Жанр: Боевик
Не дразните бультерьера
...я поднялся с узкого диванчика,
похромал к зеркалу, что висело в уголке гостиной. Кабы я был Елизаветой, ни в жисть
бы не повесил у себя в гостиной зеркало в рост, дабы лишний раз в нем не мелькать.
Впрочем, квартиру невесты обустраивали дизайнеры, и, возможно, она простонапросто
постеснялась попросить спецов по интерьерам обойтись без зеркал. Хотя нет,
вряд ли постеснялась, она не из стеснительных, скорее всего, ей по барабану
отражения в зеркалах и то, что она подчеркнуто не обращает внимания на свою
отталкивающую внешность, вернее всего, не поза, а кредо.
Она не обращает, а я обращаю, я вынужден, я художник. Из Зазеркалья на меня
глядел господин средних лет в темно-темно-синем элегантном костюме, при галстукебабочке,
с тростью, наперекор фамилии с бородкой клинышком, с тоненькой ниточкой
усов, короткой стрижкой "ежиком" и с черной блестящей перчаткой-протезом.
Господин в зеркале здорово изменился по сравнению с гражданином, выигравшим
миллион в телеигре. Нечто среднее между этим господином и тем гражданином
присутствовало на открытии персональной художественной выставки, трансформация
Золушки проистекала постепенно, и вот она завершена. Хорош господин Безбородько
Владимир Иванович, хорош, гусь, невольник и баловень Судьбы, еще недавно жалкий
инвалид и провинциал, марающий холсты, а ныне всеми признанный гений палитры и
удачливый альфонс с Большим будущим с большой буквы.
Я почувствовал, как распахнулась дверь за спиной, оглянулся - на пороге
гостиной стояла моя невеста.
Елизавету Константиновну нарядили в бледно-розовое платье. Злые языки
пренепременно отметят сочетание моих сине-голубых тонов и ее бледно-розовых, мол,
гей и лесби женятся, или еще грубее - пидор и ковырялка точнее - шикарный пидор
и аскетичная ковырялочка. Платьице у нее скромненькое, обуженная юбка ниже
колена, блузка-жакет, перекрась платье из розового в черный, и можно идти на
похороны.
- Долго же ты прихорашивалась, дорогая, - я вскинул руку, посмотрел на
циферблат стильных мужских часов престижной модели. - Мы не опоздаем?
- Успеем, - она глянула мельком на свои часики, на уродливый, но точный
хронометр марки "Победа". - Машины ждут, пойдем вниз.
Как сумел быстро, я похромал к невесте, взял ее под руку калечной лапой, шепнул
на ушко:
- Улыбнись, дарлинг. Ты должна выглядеть счастливой.
Она метнула на меня едкий взгляд медузы Горгоны и улыбнулась, как медуза.
Обычно бледная бородавка на ее пергаментной щеке покраснела, она волновалась. Еще
бы! Впервые, ха, замуж идет.
Под ручку мы вышли из гостиной. Пара уродов. Я - элегантный калека и она -
мымра с грубым лицом в нежно-розовом строгом платье. За дверями гостиной нас
встретили аплодисменты.
- Прекрасно выглядите вместе! - рукоплескал и талантливо лицемерил
свидетель скорого бракосочетания с моей стороны, журналист-проныра, упомянутый
выше.
- Владимир, вы обаяшка! - аплодировала свидетельница невесты, толстуха с
жизнерадостным рылом и замысловатой прической. - Лизонька, ты сама юность!
Хвала Будде, обошлось без обрядов похищения и выкупа невесты и без прочих
условностей. Врачующиеся, свидетели, мои новые и ее старые знакомые гурьбой
выкатились к лифтам, заранее застопоренным, в три заезда все спустились вниз, на
выходе из парадного выпили шампанского "Мадам Клико", расселись по лимузинам.
Впереди ехал милицейский "мерс" с мигалкой. Примчались к Дворцу бракосочетания
за минуты, но долго парковались, ибо возле дворца нас ожидали представители
чиновничьего сословия, решившие лично присутствовать во время нашего акта
сочетания браком. Все чиновники прибыли, естественно, на авто, и иномарки
буквально запрудили подъезд к дворцовому крыльцу.
