косы, а только приглашает к совместному поиску истины. Новые идеи требуют нового подхода:
Если кто ищет какого либо трудного разрешения и объяснения того или иного явления, то пусть не осуждает автора за неопределенность и не провозглашает его неспособным к решению, будучи таков сам, но пусть запечатлеет в уме все, что автор и т. д.. Поскольку читатели задуманной книги неизбежно придут в смущение от того, что в ней будет все не похоже на прочитанное ими ранее, Ломоносов вновь обращается к вопросу об авторитетах в науке и философии:
Пусть физик не подчинит свой ум какому либо знаменитому и прославленному своими заслугами автору, из какой либо приверженности или из желания заблуждаться с Платоном, как это в обыкновении у ученого юношества. Мне же, уже старику, не представляется нужным искать покровителя в Платоне или каком либо другом, еще более великом. Я почитаю мужей выдающимися в естественных науках и т. д.
Третья группа заметок под названием
Отделы микрологиипредставляет собою общий набросок собственно физической части будущего труда. Здесь Ломоносов собирался использовать все достигнутое им ранее в области теории упругости воздуха, в химии, в теории света п цвета (пометка;
1. Аэрометрия, 2. Химия. 3. Оптика). Первый отдел
Микрологии(
О строении корпускул и о внутренних движениях тел) посвящался итоговому изложению атомистического учения Ломоносова. Второй отдел (
О частных качествах) должен был вместить в себя основные положения новой
Системы всей физики. Сюда вошли пять заметок из первых двух групп: 1. Частные качества тел
связаны единою силою и согласованностью природы, 2.
Почему я захотел назвать это согласием причин, 3.
Я не ищу покровительства какого либо прославленного мужа, 4.
Согласие всех причин есть самый постоянный закон природы, 5.
Причины совмещаются и связываются. Постоянство, с которым Ломоносов утверждает
согласие всех причин, показывает в нем убежденного противника картезианской системы
случайных причин(интересно, что, выступая здесь против Декарта, Ломоносов следует его же завету со всеми
в правде спорить, не смущаясь никакими авторитетами).
Такова в общих чертах картина замыслов и идей, содержащихся в заметках к
Системе всей физики. Но Ломоносов не был бы Ломоносовым, если бы не завершил их следующим характерным нотабене:
Чтобы показать, что вопреки мнению некоторых бродяг и на севере существуют дарования, которые... и т. д.. Заметки велись в пору наибольшего обострения отношений со Шлецером, и это не могло не отразиться даже в набросках капитального труда по физике.
В целом они показывают, насколько последовательной и органичной была естественнонаучная мысль Ломоносова, Более двадцати лет он, по собственному признанию,
искал на море и на суше веские возраженияисходной идее всего своего научного мировоззрения – идее атомизма. Эти поиски
веских возраженийпривели его к замечательным открытиям в химии, геологии, астрономии, физике. В самом конце творческого пути они заставили его усомниться в том, что законы механики объясняют все, и атомист заговорил о
согласии,
созвучии,
единодушии. Трудно сказать, какие конкретные очертания получили бы мысли, обозначенные в заметках к
Системе всей физики. Но то, что здесь перед нами совершенно новый Ломоносов, поднявшийся на высшую ступень в осмыслении природы, не подлежит никакому сомнению. Точно так же, как и то, что здесь перед нами первое впечатляющее проявление грандиозных потенциальных возможностей молодой русской науки, которая на основе критического усвоения опыта науки мировой (Декарт, Ньютон, Лейбниц) предлагает свою, совершенно оригинальную трактовку природы.
Сегодня мы как то привыкли к тому, что наука воооще наднациональна или вненациональна. Точнее было бы говорить о том, что она всечеловечна, да и то – на уровне конечных результатов. Что же касается самих поисков научной истины, то они всегда ведутся не только на фоне мировой, но и в недрах национальной культуры, породившей того или иного ученого. Академик С. И. Вавилов в одной из своих статей о Ломоносове писал:
Наиболее замечательные и совершеннейшие произведения человеческого духа всегда несут на себе ясный отпечаток творца, а через него – и своеобразные черты народа, страны и эпохи. Это хорошо известно в искусстве. Но такова же и наука, если только обратиться не просто к ее формулам, к ее отвлеченным выводам, а к действительным научным творениям, книгам, мемуарам, дневникам, письмам, определившим продвижение науки..
