Жанр: Боевик
Пощады не будет никому (Муму 1)
...урцом, с помидорами, макая хлеб в жир, запивая все это водкой. Три раза пришлось включать
микроволновку. Литровая бутылка" к концу трапезы была пуста, и Михара, немного
раскрасневшийся, с блестящими глазами и такими же блестящими от жира губами, посмотрел
на доктора:
- А что, Геннадий Федорович, - по отчеству обратился Михара к Рычагову, - в доме
выпить больше нечего?
- Как это нечего? Есть, Владимир Иванович, - и Рычагов указательным пальцем
постучал по пустой бутылке, а затем показал Дорогину на большой холодильник.
Дорогин все понял, расплылся в улыбке, якобы беспомощной и заискивающей, выбрался
из-за стола и, подбежав к холодильнику, открыл дверцу так, словно бы приглашал Михару туда
зайти.
- Посмотрим.
- У меня всегда выпить найдется.
Михара повернул голову и посмотрел. Выбрать было из чего, алкоголь стоял в три ряда на
огромной двери высоченного холодильника. В нем имелись водка, вино, джин, не было лишь
коньяка, тот находился в гостиной, в баре.
Михара указал на нижний ряд, где стоял "Абсолют" в дымчатых бутылках.
- Начинали с финской, кончим шведской.
- В водке вы разбираетесь.
Дорогин подал бутылку, пытаясь на весу открутить пробку одной рукой, но это у него не
получилось.
Михара осклабился, взял бутылку и легко свернул пробку двумя пальцами.
- Вот так-то, браток, так надо с ней обращаться - резко и быстро.
Была выпита и вторая литровая бутылка водки. Рычагов совсем расклеился. Его язык
заплетался, иногда он начинал истерично хохотать, мясо падало с вилки, нож несколько раз
оказывался на полу.
- Я не пьян.
- Никто и не говорит этого, браток.
Вновь нож соскользнул с куска мяса и упал на пол.
- Я не пьян, устал чертовски.
Поднять нож Рычагову удалось лишь с третьей попытки - скальпель бы он поднял сразу.
Михара словно бы всего этого не замечал, он себя чувствовал прекрасно. Да и чем для
него была бутылка водки? Он мог выпить и намного больше, оставаясь трезвым, если, конечно,
ставил себе целью не пьянеть.
Сейчас такой цели у него не имелось, и он немного расслабился.
Муму то и дело вскакивал из-за стола, выполняя малейшую прихоть своего хозяина. Пес,
лежа в углу кухни, грыз поросячьи кости, громко хрустя и звонко чавкая, не понимая, чего это
вдруг спокойный и уверенный в себе Дорогин стал суетлив.
- А что у него с лапой? Чего он в гипсе ходит, как инвалид? - спросил Михара, ткнув
вилкой в сторону пса, тог заурчал.
- Подстрелил его какой-то гад, - сказал Рычагов, - а Муму нашел его в лесу и
приволок в дом. Выбросить было жалко, а добивать не хотелось.
- Это правильно, всякую живую душу жалеть надо, потом воздается, - сказал Михара
таким тоном и таким голосом, словно он был поп, хоть и без бороды, и читал проповедь
древним старухам в деревянной церквушке где-нибудь в Архангельской области.
- А я не против...
Рычагов уже еле сидел, и одно неосторожное движение могло привести к тому, что он
громыхнется на пол, повалит стол и будет лежать среди разбитой посуды. Михара посмотрел на
доктора, затем на Муму, поднялся.
- Геннадий Федорович, что-то ты расклеился, давай-ка пойдем бай-бай.
- Не хочу спать, - упорно твердил Рычагов.
- Хочешь не хочешь, а спать надо, ты совсем слаб, наверное, переволновался, - твердил
Михара, легко подхватывая доктора, словно бы тот был подростком, а не взрослым мужчиной,
весившим не меньше восьмидесяти пяти килограммов.
Муму подхватил Рычагова с другой стороны, и они вдвоем заволокли хирурга в спальню.
Лишь только доктор почувствовал, что ему самому не надо держаться на ногах, как сразу же
обмяк, превратясь в подобие огромной куклы. Его занесли, уложили.
Михара осмотрел спальню доктора, широкую двуспальную кровать, улыбнулся и указал
Муму на то, чтобы тот раздел доктора. Муму согласно закивал.
- Может, он и меня разденет? - зло подумал Михара. - А потом еще залезет ко мне
под одеяло?