Других пар, кроме нашей уродливой, сегодня в загсе больше не было. Акт
изменения гражданского состояния длился долго и муторно, еще больше длилось
последующее фотографирование с гостями, скороспелые тосты и первые, робкие
возгласы: "Горько". Пришлось целовать ее вытянутые трубочкой, плотно сжатые губы.
Чмокнул неве... то есть теперь уже жену и подумал: возможно, лобызания ей еще
противнее, чем мне, но ради ребенка, ради того, чтоб убрать сына из-под удара, она
старается.
Из загса-дворца, поехали венчаться. Возле арендованного храма нас поджидали
представители тех гостей, которые, к величайшему их сожалению, не имеют
свободного времени в сей, безусловно, знаменательный день. Иначе говоря - холуи
Больших людей. Очень Больших и не очень, но тоже не маленьких, выстроились за
калиткой храмовой ограды в очередь, каждый с шикарным букетом и деланой, слегка
виноватой улыбкой. В порядке очередности холуи вручали цветы невесте, произносили
пару слов и спешили к крутым тачкам. Холуйскую очередь они покидали, силясь не
морщиться от досады, ибо досадовать было на что - их тачки кавалькада авто нашего
эскорта надежно застопорила на парковке подле культового сооружения, не
рассчитанной на такое значительное количество транспортных средств.
Последним в очереди холуев томился Валентин Герасимов с розами.
- Арсений Игоревич просил передать самые теплые поздравления, - Герасимов
вручил цветы Елизавете Безбородько. Для пущей достоверности нашей любви при
заключении акта о гражданском состоянии женщина заявила, что берет фамилию
мужа.
- Спасибо, - Елизавета ставшим привычным жестом взяла букет и передала
свидетелю, а тот передал цветы дальше, назад, по цепочке. - Арсений Игоревич
приедет вечером к нам домой на дружеский ужин в тесном кругу?
- Он искренне жалеет, но не сможет, - шаблонно ответил Герасимов на
дежурный вопрос. Улыбнулся гигант при этом жутко смешно, неприспособлено его
мужественное, грубо срубленное чело для улыбок.
- Жаль, - расшаркался я. - Доводилось слышать об Арсении Игоревиче много
хорошего, жаль, никак не удается с ним познакомиться.
Виновато пожимая могучими плечами, дескать, жалко, конечно, но такова деловая
генеральская се ля ви, ни минуты, мол, нету для приятных знакомств, Герасимов
сместился с нашего венчального пути.
Из дверей церкви вышел батюшка. Толпа за нашими спинами начала мелко
креститься. Эх, хорошо быть попом в современной России - бандиты тебе в обмен за
отпущение смертных грехов бабки несут, чиновники тебе кланяются, и ни один Балда
не посмеет щелкнуть по толоконному лбу.
Обвенчали нас в ускоренном темпе, ибо во время церемонии кто-то из гостей
постоянно чихал, не иначе по вине аллергии на ладан. Из душного храма гости
выходили чинно и одновременно быстро. Чиновники и примкнувшие к ним граждане
умели покидать помещения не мешкая, но с достоинством. Редкое умение, между
прочим.
Вышли, и я, внешне оставаясь прежним, внутренне сосредоточился. Мне надо
было засечь автомобиль с Герасимовым за рулем. Ага, во-он, серый "Вольво"
загородил выезд черной машине с проблесковым маячком и тонированными стеклами.
Отменно тонированы стекла, но боковое стекло дверцы водителя опущено, и нарушу
торчит локоть. По размеру и цвету одежды идентифицирую локоть как часть могучего,
хорошо одетого тела Герасимова. Напрягаю зрение, вроде щурюсь на солнце, и вижу
первую букву и первые цифры номера, интересующего меня авто. Теперь я знаю не
только, по какому из подмосковных шоссе Герасимов возит на работу в столицу
хозяина Арсения, но и почти знаю номер машины. Короче, теперь, ежели я окажусь в
нужном месте в нужное время, то генеральский автомобиль засеку с вероятностью 99,9
процента.
