Жанр: Боевик
Не дразните бультерьера
Михаил Зайцев
Не дразните бультерьера (Час тигра)
"Русский ниндзя"
Часть I
Рыночная экономика
Я - крестьянин
Я проснулся как всегда засветло, сполз с жалобно скрипнувшей кровати, потянулся
сладко, зевнул и хотел было включить свет, да передумал. Негоже зря расходовать
электрическую энергию, не по-хозяйски это. Всего-то и делов - натянуть поверх
кальсонов штопаные турецкие джинсы, обмотать стопы портянками, сунуть ноги в
кирзачи да телогрейку поверх тельника накинуть. А кепка пусть пока на лавке
полежит, кепку нахлобучить успею.
Одевшись в потемках, я нашарил на столе холодный заварной чайник и черствую
хлебную горбушку.
Хлебнув заварки, пожевал хлебушка, пригладил свалявшиеся со сна волосы,
огладил бороду и, прикурив "беломорину", двинулся в сени. По дороге прихватил
кепку и в который раз подумал, что пора бы подстричь русые с проседью космы, да и
бороду не помешает подровнять.
В сенях меня дожидались собственноручно выструганная палочка грибника и
замысловато плетенное объемистое лукошко. Вооружившись палкой и лукошком, я
вышел во двор, замкнул висячий замок на дверях избы, спрятал ключ в щели сруба и
поспешил в сортир, что притулился на краю участка.
Соседская дворняга по кличке Мариана очнулась, когда я уже выходил на улицу,
закрывал за собой калитку. Псина, названная в честь героини мексиканского
телесериала, запоздало тявкнула, возмутилась нарушением заведенного в деревеньке
графика жизни. Дурная собака. Я почти каждый день встаю раньше всех и
отправляюсь в лес, а она все никак не привыкнет. Склероз у собачки, не иначе.
Я шел посередине единственной в деревне улицы, пыхтел "Беломором" и от нечего
делать вертел головой в разные стороны. В жидком свете бледнеющей луны
брошенные избушки выглядели зловеще. Справа и слева, через один, пустой дом.
Ветшает деревенька. Вымрут старики, подрастут и уедут в город дети моего соседа
Мирона, и конец поселению. А ведь не медвежий угол, на машине отсюда до Твери
всего-то час езды. И все равно не желает молодежь копошиться в земле, предпочитает
город с его цивилизованными соблазнами. Дома продаются за бесценок, я свой купил
вместе с участком и всеми хозяйственными постройками меньше, чем за тыщу
зеленых. Прежнее жилище под Ярославлем продал за три, две штуки сэкономил и
перебрался сюда, вроде как заниматься фермерством. Впрочем, заграничное словечко
"фермер" мне не нравится. Я вырос в Сибири, в тайге, знаком с работой на земле не
понаслышке и на все сто процентов убежден, что синонимом ихнему "фермер" будет
нашенское полузабытое "кулак". А я перебрался под Тверь отнюдь не затевать
кулацкое подворье, я намерен крестьянствовать, вести, так сказать, натуральное
хозяйство. И сбор халявных даров природы, грибов в частности, для моего хозяйства
какое-никакое, но подспорье.
Меж тем я сейчас иду в лес не только ради белых с подосиновиками.
Собирательство, честно говоря, лишь повод уединиться. На самом деле мне
необходимо скрыться ненадолго от лишних случайных и любопытных глаз.
Как только я вошел в лес, то сразу же потопал быстрее. Меня не смущает темень
кромешная, в лесу мне хорошо, здесь я чувствую себя своим что ночью, что днем. Я
шел, все ускоряя и ускоряя шаг, и минут через сорок знакомые стежки-дорожки вывели
меня на скромных размеров полянку у тихой лесной речушки.
Туман белым саваном стелился над темными водами безымянной протоки, ласково
шуршала под ногами тяжелая от росы трава. Я сбросил с плеч телогрейку, едва ступив
на поляну. Отшвырнул палку грибника, лукошко, тряхнув головой, лишился кепки,
разулся, снял джинсы, кальсоны, стянул через голову тельняшку и приступил к
разминке.