Михара вернулся на кухню, а Дорогин принялся раздевать доктора. Тот не был настолько
пьян, как можно подумать с первого взгляда. Когда дверь закрылась, когда стихли шаги
Михара, он зашептал:
- Сергей, ты понял? Ты что-нибудь понял? Они нас берут, они все знают.
- Ни хрена они не знают, Гена, ни хрена! Лежи тихо, делай вид, что пьян, можешь даже
поблевать.
- Мне и хочется блевануть, только знаешь, от страха, а не от выпитой водки.
- Тогда поблюй, тебе это разрешено, ты заслужил.
Дорогин с помощью Дорогина сбросил майку, натянул одеяло на голову. Дорогин
подошел к окну и приоткрыл форточку.
- Холодно не будет?
- Для здоровья полезнее.
"Ладно, лежи", - подумал Муму, покидая спальню доктора и спускаясь вниз.
А Михара открыл холодильник, вытащил еще одну бутылку водки, поставил на стол и
указал Дорогину его место - поближе к двери.
- Ну что, выпьем, Муму, или как?
- My... - Дорогин кивнул.
Михара налил по полному стакану и пристально взглянул на Сергея, как тот себя поведет.
Дорогина это ничуть не смутило, что-что, а пить он умел, и в этом деле равных ему было мало.
Как-никак всю жизнь провел на съемочной площадке и в экспедициях. Он умел держать себя в
руках, хоть и чувствовал, что уже изрядно захмелел и сопротивляться алкоголю с каждой
минутой становилось все сложнее и сложнее.
- Выпьем за знакомство, мил человек.
Муму согласно кивнул.
За первым стаканом был такой же, абсолютно полный, до краев. Вот от третьего Михара
отказался, а Дорогина заставил выпить. Он и сам не знал, зачем спаивает глухонемого и к чему
это может привести, но опасности пока Михара не чувствовал, да и Муму вроде бы держался
достойно.
"Да, пить этот глухонемой умеет, любому фору даст.
А ну-ка, если я вкачу в него третий стакан? Посмотрим, что он тогда замычит", - и,
угрюмо глядя на Муму, Михара всучил ему третий стакан.
Но пил Муму не водку, хотя морщился и делал вид, что пьет алкоголь. Ловко успел
подменить его на воду, когда наливал себе под краном - запить. Он выпил третий стакан, весь,
до последней капли, поставил его на край стола.
Михара сидел, призадумавшись, спиртное ударило в голову. И чтобы не клевать носом, он
достал неизменную "Беломорину".
"Так, так, - думал старый рецидивист, - Муму непробиваем, как пень, и глух, как рыба.
Хотя рыба слышит, только говорить не может. Вот-вот... Что говорил Рычагов? Что лишние
руки в доме никогда не помешают.
И если денежки прибрал к рукам он, то наверняка не делал это в большом секрете от
Муму. Смотрю, он ему во всем доверяет. Быть может, этот дурак Муму кое-что видел, кое-что
знает. Жаль, разговорить его нельзя, а то бы выболтал. Но есть другой способ", - Михара
засмеялся собственной мысли.
- Подожди-ка здесь, Муму, - он положил Дорогину руку на плечо, заставив остаться на
месте, потому что тот было уже начал вставать следом за Михарой. - Сиди здесь и жди.
Михара, волоча ноги, сходил в свою комнату, достал из внутреннего кармана пальто
бумажник и поторопился на кухню.
- Ну-ка, Муму, мы с тобой сейчас сыграем, - он раскрыл одно из отделений бумажника,
вытащил пару сотенных долларовых купюр, протянул Дорогину, следя за тем, как меняется
выражение лица глухонемого.
- Ну?
Муму и в самом деле заинтересовался бумажками, хоть игру Михары он понял. Широко
улыбнулся, закивал, вроде бы благодаря благодетеля, и сунул деньги себе в карман, причем так
быстро и ловко, что Михара даже не успел опомниться.
- Э нет, давай назад.
Муму отрицательно покачал головой, а затем схватил руку Михары и принялся трясти так
же, как и при их первой встрече.
"Дурак, дурак, а в бабках толк знает, тут тебе память не отшибло".
Михара подумал, что, не дай бог, ему самому довелось бы сойти с ума, то он тоже помнил
бы вид долларов.
Такое не забывается, как не забывают мать родную. И он принялся объяснять жестами
Дорогину, чтобы тот показал ему, где в доме лежат деньги.