Пополнив кладовую памяти, я расслабился, и изображать счастливого идиота сразу
стало гораздо легче. Расселись по моторизованным экипажам, кавалькада с
новобрачными во главе не спеша двинулась к ресторации. До вечера еще далеко, и в
ресторане запланирован не Ужин, а праздничный. Обед, то есть мероприятия
кардинально разные. На Обедах пьют меньше и не танцуют. Однако по моей
инициативе в протокол внесены некоторые изменения - после двух часов приема
пищи под аккомпанемент редкого звона бокалов в зале появятся музыканты и
желающие смогут потанцевать, возникнет возможность тяпнуть лишнюю рюмашку
сверх положенного.
Ресторан для торжественного приема пищи мы с Лизонькой выбрали
скромненький, но, само собой, в Центре, в тихом Центре Третьего Рима, столицы
Новой России. Гости вольготно устроились в консервативно оформленном, без всяких
новомодных наворотов, зале, пожилой конферансье, народный артист СССР,
старательно и деликатно вел Обед, новобрачным вручали подарки, официанты меняли
блюда, плескались в хрустале благородные вина, а я страдал.
Мне захотелось опорожнить мочевой пузырь еще после первого тоста за
президента страны, который все пили стоя и до дна. После тоста за мой талант
художника который мне также пришлось выпить, поднявшись с мягкого стула, хотение
превратилось в острую необходимость. Но, черт возьми, и жена, и гости, и свидетели,
все, кроме тамады-конферансье и официантов, все поголовно за столом, ни один
человек не пытался покинуть застолье, тем более нельзя было делать этого мне,
сидящему во главе. И я терпел. О великий Будда, как же я мучился! Никакая йога,
никакие экстрасенсорные способности не спасут вас от резей внизу живота, ежели
мочевой пузырь переполнен и природа настоятельно требует его опорожнения. Блин,
перебрал я с шампанским в загсе, вот, блин, незадача...
Спас меня тамада. Пожилой народный артист, вероятно, заметил, как
неестественно прямо я сижу, как сдвинуты колени, как натужно улыбаюсь, он понял,
чего, вернее - куда мне надо, и объявил перекур. Нет, конечно, не столь грубо, не по
армейскому образцу: "Пять минут на то, чтобы перекурить и оправиться". Он изрек
некое изящество в стихах, весьма замысловатое, однако очевидное по смыслу, и
задвигались стулья, заскрипел паркет, начали рыться в сумочках, вставая, дамы,
господа доставали на ходу портсигары и зажигалки. Я выждал ровно тридцать
вежливых секунд с начала общей ленивой суеты и взялся за трость. Извинился перед
новобрачной и пошел "оправляться".
Пока я ковылял, отбивая тросточкой нервную дробь сначала по паркету банкетного
зала, а потом по лестнице в подвальный этаж, мужской сортир рядом с курительной
комнатой опустел, лишь толстый милицейский полковник, тот, что обеспечивал
беспрепятственное движение свадебного кортежа, кряхтя, застегивал ширинку под
бурдюком живота, отступив на шаг от писсуара.
- Все в норме, Владимир Иваныч, - сообщил полковник, воюя с последней
пуговицей под пряжкой ремня.
"О чем это он? - подумал я, вежливо улыбаясь, ковыляя к дверце одной из
кабинок. - О том, что нормально пописал?"
- Все под контролем, Владимир Иваныч. - Полковник победил-таки строптивую
пуговицу. - Трое сотрудников дежурят у входа, а то, знаете, как иногда бывает -
уважаемые люди культурно отдыхают, и вдруг вломится какой выпивший негодяй и
попортит людям настроение.
- Спасибо за охрану от негодяев, - поблагодарил я, пристраивая тросточку под
мышкой и потянувшись освободившейся рукой к дверной ручке туалетной кабинки.
Взяться за вожделенную дверную ручку я не успел, ибо неожиданно распахнулась
дверца соседней кабинки, и оттуда в помещение с писсуарами ворвались трое в серых
комбинезонах и противогазных масках. Мешковатые комбинезоны подпоясаны
ремнями. У каждого на ремне кобура и нож в ножнах. У каждого на бедре подсумок
для противогаза.