В первую очередь, как и положено, размял мышцы, начав с голеностопа и закончив
мышцами лица. Затем похрустел суставами, помучил позвоночник и, когда разогрелся
как следует, занялся акробатикой.
Я кувыркался по поляне, словно молодой "обезьян", крутил сальто, приземляясь то
на одну руку, то на одну ногу, а то на лопатки или на грудь. Я радовался неровностям
почвы, которые мешали легким и плавным приземлениям и заставляли тело думать,
искать изящные выходы из чреватых вывихами и переломами положений. Я
забавлялся минут десять, а то и больше, пока не долбанулся случайно лбом о
затаившуюся в высокой траве корягу.
За что боролся, на то и напоролся. Рисковал здоровьем впотьмах и доигрался.
Теперь над бровью вспухнет приличных размеров шишка. А вообще-то ничего
страшного, подумаешь - шишка, какие пустяки. Вы скажете - могло быть и хуже?
Согласен! Однако без определенного риска в тренировочных упражнениях поддержать
на должном уровне мои весьма специфические благоприобретенные инстинкты никак
невозможно.
И все же хватит на сегодня рисковать, довольно изображать влюбленного павиана
в брачный период. Заработал шишку, и будет, пока она пухнет, пойду, покачаю
мускулы.
У края поляны чернел в темноте толстенный трехметровый обрубок соснового
ствола, похожий на бревно с картины "Ленин на субботнике". Должно быть, лет десять
тому назад посетили сей забытый уголок леса туристы-дачники, свалили сосенку, часть
в костре пожгли, а этот обрубок пользовали в качестве завалинки. Я же, как наткнулся
пару месяцев назад на эту поляну, как увидел бревнышко, сразу придумал ему иное,
физкультурное, применение.
Подхватив руками бревно, я поднатужился и, кряхтя, с горем пополам закинул
импровизированную штангу себе на плечи. Тяжелая, зараза! Аж в глазах потемнело.
Но минимум пять приседаний с весом, никуда не денешься, надо сделать. Мой первый
и единственный Учитель, мой покойный дедушка в гробу перевернется, ежели я не
сделаю эти проклятые пять приседаний.
Раз. Бревно норовит опрокинуть меня мордой в землю. Надо спину держать
ровнее...
Два. Кажется, позвоночник сейчас сожмется гармошкой...
Три. Колени дрожат, спасу нет...
Четыре. Ой, не сдюжу...
П-пять... О великий Будда!
Бревно бухнулось за спиной, я вытер пот с ушибленного лба и отдышался. Фу-у...
Достаточно занятий дзюнан-тайсо, до рассвета надо бы успеть попрактиковаться в
дакэн-тайдзюцу.
Дзюнан-тайсо в вольном переводе с японского означает "общефизический
тренинг", а дакэн-тайдзюцу значит "искусство наносить удары".
Я спустился к реке, нашел на берегу облизанный водою камень величиной с
крупную картофелину и вернулся на поляну. У того края травянистой плешки, где
валялись мои одежды, рос юный, по лесным меркам, в обхват толщиною дуб.
Мысленно попросив у дерева прощения, я хорошенько размахнулся и метнул в него
камень. Древнейший метательный снаряд пролетел три с гаком метра, стукнулся о кору
и отскочил, будто каучуковый мячик, а я шагнул навстречу и встретил его ударом
правого кулака. Камень-мячик опять полетел в дерево, не столь резво, как в первый
раз, но достаточно, чтобы отскочить снова и дать возможность левому кулаку
проверить булыжник на прочность.
В упражнении с камнем, помимо сноровки, необходимо еще и везение. При
повторном метании, во второй попытке, мне не повезло - булыжник, отскочив,
полетел слишком высоко и чересчур вбок. Я достал гранитную цель пяткой в прыжке,
и каменюка улетела в густой малинник на другом конце поляны. И надо же было
такому случиться, что, приземляясь после футбольного удара по булыжнику, я,
оступившись, споткнулся о ту же корягу, благодаря которой над бровью набух шишак!
Я решил отомстить надоедливой коряге, подцепил ее носком ноги, подбросил в воздух
и рубанул ладонями обеих рук. Провинившаяся коряга с хрустом разломилась на три
части. Так ей и надо.