Никто не сомневается в общем значении Эвклидовой геометрии для всех времен и народов, но вместе с темЭлементыЭвклида, их построение и стиль глубоко национальны, это одно из примечательнейших проявлений духа Древней Греции наряду с трагедиями Софокла и Парфеноном. В таком же смысле национальны физика Ньютона, философия Декарта и наука Ломоносова
Действительно, есть все же безусловная закономерность в том, что экспансивный француз пишет о
вихревойВселенной, практичный англичанин смотрит на нее как на часовой механизм, а русский, со своей поэтически эмоциональной точки зрения, отмечает в ней прежде всего
чудеса согласия,
согласный строй причин, единодушный легион доводов,
самоочевидную и легкую для восприятия простоту. И каждый из них (и Декарт, и Ньютон, и Ломоносов), воплощая собою дух своих народов, по своему осветил истину, которую ищет весь человеческий род.
Надо сказать, что в заметках к
Системе всей физикис точки зрения современного естествоиспытателя должно быть слишком много именно поэтических обертонов. Действительно, здесь тот случай, о котором писал еще II. В. Гоголь:
...чистосердечная сила восторга превратила натуралиста в поэта. Интересно, что через сто лет после смерти Ломоносова его научно философские формулы воскреснут в поэзии Ф. И. Тютчева почти в своем словесном обличье (почти – потому что Ломоносов писал заметки по латыни):
Несокрушимый строй во всем,
Созвучье полное в природе...
А ломоносовское утверждение о том, что
с величественностью природы нисколько не согласуются смутные грезы вымыслов(само по себе достаточно поэтичное), как бы получит дальнейшее художественное развитие в таких гениальных тютчевских стихах:
Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаем
Себя самих лишь грезою природы.
Тот факт, что Тютчев не мог знать заметок к
Системе всей физики(они были впервые опубликованы в 1936 году), лишний раз подчеркивает глубоко поэтический характер естественнонаучной мысли Ломоносова. Такие совпадения многого стоят!
А. С. Пушкин писал, что Н. М. Карамзин был одновременно летописцем и историком. О Ломоносове можно сказать, что он был одновременно натурфилософом и ученым. Для натурфилософии характерно стремление одним грандиозным символом охватить и объяснить всю сложность явлений природы. Ломоносов, будучи основательным и подробным в частностях, как положено настоящему ученому, был вместе с тем во многом нетерпелив в своей устремленности к универсальному объяснению всей причинно следственной связи фактов и явлений, подобно натурфилософу. В заметках к
Системе всей физикион уже продумал художественное оформление титульного листа будущей книги:
В картуше под титулом представить натуру, стоящую главою выше облак, звездами и планетами украшенную, покрытую облачною фатою, в иных местах открытую около ног. Купидоны: иной смотрит в микроскоп, иной с циркулом и с цифирною доскою, иной на голову из трубы смотрит, иной в иготь22 принимает падающие из рога вещи и текущее из сосцов ее молоко. Все обще сносят на одну таблицу и пишут ее. Надпись: Congruunt universa.23
3
Мысль о том, что России суждено сказать новое слово Б европейской культуре и что слово это должно стать согласующим, объединяющим, примиряющим, пронизывает одно из последних стихотворных произведений Ломоносова – то самое, которое он читал наследнику Павлу Петровичу 9 ноября 1764 года, –
Разговор с Анакреоном. Его по праву следует назвать ломоносовским художественно философским завещанием.
...Обычно
Разговор с Анакреономрассматривают как выражение стоического гражданского идеала Ломоносова, поэтический манифест, призывающий художников слова к воспеванию геройских дел. В подтверждение такого толкования приводят чаще всего четыре строчки, ставшие хрестоматийными:
Хоть нежности сердечной
В любви я ре лишен,
Героев славой вечной
Я больше восхищен.
Разъясняя смысл этих стихов, упирают на то, что Ломоносов здесь приносит личное в жертву общественному, хотя, если присмотреться повнимательнее, никакой
жертвытут, в сущности, нет. Просто Ломоносов больше восхищен героями, и это его личная точка зрения.
Однако не будем торопиться...
Разговор с Анакреоном– самое глубокое и, пожалуй, еще не оцененное по достоинству произведение Ломоносова. То, что здесь будет сказано, – только попытка взглянуть на него с иной точки. Попробуем разобраться не спеша.
Разговорсостоит из четырех стихотворений, приписывавшихся древнегреческому поэту Анакреону, в переложении Ломоносова и четырех ломоносовских ответов на каждое из этих стихотворений.
Творчество Анакреона (или Анакреонта) и его многочисленных подражателей (так называемая анакреонтика) составляет одну из показательных черт европейской поэзии – древней и новой. Для того типа сознания, который воплощает в себе анакреонтика, характерно воспевание живых, пусть даже и минутных, удовольствий (вино, любовь, природа), упоение настоящей
частичкой бытия, абсолютное безразличие ко всему, что выходит за рамки чувственного наслаждения миром. Анакреонт исторический был предельно последователен в этом своем гедонизме: как говорит легенда, он умер, подавившись виноградной косточкой.