Первый подскочил ко мне, подскакивая, ударил. Сволочь, в низ живота бил, где и
без его удара давно и нудно болел распухший мочевой пузырь.
Второй кинулся к полковнику, краем глаза я заметил, как второй отправляет
милиционера в нокаут отменно поставленным апперкотом и ловко подхватывает
нокаутированного толстяка, не давая ему упасть с грохотом.
Третий по-кошачьи бесшумно побежал к дверям сортира, ясен пень, чтоб их
закрыть, благо задвижка имелась.
Первый зажал мне, согнувшемуся пополам, рот ладошкой в серой шерстяной
перчатке. Его другая ладонь легла на предплечье моей левой, здоровой руки, умело
надавила, пальцы поймали рукав моего свадебного пиджака, и спустя мгновение
первый заломил мне руку за спину.
Упала тросточка, покатилась и замерла параллельно с нокаутированным
милицейским полковником. Минуты две как минимум полкан в нокауте пролежит.
Нет, не две минуты, а гораздо дольше - возвращаясь от запертой двери, третий
налетчик добавил полковнику тупым носком тяжелого ботинка по башке, по так
называемому "заушному бугру", и лишил несчастного толстяка остатков сознания.
Третий работал со свидетелем, а второй в это время помогал первому. Второй
заломил мою правую, калечную руку, и они вместе с первым поволокли меня в
открытую кабинку.
В стене над унитазом зияла дыра. Вблизи дыры пахло сыростью и каменной
пылью. Очевидно, доламывали стенку совсем недавно, начали ломать, когда в
банкетном зале выпивали за здоровье моего тезки, президента, закончили, когда
воздавали алкогольную здравицу моему художественному таланту. Доламывали стенку
недавно, а кирпичики с другой стороны измельчали, скорее всего, накануне ночью.
Сортир расположен в подвале, ночные ресторанные сторожа, наверное, пользуются
другими удобствами, для администрации, поближе к уличным дверям. Дом старый,
капитальный, стены и перекрытия толстые, звукоизоляция завидная, сторожаохранники,
разумеется, ни фига не слышали. А если в была угроза, что они услышат
шум из подвальных помещений, то, конечно же, налетчики отказались бы от задумки
похищать меня в уборной.
"А если бы я вообще не спустился в сортир?" - подумалось в тот момент, когда к
первым двум похитителям, осуществлявшим мое силовое конвоирование,
присоединился третий.
Они рисковали, конечно, просидеть без толку в запертой кабинке и оставить
понапрасну след для Арсения Игоревича, но в их деле без риска не обойтись.
"А если бы я вошел в сортир, когда там испражнялось штук пять-шесть мужиков?
Они бы, рисковые парни, что? Действовали по формуле "мочить всех в сортире" да?.."
- думал я, с трудом дыша носом, переваливаясь с посторонней помощью через край
дыры.
Не-а! Никого бы они не стали мочить! Парни в противогазах, а значит, припасен у
них, к примеру, слезоточивый газ в соответствующих емкостях. Будь в уборной много
народа в момент моего здесь появления, они бы всех нейтрализовали газом.
Двое поволокли меня по узкому тоннелю. Третий отстал. Смею предположить -
третий установит мину с часовым механизмом, и она вскроет минут этак через десятьпятнадцать
емкости с газом, а заодно обрушит тоннель, по которому меня уводят в
глубь подземной Москвы. Вонять от завала будет ой как неприятно.
"Дипломат" с драгоценной картиной у Капустина забрали из-под земли, и меня
похитили, выражаясь образно, гномы. Тенденция, как говорится, налицо.
На лице, на губах у меня шерстяная перчатка, под ногами хлюпает, перед глазами
тьма кромешная. Похитители прекрасно ориентируются вслепую. Впрочем, пока нет
нужды ориентироваться - тоннель прямой, как проспект.
Я изо всех сил старался делать больной ногой более широкий шаг, чем здоровой, я
шел на скорости, максимальной для моих инвалидных возможностей, и очень боялся
споткнуться - по бокам конвоиры выкручивают руки, споткнусь, повисну на
неестественно согнутых суставах, и они, суставы, могут не выдержать.