Разобравшись с корягой, я пошел было искать недобитый булыжник, да
остановился на полпути, заинтересовался молоденькой стройной березкой, что робко
выступала из зарослей малинника. Ладная березка, сама маленькая, а листочки уже как
у взрослого дерева. Извини, сестренка, но я использую тебя для своих японских забав,
прости.
Я замер подле березки. Колени слегка согнуты, расслабленные кисти рук перед
грудью. Вдохнул глубоко и на резком выдохе атаковал зеленые листочки
растопыренными пальцами. Три удара за одну секунду, и в трех листиках три
маленькие дырочки-надрыва.
Еще раз мысленно попросив у березки прощения, я обратил внимание на то, что
отчетливо вижу раненые листочки во всех мельчайших деталях. Светает, а значит,
пора завязывать с дакэн-тайдзюцу. На восходе солнца я хочу подышать.
Туман над речкой медленно таял, просыпаясь, робко пробовали голос лесные
птахи. Я сел посреди поляны, скрестил ноги, положил открытые ладони на колени.
Вдохнул, задержал дыхание, выдохнул...
Я дышал кожей. Не в буквальном смысле, конечно. Делал вдох через нос, выдыхал
сквозь не плотно сжатые губы, прижимая кончик языка к верхнему нёбу. Грудь моя
оставалась неподвижной, а живот вздувался и опадал. Но мысленно я представлял, как
на вдохе животворящая прана вместе с воздухом проникает в тело через определенные
участки кожи, а на выдохе из других участков кожного покрова выходят ненужные
организму воздушные составляющие и отработанная, негативная энергия. И в какой-то
момент стало казаться, что я дышу одной лишь кожей-оболочкой, что легкие, живот,
ноздри и рот мне не нужны, что я амеба, инфузория-туфелька, простейший организм,
для которого иного не существует, кроме дилеммы жизнь - смерть, существование -
небытие, сознание - несознание...
Восхитительно-примитивное состояние длилось ничтожно мало, сотую долю
секунды, но и этакой малости хватило с избытком. Чтобы отдохнули мозг, нервы,
чувства и все то, что работает в нас постоянно, без всякого перерыва, от первого вдоха
до последнего выдоха.
Бледно-желтый диск солнца добрался до верхушек деревьев, туман над водой
стоял, будто снег весной, жемчугом блестела роса в траве, радостно кричали птицы,
задорно звенели комары. Четыре необычайно жирные комарихи маячили как раз перед
моими открывшимися глазами. Сразу же вспомнился "подвиг" великого японского
фехтовальщика Мусаси Миямото и тут же захотелось сей вошедший в анналы "подвиг"
повторить.
Для тех, кто не знает, расскажу вкратце. Дело было в милые моему сердцу времена
мрачного Средневековья. Непревзойденный мастер меча Мусаси путешествовал по
своей островной родине, оставляя за спиной кучи самураев с колото-резаными ранами,
как говорят современные медики - "не совместимыми с жизнью". Как-то,
проголодавшись, заглянул уставший колоть да резать Миямото в захолустную
придорожную харчевню и только собрался подкрепиться вареным рисом, глядь -
вваливается в заведение маленькая толпа разбойников. Маленькая, но толпа.
Замучаешься их мечугой охаживать, в животе урчит, лень благородную сталь тянуть из
богато украшенных ножен. А разбойники, главное дело, пялятся на эти самые
причудливо инкрустированные ножны и шепчутся промеж себя. И решил тогда крутой
Мусаси, не вставая с места и не расставаясь со столовым прибором, показать браткамразбойникам,
кто здесь пальцует в натуре. Над плошкой с аппетитным рисом четыре
жирные мухи, а в руке Миямото уже сжимал палочки для еды. И четырьмя
движениями поймал Миямото четырех мух, придушил их кончиками палочек, и,
увидав сей цирковой номер, в панике бежали разбойники. А довольный Мусаси обтер
кончики палочек краешком засаленного кимоно (что ж он, дурак, что ли, дизентерией
от мух заражаться) и ну рис трескать за обе щеки. Вот такая выходит типа сказочка с
моралью.