Но Сергей только хлопал себя по карману, куда спрятал двести долларов, полученных от
щедрого гостя, и улыбался, время от времени показывая на стол, мол, щедро вы заплатили за
мои услуги: за открытые ворота, за накрытый стол и за то, что я такой хороший, а мой хозяин
такой гостеприимный. Но долго притворяться было бы неосторожно, и в конце концов Дорогин
показал, что понял, чего от него добивается Михара.
- Покажи, покажи, веди меня, - воодушевился старый рецидивист.
Муму сперва приоткрыл дверь и указал на спальню Рычагова. Затем приложил палец к
губам и повел Михару наверх. Распахнул платяной шкаф, запустил руку во внутренний карман
пальто доктора, вытащил бумажник.
Там лежали четыреста долларов и еще русские рубли.
Затем жестом Дорогин изобразил, что это деньги хозяина, и, вытащив из кармана свои
двести, показал, что это его деньги, Михара злобно плюнул себе под ноги, понимая, что
попытаться забрать деньги у глухонемого - дело не безопасное, тот силен и мало ли что ему
спьяну взбредет в голову.
Водка в него уже не лезла, как и еда. Все выпитое и съеденное стояло где-то в районе
кадыка, и если бы Михаре сейчас пришлось завязывать шнурки, то он не рискнул бы
нагибаться, а попросил бы это сделать Дорогина.
А того алкоголь вроде бы как и не взял. Да, он немного раскраснелся, глаза блестели, но
на ногах держался твердо, даже не притрагивался к стене, когда спускался с винтовой лестницы
второго этажа.
"Ничего, поживу здесь, пообвыкнетесь, я вас раскушу. Нельзя же целую неделю
постоянно держать себя в руках, где-нибудь, да проколетесь, сделаете одну ошибочку. А мне
больше и не надо, я вас выведу на чистую воду".
С этими мыслями Михара и отправился спать. Блок, в котором располагалась
операционная и палата, соединялся с домом лишь одним коридором. Михара закрыл обе двери,
абсолютно уверенный в том, что услышит, если кто-то захочет прийти к нему.
Он погасил свет, улегся в постель и закурил "Беломор". Нож с выкидным лезвием спрятал
под подушку.
Комната покачивалась у него перед глазами. Трубка телефона рядом с пачкой папирос и
коробкой спичек лежала на тумбочке.
В доме воцарилась полная тишина, лишь изредка поскрипывала где-то расколотая доска, с
карниза обрывались сосульки и звонко разбивались о наст. Михара тяжело дышал, уже
проклиная себя за то, что решил тягаться в выпитом с Муму. Он перебрал, его немного
поташнивало.
"Чекану позвоню завтра утром. Небось сидит сейчас, режется в карты... Меня нет, так он
и поехал оттянуться.
Ни хрена, нечего ему спать, подниму рано".
И тут Михара вздрогнул, тут же схватил нож и зажал его в кулаке, готовый нажать на
кнопку, выбросить лезвие. Он не слышал, как отворилась дальняя дверь, и теперь различал
лишь сопение под своей дверью.
Первой мыслью было:
"Лютер! Но не мог же пес сам открыть дверь, да еще ковыляя на загипсованной лапе!"
Дверь отворилась, и Михара увидел силуэт Муму. Его он узнал по дурацкой лыжной
шапке, натянутой по сами брови. В руках Дорогин держал большую двухлитровую
пластиковую бутылку с минеральной водой.
- My...
Даже не взглянув на Михару, он прошел в комнату и поставил бутылку на тумбочку
рядом с телефоном и папиросой и быстро покинул палату.
"Вот же черт, ходит бесшумно, точно зверь! Но водичка - кстати".
И Михара, сунув нож под подушку, жадно припал к горлышку. Вода была пронзительно
холодной, даже зубы заломило, но трезвила. Михара пил, не в силах остановиться, чувствуя,
как бутылка в его руках делается легче и легче. Когда осталась половина содержимого, он
отставил ее и блаженно закрыл глаза. Уже минут через десять он чутко спал, одну руку
подсунув под голову, а другую под подушку, пальцами чувствуя рифленую рукоять ножа.
Глава 16
На следующий день, после того как Дорогин передал кассету Белкиной, газета
"Свободные новости плюс"
(или, как все шутили, "флюс") увидела свет.
Ожидания главного редактора и Белкиной оправдались. Через час после выхода газеты
буквально все телефоны в редакции "Свободных новостей" судорожно трещали, готовые
разлететься на куски от натуги. Даже завистники-конкуренты поздравляли "Свободные
новости", восхищенно восклицая:
- Ну, ваша Белкина и выдала! Не сносить ей головы, это точно.