Вообще-то, я умею ходить еще быстрее, но ведь я инвалид, помните? А у инвалида
вышеупомянутые возможности ДОЛЖНЫ быть ограничены, и я их сознательно
ограничивал.
Я старался не спотыкаться и думал о том, что о местах свадебных торжеств знало
слишком много народа: кто из этого числа связан с похитителями - вопрос
вопросович вопросов, и вряд ли Арсений Игоревич найдет ответ на вопрос в кубе, ой,
вряд ли...
Вспыхнул свет сзади. Фонарик включил налетчик под номером три. Наконец-то я
получил возможность рассмотреть подземелье. И ничего неожиданного не увидел. Все
в точности, как рисовало воображение - широкий, по подземным меркам, тоннель,
четверо по нему легко пройдут плечом к плечу, вдоль стен трубы и кабель, под
потолком тоже кабель и конусы жестяных плафонов через каждые пять-шесть метров,
лампочки под плафонами, разумеется, не горят.
"Чпок" - странный звук сзади. Что бы это могло быть, чего это чпокнуло?.. Ага,
сообразил - это номер третий снял противогаз. Слышу, как шуршит противогазный
подсумок.
"Чпок, чпок" - чпокнуло два раза слева и справа, сняли маски мои конвоиры.
Закатываю глаза, вижу бледное пятно в темноте, вижу лицо левого конвоира,
чувствую, как он свободной от конвоирования рукой прячет маску в подсумок у бедра.
Под масками противогазов нету других масок, и мне сей фактик ой как не
понравился. Помнится, племяннику Капустина похитители лиц не показывали, а мне,
значит, покажут. И какой же отсюда вывод? Однозначный! Заложнику заранее вынесен
смертный приговор. Почему?
Блин! Как же я раньше не сообразил?! Ни я, ни Арсений Игоревич не сообразили,
блин!.. Почему похитители заранее решили меня кончать - детский вопрос, ответ на
который, как говорится, лежит на поверхности. Точнее - ответ висел в галерее
"Дали". Я, согласно легенде, ХУДОЖНИК, и пусть я, согласно той же легенде, став
инвалидом, малюю абстракции, все равно глаза художника видят и запоминают
больше, чем зрительные органы обычного человека. Я - живой фотоаппарат, я
слишком опасен для похитителей, и в натуре обменять меня на что-то ценное - себе
дороже обойдется. Арсений Игоревич, конечно, тоже заранее меня списал, но не
думаю, чтобы генерал специально сочинил для агента камикадзе легенду, которая
сведет живца в могилу гораздо раньше запрограммированного срока. Лопухнулся
генерал, и я опростоволосился, не подумал об очевидном... Впрочем, вру! Помните, в
судьбоносный вечер, выслушав Арсения Игоревича, я нечто подобное кумекал на
предмет моментальной кончины "живца"...
Развилка, точнее - ответвление слева. Из узкого, уже, чем основной, тоннельчика
по левую руку воняет гнилью. На развилке нас ждут еще трое архаровцев в
комбинезонах, без масок и с автоматами. Пойдут с нами? Нет, перекинулись парой
слов с моими похитителями типа:
"Нормально?" - "Порядок!" - "Отлично". - "Пока". - и остались у развилки.
Все ясно - группа прикрытия и отвлечения. Эти ребята пропустят нас и наследят у
развилки, уведут следопытов Арсения Игоревича влево.
Идем дальше, считаю шаги: один... двадцать... пятьдесят... Поворот. Тоннель
сворачивает, сворачиваем и мы. Еще десяток шагов - и останавливаемся.
Впереди справа железная дверь в стене тоннеля. Трубы и кабели огибают дверь,
висят над ней карнизом. Сворачиваем к двери. Моя голова бьется о металл дверной
панели, скрипят натужно петли, дверь открывается.
Конвоиры открыли дверь моей головой не потому, что они садисты. Они
долбанули меня лбом об железо, и под черепом сразу зашумело, в глазах поплыло.