В лесу даже на полянах всегда полным-полно всякого мелкого деревянного сора. Я
пошарил правой рукой в траве и нашел пару подходящих щепок. Взял щепки, как
положено держать куай-цзы, палочки для еды, и... Вы правильно догадались -
четырьмя верными движениями уничтожил квартет кровососущих насекомых. И тут
же, будто в отместку, мою потную голову облепил целый рой комариков-камикадзе.
Говорят, Мусаси Миямото дал какой-то там обет и, блюдя слово, много лет
принципиально не мылся. Я, конечно, уважаю великого фехтовальщика, однако
подобное издевательство над собственной плотью, извините, не по мне. Без затей,
хлопком ладони покончив с присосавшейся к щеке комарихой, я вскочил на ноги и
посеменил к речке. Вошел по колено в воду, умылся как следует, хотел было нырнуть в
соблазнительную влагу, да передумал. Черт его знает, сколько коряг притаилось на дне
безымянной протоки, довольно для меня на сегодня и внушительной шишки над
бровью.
Завершив водные процедуры, я вернулся на поляну, обождал, пока кожа обсохнет,
и оделся в привычный телу крестьянский костюм. Отнюдь не маскарадный костюм,
между прочим! Моя главная, боевая сущность Самурая ночи с рассветом спряталась,
затаилась в глубинах подсознания. Я снова стал крестьянином. Обычным
среднестатистическим мужичком-бобылем за сорок. Ну, может, и не совсем обычным,
со странностями. К примеру, водку я не особо уважаю, так на то для
любопытствующих имеется объяснение - язва у меня, желудок спиртосодержащие
жидкости отказывается усваивать. Зато я курить дюже люблю, две пачки
"Беломорканала" в день извожу.
Дым папиросы отгонял комаров. Чуть сгорбившись, я пересек поляну и углубился
в лес. О человеке, который чудил сегодня утром на берегу безымянной протоки, я
вспоминал, как о постороннем. Меня нынче, согласно паспорту, зовут Николаем
Семеновичем Кузьминым, а его звали Семеном Андреевичем Ступиным.
Формально Семен Андреич погиб несколько лет назад в городе Москве в
результате дорожно-транспортного происшествия. Формально сгинув, экс-Ступин
влачил жалкое существование в том же городе под личиной нищего бомжа. Потом из
бомжа превратился в крутого бандита по кличке Стальной Кулак. Бандит Стальной
наказал мафиозного Папу, поправил собственное экономическое положение и
легализовался в Санкт-Петербурге в образе придурковатого бизнесмена Виктора
Творогова. Жили их благородие Виктор Борисович припеваючи, в ус не дули, да вот
незадача - беда нависла над друзьями-товарищами якобы покойного Ступина, и
воскрес Семен Андреич, засветился. Посветился, посиял денечек, разобрался с
проблемами и опять сгинул во мраке. А из мрака возник уже Колькой Кузьминым,
любителем грибов и папирос.
Еженощно Колян Кузьмин уступает свое стареющее тело обратно Семену
Андреевичу, и тот поддерживает физическую оболочку в боеспособном, так сказать,
состоянии. Зачем? А иного состояния Семен Ступин не приемлет. Дед-японец, чужой
по крови, но родной по духу, вырастил, воспитал, взлелеял из младенца Семы Самурая
ночи, иным в этой жизни Ступину уже не быть. Никогда, к сожалению...
Надо сказать, телесная оболочка Семена Ступина оправилась от былых ран и
пребывает в отменной для своих лет физической форме. И психика соответствует
дедовским стандартам, и все прочее, кроме... Кроме души. Душа никак не может
забыть женщину с редким именем Клара. Душа помнит чудесное единение с этой
женщиной, фантастическое, уникальное слияние двух сущностей. Клара вторгается в
сны Николая Кузьмина и будит Семена Ступина. Клара, единственная и неповторимая.
Моя Клара, которую я никогда не увижу более наяву...
Стоп! А ну-ка, Семен Андреич, ступай прочь в подсознание. Твое время кончилось,
солнце взошло. Я Коля, Николай Семенович Кузьмин. Я - крестьянин, не знаю я
никакой Клары, незнаком.