Анакреону Ломоносов поочередно противопоставляет стоического философа Сенеку Младшего и римского республиканца Катона, который боролся против деспотических притязаний Юлия Цезаря и закололся кинжалом, узнав, что противник победил и дело всей его жизни рухнуло.
В четвертой паре стихотворений Анакреон просит знаменитого родосского живописца (считают, что Апеллеса) сделать портрет его возлюбленной, а Ломоносов, в свою очередь, обращается к российскому художнику, искуснейшему в своей стране (предполагают, что он имел в виду Ф. С. Рокотова) с аналогичной просьбой. Разница только в том, что ломоносовская
возлюбленная– это не женщина любовница, а
великая Мать. Россия.
Основное внимание исследователи, как правило, сосредоточивают на цитированных выше строчках, справедливо усматривая в них существо идеологических расхождений между Анакреоном и Ломоносовым. Но выводы, как было отмечено, зачастую слишком прямолинейны и отражают действительное соотношение вещей лишь приблизительно. Особенно это ощущается в истолковании того места
Разговора, где Ломоносов дает сравнительную характеристику Анакреона и Катона:
Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок.
Катон старался ввесть в республику порядок,
Ты век в забавах жил и взял свое с собой,
Его угрюмством в Рим не возвращен покой;
Ты жизнь употреблял как временну утеху,
Он жизнь пренебрегал к республики успеху;
Зерном твой отнял дух приятный виноград,
Ножем он сам себе был смертный супостат;
Беззлобна роскошь в том была тебе причина,
Упрямка славная была ему судьбина;
Несходства чудны вдруг и сходства понял я.
Умнее кто из вас, другой будь в том судья.
Вот несколько наиболее характерных высказываний биографов и комментаторов по поводу этих строчек, важнейших во всем
Разговоре.
Ломоносов не знает, кто из них прав... В своей жизни и в поэтическом творчестве Ломоносов шел за Катоном и подавлял в себе все, что не считал общественно важным(Д. К. Мотольская).
Конец стихотворения часто вводит в заблуждение читателей и даже исследователей: Ломоносов не ставит тут вопрос, кто благороднее из этих двух античных деятелей пли кто из них больше заслуживает уважения; этот вопрос для Ломоносова решен, и конечно, в пользу симпатичного ему Катона. Но от решения вопроса о том, кто житейски благоразумнее, практичнее, Ломоносов отказывается...(П. Н. Бер ков).
...Ломоносов противопоставляет общественному индифферентизму Анакреона... суровый классический образ древнеримского героя – республиканца Катона...(Д. Д. Благой).
Ломоносов, правда, указывает, что и путь Катона не привел к цели... В конце он даже отказывается быть судьей в том, кто из них двухумнеепровел свою жизнь. Однако несомненно, что образ Катона вызывал его большее сочувствие. Недаром он определяет его характер тем же словомупрямка, т. е. твердость духа, благородная патриотическая настойчивость, которое... он применял и к самому себе
Сам Ломоносов и по своим склонностям и по своей жизненной практике принадлежал, как известно, к тем, кто(Т. А. Красоткина и Г. П. Блок).жизнь пренебрегал к республики успеху, и был очень далек от тех, ктожизнь употреблял как временну утеху, но в данном произведении он заявляет, что не берется решать, какая из этих двух моральных позиций умнее
Во всех этих высказываниях, несмотря на их основательное подкрепление цитатами из Ломоносова, упускается из виду один важнейший момент в тексте
Разговора:
Несходства чудны вдруг и сходства понял я...
Исследовательская мысль отталкивается прежде всего от принципиальных, антагонистических
несходствмежду Анакреоном и Катоном. Получается, что в стихотворении существуют только две жизненные философии, два нравственных подхода к миру. Третьего не дано.
И вот тут литературоведы, по сути дела, заставляют Ломоносова выбирать между Анакреоном и Катоном, между практическим эпикурейством и аскетизмом. Подчеркнем: сам Ломоносов не стоит перед выбором – он уже понял про Анакреона и Катона что то такое, что устраняет для него самый вопрос о выборе. И не потому только, что он предпочел кого то из двух... Однако для исследователей вопрос остается, и, поскольку Катон как личность все таки вызывает больше симпатий, нежели похотливый старичок Анакреон, принимается без доказательств, что Ломоносов целиком на его стороне. И тут уже грань между позицией Ломоносова и той жизненной программой, которую представляет Катон, стирается как бы сама собою. И появляется, вопреки всему/ что известно о Ломоносове, образ человека, который
шел за Катопом и подавлял в себе все, что не считал общественно важным; Ломоносов – республиканец, который по своей жизненной практике принадлежал,
как известно(?), к тем, кто
жизнь пренебрегал к республики успеху(???).