Классический нокдаун - временная потеря ориентации в пространстве, легкая
тошнота, слабость. Я, калека, и без того не способен, по мнению похитителей, оказать
какое-либо вразумительное сопротивление, а с ушибом головы я вообще безопаснее
младенца.
Откуда ни возьмись, появилась веревка. Петля захлестнула шею, да так туго, что
пальцы единственной пятерни невольно, сами собой, влезли между веревочной петлей
и горлом, как сумели, ослабили удавку. Помнится, похожим образом урка Гоголь
душил лоха из иномарки.
- Будь послушным, Бобик, - сказал похититель-налетчик, которому я присвоил
номер первый.
- Тебя, собаку, на веревочке поведут, а ты, Бобик, не дергайся, задушим, -
объяснил третий.
- От кого мочой воняет, мужики? - спросил второй.
- Бобик обоссался, - панибратски хлопнул меня по спине первый. - Не ссы,
пудель-мудель, еще поживешь.
- Граблю от шеи убери, собака декоративная, - третий шлепнул меня по
здоровой руке. - По лестнице придется спускаться, сможешь? Спрашиваю еще раз:
сможешь, однорукий, по лестнице спуститься?
- Смогу, - прошептал я.
- Не слышу, громче!
- Смогу, только не убивайте.
- Правильный ответ, и просьба правильная, - похвалил второй.
- Будешь себя правильно вести, тебе зачтется. Ползешь сразу за мной, мудель. Не
падай.
Лестница за железной дверью - дверь, ржавые скобы с перекладинами - вела
еще глубже вниз. Номер второй спустился за секунды, я же лез дольше. Хромому
калеке с протезом вместо кисти правой руки негоже изображать из себя обезьяну, а то,
не ровен час, плохие парни начнут сомневаться в безобидности убогого.
Я спустился кое-как, цепляясь за перекладины кистью левой и локтем правой руки,
долго шаря больной ногой в поисках опоры, а второй номер у подножия лестницы
нетерпеливо дергал за веревочный поводок, и петля у меня на шее то и дело царапала
кожу.
Спустился, охнул, ойкнул, второй потянул за веревочку, оттащил меня подальше от
лестницы. Подождал, пока спустятся номер первый и третий, пошли строем.
Пока спускались братцы-разбойники, номер второй достал из-за пазухи фонарь, и
теперь путь освещало два луча, спереди и сзади. Путь пролегал по сухой, теплой трубе
офигительного диаметра. По крайней мере, горбатый "Запорожец" точно смог бы здесь
проехать, а мотоцикл с люлькой тем более. Я гадал, кто и зачем проложил в недрах
столь выдающийся трубопровод, а мой поводырь номер два тем временем считал вслух
люки под ногами.
Круглые, слегка вогнутые вовнутрь люки, прикрученные коричневыми от
ржавчины болтами, попадались через каждые пять-семь метров. Впередсмотрящий
досчитал до двадцати четырех, и группу обогнал замыкающий, поспешил к двадцать
пятому люку.
Крепежные болты двадцать пятого люка оказались фальшивыми, крышка спокойно
снялась, и снова пришлось лезть по лесенке вниз.
Слезли. Перпендикулярно трубе уходила в неведомую даль шахта, типа тех, что
показывают в фильмах про добытчиков угля. Непонятная геологическая порода и
справа, и слева, и под ногами, и за макушку цепляется, сгнившие деревянные опоры
жмутся к бокам лаза, пахнут могилой.
Пошли прочь от лесенки к люку с фальшивыми болтами, шли пригибаясь, петляя
меж прогнившего дерева опор, шли, как шахтеры в забой.
Шахта вывела к подземной реке. Да-да, к самой настоящей подземной реке в
естественной природной пещере. Где-то там, наверху, шумит Москва, а здесь дикость
первого дня творения. Даже нечто похожее на сталактиты и сталагмиты возле черной
воды, около пещерных стен.