Воспоминания о Ступине заняли у меня всю дорогу от полянки до деревни. Мозг
вспоминал влюбленного Самурая ночи, а крестьянские зоркие глаза тем временем
примечали грибные шляпки в жухлой траве и грубые руки трудящегося, орудуя
стареньким перочинным ножиком, бережно срезали дары природы под корень. На
опушку я вышел с полным лукошком. В нынешний дождливый август грибов в лесу
уродилось видимо-невидимо.
В мое отсутствие деревенька воспряла от сна и зашевелилась, загомонила, зажила.
Тощие, облезлые курицы деловито прохаживались по уличной обочине, а их
престарелые хозяйки копошились в огородах. И курицы, и бабушки-огородницы
исподволь одаривали меня косыми внимательными взглядами. Я шел посреди улицы,
дымил "Беломором" и вежливо раскланивался со старушками, явно не одобрявшими
мое грибное, дачное хобби.
Как всегда, в трех шагах от дома из дырки в соседском заборе мне навстречу
выскочила сука Мариана. Дурная собаченция скупо облаяла полуночника грибника и
исчезла в заборной прорехе, а над частоколом подгнивших досок всплыло сморщенное
личико соседской бабушки Любы.
- Здрасть, баба Люба, - кивнул я учтиво.
- И тебе, Коля, здоровья, - сдержанно ответила старуха. - Много грибов
нарезал?
- Во. - Я показал лукошко. - На масле пожарю, считай, обед бесплатный.
- Оно, конечно, экономия, - неохотно согласилась баба Люба. - Масло нынче
дорогое, а так...
- Семеныч! - перебил тещу появившийся на крыльце соседской избы хозяин
Мирон. - Семеныч, а ну погодь! Дело есть!
На ходу заправляя фланель клетчатой рубашки в шерстяные, не по сезону брюки.
Мирон колобком скатился с крыльца. Баба Люба сердито поджала губы,
демонстративно развернулась ко мне спиной и едва шагнула в глубь двора, как
облюбованное ею место с той стороны забора занял торопыга Мирон.
- Семеныч, твой "толчок" на ходу?
"Толчком" Мирон обзывал мой "Москвич"-пикап. Когда я перебрался сюда, в эту
деревню на постоянное место жительства, то первым делом купил мотоцикл, лошадку
- "Яву", старенькую, но вполне работоспособную, а потом позарился на дешевизну и
взял "Москвича" по бросовой цене, совершенно "убитого". Денег и, главное, нервов на
реанимацию "толчка" я потратил немерено, кое-как заставил это автомобильное
недоразумение ездить, однако периодически подлый "Москвич" вновь превращается в
груду металлолома на потеху смешливому Мирону.
Кстати, на самом деле Мирона зовут Мишей. Мирон - производная от фамилии
Миронов. Кличка прилипла к моему нынешнему соседу еще в школе, "сто лет назад",
образно выражаясь. Миша Миронов посещал младшие классы школы-интерната в
райцентре, недалече от родной деревни, когда по телеящику в очередной раз повторяли
советский суперсериал "Адъютант его превосходительства". Телесериал смотрели всем
интернатом, а в том сериале, кто помнит, был такой отрицательный персонаж Мирон.
В "честь" теле-Мирона и перекрестили Мишу. Историю своей клички-имени МиронМиша
рассказывал мне не без гордости, между прочим. Оно и понятно: отрицательный
образ подлого бандита и куркуля времен Гражданской войны в новейшие времена
многими воспринимается как объект для подражания.
Интересные соседи мне достались. Глава семьи сам себя называет именем героя
советского телесериала, собаку свою нарек именем героини мексиканской "мыльной
оперы", и телевизоров у них в избе аж целых четыре штуки. Телеманы какие-то,
честное слово. Впрочем, что нас всех, народ, связывает сегодня, кроме телевидения?
Ничего, к сожалению...
- Так чего, Семеныч? "Толчок" катается? Или, это самое... Он, мать те в дышло!
Чой-то у тя на лбу?
- Споткнулся, упал, очнулся - шишак. - Я сдвинул кепку с затылка на брови,
спрятал шишку. - Бегает "толчок", чего надо-то?