Но отчего же тогда Ломоносов, если Катон ему ближе, отказывается принять чью либо сторону в споре республиканца с Анакреоном? Ведь это
отказывается, или
не знает, или
не берется решить, может свидетельствовать только о двух вещах: либо о нравственной непоследовательности Ломоносова (что абсурдно), либо о профессиональной слабости всего произведения, о неумении Ломоносова поэта художественными средствами выбраться из созданной им самим ситуации (что не менее абсурдно).
Однако все, о чем здесь сейчас говорится, не имеет к Ломоносову ровно никакого отношения. Он не
подавлялв себе ничего из того, что не являлось
общественно важным– ибо ничего такого, что следовало бы
подавить, он в себе не ощущал. Ломоносов как поэт и человек интересен именно глубоким и ясным пониманием высокой национально государственной ценности своей личности. Он все считал в себе
общественно важными имел на это право. По своим же социально политическим убеждениям он был не республиканцем аристократического толка, а сторонником просвещенного абсолютизма, в основе которого лежат народные
царистские иллюзии.
И наконец, последнее: знает все же или не знает Ломоносов, кто
умнее? Безусловно, знает и не отказывается отвечать. Больше того: он уже, по сути дела, ответил на этот вопрос в приведенном отрывке. Умнее – он, Ломоносов. Что же касается Анакреона и Катона, то из них, с точки зрения Ломоносова, не умен ни тот, ни другой...
Разговор с Анакреономможно понять лишь в контексте общих представлений Ломоносова об истине, о нравственной свободе, суть которых сводится к тому, что перед ним никогда не вставал вопрос о непримиримости частного и общего, личного и коллективного. Постоянная способность к слиянию с целым, органическое ощущение (и понимание) своего глубокого, коренного родства с миром, – которое и есть самая полная истина, какая только может быть в поэзии – все это уже было философским
активомЛомоносова задолго до написания
Разговора с Анакреоном. И это необходимо учесть, приступая к его разбору.
Почти шестьдесят лет назад историком (не филологом!) Н. Д. Чечулиным была высказана одна проницательная мысль по интересующему нас поводу. Вот что писал ученый:
Беседы с Анакреоном представляют поэтическую шутку, по остроумию исключительную во всей допушкинской поэзии: тонкость и изящество шутки – это позже других созревающий плод умственного развития. Звучит несколько парадоксально, отчасти даже несерьезно (особенно если иметь в виду всю серьезность поднимаемых в
Разговорепроблем), но по существу – глубоко и решительно верно. Веселая ирония по отношению к Анакреону (и Катону!) многое ставит на свои места. Она была бы невозможна, если б Ломоносов не имел своего собственного ответа на поставленные им вопросы.
Нельзя забывать и еще об одном – о жанре.
Разговор с Анакреоном– не ода, где возможны прямые уроки читателю и гражданская проповедь, не сатира, где необходимы обличение и некоторые практические рекомендации. Это именно
разговор,
беседа,
диалогв духе античных диалогов, вышучивающий вдобавок всевозможные
разговоры в царстве мертвых, которые появлялись на страницах тогдашних журналов.
Давно отмечено, что отбор анакреонтических од для
Разговора, сделанный Ломоносовым, отличается основательной продуманностью. Здесь тот случай, когда уже в самом отборе – концепция.
Над Анакреоном и анакреонтикой Ломоносов размышлял давно и углубленно. Как мы помним, он еще в Марбурге купил книжку стихов Анакреона и тогда же перевел одно его стихотворение, которое в переработанном виде открывает
Разговор. Он собирал переводы из Анакреона и его подражателей на немецкий, французский, английский языки и прекрасно был знаком с русской
легкой поэзией(стихи из
Езды в остров ЛюбвиТредиаковского, Сумарокова и других поэтов). Существует мнение, что и сам Ломоносов когда то написал любовную песенку в анакреонтическом духе
Молчите, струйки чисты....
Что из этого следует? Во первых, то, что Ломоносов старался проследить от истоков долгое развитие в европейской литературе того философско психологического типа, который так полно (и симпатично) выразился в анакреонтике и оказался на редкость жизнеспособным; а во вторых, то, что и в Ломоносове, в его собственном восприятии жизни, было нечто толкавшее его к Анакреону. И вот в
Разговореон подводит некоторые важнейшие итоги своего отношения к означенному типу жизнепонимания.