У последнего, совершенно сгнившего столбика опоры похитителей и меня,
похищенного, ожидали две резиновые надутые лодки и рюкзак. По тому, как номера
второй и третий осматривали овалы лодок, как номер первый придирчиво разглядывал
узелки на горловине рюкзака, я догадался, что все трое шли к подвалам ресторана
другой подземной дорогой. И обувь у них сухая, а вот номер третий намочил подошвы,
спуская лодку на воду, и на серых комбинезонах не было черной пыли, а после
прохода через шахту появилась.
Лодки и рюкзак налетчики припасли накануне акции, рискнули. Интересно, что бы
они сейчас делали, если бы припасенные плавсредства сперли диггеры? А впрочем,
памятуя случай с Капустиным и присовокупив происходящее со мной, можно сделать
однозначный вывод - налетчики, они же похитители, знакомы с андеграундом не
понаслышке, и вероятность пересечения с диггерами, очевидно, близка к нулю.
Близка, но не равна. Первый достал фонарик, придирчиво исследовал с его
помощью рюкзак.
- Чего ты возишься? - окликнул первого третий.
- Узел подозрительный, чужой. Не я вязал узел.
- Я! Я его вязал. Разгружались, вспомни, я тротил пер, твои узлы ослабли, и я
поверх...
- Хорош лясы точить! - перебил второй и дернул за веревку, славил мне шею. -
В лодку, Бобик! Давай-давай, хромой, со мной в одной лодке поедешь, художник от
слова "худо".
Промочив ноги до колен, я забрался в лодку. Второй отпихнул меня ближе к
условной корме, намотал веревочный поводок на руку, вставил в уключины
миниатюрные веселки. Устроился в лодке по соседству и третий, приготовился фести,
а первый развязал наконец горловину рюкзака, посветил внутрь вещмешка фонариком
и, довольно хмыкнув, понес поклажу в глубь шахты.
- Поторопись! - крикнул третий.
- Возвращаюсь, - отозвался первый.
Вернулся, разматывая клубок бикфордова шнура, под подошвами его тяжелых
ботинок захлюпала вода.
Зажав конец шнура в зубах, первый достал из-за пазухи зажигалку, но прежде чем
поджечь шнур, оттолкнул подальше от бережка нашу с номером два лодку. Вспыхнуло
живое пламя, такое непохожее на свет фонарей, зашипел едва слышно бикфордов
шнур; Первый толкнул резиновый овал с номером три на веслах, неловко запрыгнул в
туристическое суденышко. Второй и третий начали грести, и полетели брызги во все
стороны, и лучики присвоенных на коленях фонарей заметались по неровностям
пещеры.
- Ни грамма не вижу! - закричал третий, оглядываясь через плечо на лодку
сотоварищей в авангарде.
- Сейчас, - первый, свободный от весел, привстал и осветил пещерный свод
впереди. - Сейчас течением подхватит, суши весла!
В меня прекратили лететь брызги, лодка закружилась было, но двойка на веслах ее
быстро выровнял, и нас понесло течением.
Не сказать, чтобы течение было особенно быстрым, но стабильную скорость
велосипедистов на прогулке обе лодочки имели. Мы уплыли от места посадки, по
моим ощущениям, метров на двести с небольшим лишком, когда позади грохнуло.
Глухой, сплошные басы, взрыв. Я почувствовал, как съежился на месте гребца
номер два мой лодочник, и сам непроизвольно зажмурился.
Оно, конечно, ребята не пальцем деланные и во взрывном деле, ясен пень,
разбираются, но, черт его знает, вдруг не только шахту завалит, вдруг и пещерные
своды рухнут?
Секунда, другая... Все нормально, хвала Будде.
- Зассал, художник? - В голосе второго слышатся отчетливые нотки животной
радости. - Не ссы, поживем еще. Долго, счастливо и богато.
- Не убивайте меня, пожалуйста, - всхлипнул я. - Моя жена даст вам денег. У
нее квартира, дача строится, машина есть. Она мои картины продаст, мой дом в
поселке, дом моих родителей, покойных...
- Сколько?
- Чего?
- Денег сколько за тебя дадут, чудило? Во сколько себя оцениваешь, Бобик? -
Номер два откровенно веселился. А почему бы ему и правда не повеселиться, не
подурачиться? Меня похитили чисто, даже если быстро разгребут
...Закладка в соц.сетях