- Дело есть, земляк! Слышь, моя "Нива", это самое, накрывается. Движок, мать
его в дышло, кашляет, а я, слышь, отгул взял, яблоки собрался в Москву продавать.
Выручай, Семеныч! Бензин мой, смотаемся в Москву, сдадим, это самое, фрукты, и
литр с меня, а?
- Ты ж знаешь, я не пью. Язва...
- Извиняй, Семеныч! Забыл, вот те крест! Слышь, это самое, подмогни, а? Ну, не
литр, так... Так ты мне ща подмогни, а после, когда, я тебе! Ага? Сосед? А?
- По хозяйству я сегодня, понимаешь...
- Погодь! Погодь отказываться, земляк! Войди в мое положение, а? Я отгул взял!
Ты-то у нас казак вольный, а я-то каждый день до райцентра и обратно на работу!
- Как же ты завтра на работу поедешь, если "Нива" накрывается? Давай лучше
помогу машину чинить.
- Ну! А я про что? Подмогни! Яблоки сдадим и тама, в городе, по дороге от рынка
в техцентр заскочим, а? Я-то, это самое, чего в механизме кашляет, знаю, а тама, в
техцентре, наш бывший, деревенский, автослесарем пашет. Он, это самое, подмогнет
задешево запчастей взять. Ну? Делов-то - яблоки азербайджанам скинуть на рынке и
в техцентр заскочить! А? Выручай, сосед, а? Бензин мой, ну?
- Черт с тобой, но...
Никаких "но" обрадованный Мирон выслушивать не пожелал. Заорал, взывая к
супруге, теще и детишкам, ко всей семейке одновременно:
- Э-э! Нюрка! Бабка! Вась, Оль! Эй, сюда ходите! Подмогнете яблоки в "толчок"
грузить! Нас с землячком время поджимает, ехать давно пора! Цигель-цигель, ай-люлю!
Мирон торопил меня, суетился, но я все же позавтракал обстоятельно, ибо путь
предстоял не близкий, и переоделся, поскольку негоже уважающему себя крестьянину
появляться в столицах, пугая граждан кирзачами да ватником.
Обильный завтрак ворчливо булькал в желудке, под козырьком сменившей кепку
бейсболки чесалась созревшая шишка. Слегка жали в пятках китайские кроссовки,
теснили поясницу новенькие вьетнамские джинсы. Белоснежная футболка все
норовила собраться складками на груди, от пиджака крепко воняло нафталином.
Однако все вышеперечисленные телесные неудобства - пустяк в сравнении с
дискомфортом, вызванным необходимостью слушать говорливого Мирона. Мы ехали
на предельно возможной скорости для нагруженного мешками с яблоками "толчка".
Мирон болтал без умолку, и я вникал в объяснения, почему сосед до сих пор не
переезжает из деревни в райцентр, где работает; почему купленные по случаю в
райцентре яблоки выгодней перепродать в далекой Москве, а не в ближней Твери;
какие, конкретно, запчасти необходимы для "Нивы", а без каких Мирон обойдется, и
так далее и тому подобное. Я тихо сатанел, механически поддакивал и думал о
предстоящей встрече с Москвой.
Став Николаем Кузьминым, я впервые еду в Москву, но для затаившегося в дебрях
подсознания Семена Ступина Москва, ежели и не мать, то любящая и добрая мачеха.
Москва Ступина многому научила, когда он был юношей-студентом, и не дала
сдохнуть, когда он бомжевал. Сотни улиц, улочек, переулков и площадей будят тысячи
воспоминаний, будоражат душу, вызывая острые приступы старческой болезни
ностальгии.
Сопливая ностальгия мучила мое второе "я" всю долгую дорогу до города,
достигла апогея, когда "Москвич" вписался в плотный поток машин на Кольцевой
автодороге, и исчезла бесследно, едва штурман Мирон велел свернуть на совершенно
незнакомой развязке.
Свернули, и почудилось, будто приехали вовсе не в Москву, а в какой-то другой,
чужой город. Кругом стандартные шестнадцатиэтажки образца семидесятых годов
прошлого, двадцатого века, изредка попадаются ларьки и палатки, примета
девяностых, а на горизонте виднеется плоский прямоугольник из стекла и бетона с
оригинальными буквами на крыле: "РЫНОК". И рядом с рынком невеликая постройка
с претензией на западноевропейское изящество, озаглавленная: "БАР". Низкорослое
торговое и карликовое питейное, оба заведения отчетливо видны издалека потому, что
на подступах к ним сплошь гаражные кооперативы. Не иначе, когда-то здесь был
бульвар в сердце новостроек и универсам, советский супермаркет в конце бульвара.
Нынче вместо бульвара - стройные ряды гаражей за жестяными заборами, в здании
универсама - рынок. И еще бар возник, вырос грибком-поганкой, дабы отсасывать
часть доходов из карманов рыночных олигархов.
- Семеныч, это самое, рынок видишь?
- Не слепой.
- Прямо к рынку не езжай, слышь? Вона, у того дома тормозни.
- Зачем?
- Тормози, говорю!
Я послушно выполнил руководящие указания Мирона, прижался к обочине у торца
блочной жилой громады, метрах в ста наискосок от рынка.
- Глуши мотор, слышь? Эт самое, ключи от тачки дайкося сюда на минутку.
Мирон вмиг сделался очень деловитым и серьезным. Ключи буквально выхватил у
меня из рук, выскочил из машины, я и ахнуть не успел, как задок "толчка" оказался
открыт, один из мешков развязан, откуда-то из россыпи яблок извлечен безмен и
брикет целлофановых пакетов и, самое главное, ценник. Как по мановению волшебной
палочки, автомобиль - мой, между прочим, моментально превратился в торговую
точку на колесах.
Я вылез из машины, подошел к хлопотливо разбирающему целлофановые мешочки
Мирону.
- Сосед, ты говорил: яблоки оптом сдадим - ив автосервис...
- Тама, в автосервисе, ща обеденный перерыв, - перебил меня Мирон, пряча
глаза. - Часок поторгуем, слышь, чего не успеем продать, отдадим, это самое, оптом
и...
- Почем яблочки? - перебила Мирона бредущая к рынку полная женщина в
панаме, темных очках и с кипой пустых авосек в веснушчатых руках.
- Вот, написано, - Мирон указал на ценник. - Дешевле дешевого, берите!
- А что за сорт? - заинтересовалась толстуха.
- Самый лучший! - заверил Мирон. - "Слава победителю" называется. Вы,
дама, это самое, возьмите яблочко и потрясите, услышите, как в ем семечки
трепыхаются.
- Два кило завесьте, будьте любезны, в мой пакетик.
- На здоровьечко! Мелочь, это самое, у себя поищите, дама. Я покамест не
расторговался, без мелочи, сдачу давать нечем...
Мирон общался с первой покупательницей так, словно я вообще не существую,
будто и не стою рядом у него над душой. Ну что ты будешь с ним делать, а? Не драться
же с ним, в самом деле?
Я закурил, отошел поодаль, тем временем возле "толчка" уже наметилась, уже
выстраивалась маленькая очередь желающих приобрести "Славу победителю" по
сходной цене.
Тьфу! Ну и попал я! Обвел меня вокруг пальца хитрюга Мирон. Нет вопросов -
чужой "Москвич"-пикап лучше подходит для торговли с колес, чем своя, родная
"Нива". Возможно, и правда, чихает что-то в автомобильном организме соседской
"Нивы", возможно, действительно, нужны Мирону запчасти, но в первую голову ему,
спекулянту несчастному, захотелось использовать мой "толчок".
И я, идиот, согласился хитрецу "подмогнуть" за так, за гипотетическую ответную
услугу в неопределенно туманном будущем. Ой, беда! Ой, хреновый из меня
крестьянин получается. Ну, умею я работать на земле, умею, а толку-то? Сметки во мне
крестьянской нету, жилка специфическая отсутствует, блин. Чего доброго, превращусь
через год-полтора в деревенского дурачка по прозвищу "Грибник", в пугало
деревенское, в посмешище.
- Кито разрэшил?
- А?.. - Я обернулся на вопрошающий голос с ха
...Закладка в соц.сетях