- Это прокурору Прошкину теперь не сносить головы, а с Белкиной взятки гладки, -
говорил высокопоставленным людям главный редактор.
- Откуда приплыл материал? ФСБ передало?
- Читайте в статье.
- Нет, ты честно скажи, откуда?
- Белкина принесла, - простодушно отвечал главный редактор.
И этим было все сказано.
- Ясно...
В статье Белкина расписала, как таинственно произошла встреча ее и какого-то странного
человека, который был весь в татуировках и разговаривал на фене.
Если сравнивать выход газеты с разорвавшейся бомбой, то самый большой осколок,
естественно, угодил в городскую прокуратуру. Столичный прокурор получил номер не самым
первым, но одним из первых. Ему его доставили прямо из типографии, можно сказать,
тепленьким, краска не успела остыть.
То, что он увидел, заставило его вздрогнуть и побледнеть. Одно дело кассета, хранящаяся
у него в сейфе, другое дело - газета тиражом в несколько сот тысяч экземпляров. Тем более
прокурор знал, что снимки подлинные, ведь у него имелся акт экспертизы. Вскоре предстояло
давать комментарии прессе.
Не успел он как следует просмотреть газету и дочитать ее до конца, как ему позвонили из
пресс-службы и сообщили, что уже полдюжины журналистов добиваются встречи с ним и
хотят получить разъяснения. Что ответить на публикацию, прокурор столицы не знал, да и
посоветоваться ему, в принципе, было не с кем.
Пришлось посоветовать пресс-службе давать уклончивый ответ.
- Отвечайте одно: материалы проверяются, а Прошкин Юрий Михайлович находится в
отпуске, где именно, нам неизвестно.
После звонка из пресс-службы прокуратуры раздался самый неприятный звонок. Звонили
из генпрокуратуры по поручению генерального. Тот тоже получил номер газеты, и у него,
естественно, зачесались руки, ведь мундир был испачкан, а ему ответить, что материалы
проверяются, было не с руки. Пришлось рассказывать все по порядку и признаться, что
Прошкина собственноручно до выяснения обстоятельств он отправил в отпуск задним числом.
Прошкина ужасные новости настигли дома, прямо в кабинете. Зазвонил телефон: один из
знакомых, прокурор, коллега, человек, в общем, положительный, принялся сочувствовать
Юрию Михайловичу. А через час и Маргарита Васильевна держала в руках газету, заботливо
подсунутую подругой, поскольку телефон после утренних звонков Прошкин отключил, вырвав
колодку с мясом.
Он пил коньяк, закрывшись в кабинете, а Маргарита Ходила, как голодный зверь, под
дверью и время от времени кулаком стучала в нее, истерично кричала:
- Сволочь! Мерзавец! Лицемер! Ты погубил меня, ты погубил детей! Свинья! Грязный
распутник, негодяй!
Чтоб твоя могила провалилась, чтоб на ней даже трава не росла! Это же надо! - и вдруг
начинала истошно хохотать, а затем рыдала.
Прошкин переносил все удары судьбы стоически. У него в кабинете имелась еще одна
бутылка коньяка, но он понимал, ее хватит лишь часа на два, а потом все равно придется выйти
или за коньяком, или в туалет, или затем, чтобы заехать своей жене по роже и, может быть,
этим нехитрым движением заставить ее заткнуться хоть на четверть часа, а потом собраться с
мыслями, сосредоточиться для дальнейших действий. Единственной связью с миром у него
оставался сотовый телефон, номер которого знали не многие. Звонили и в дверь, но жена
никому не открывала.
Домработница испуганно удалилась, так и не приготовив обед. Что, собственно,
произошло, она так и не поняла, газету не видела.
Маргарита Васильевна в очередной раз подошла к двери и с силой саданула в дверь ногой.
Та открылась, чего женщина никак не ожидала. Муж, с перекошенным лицом, с галстуком,
опущенным до середины груди, с вырванными верхними пуговицами рубашки, стоял с
бутылкой коньяка в руке и самозабвенно пил из горлышка, приняв позу - горнист на параде.
- Объясни мне, что все это значит!?
- Что это? - давясь коньяком, спросил Прошкин.
- Вот это! - и она, развернув газету как плакат, двинулась на мужа.
Только сейчас у Юрия Михайловича появилась возможность рассмотреть весь коллаж,
искусно и бесхитростно выполненный в лучших традициях "Окон РОСТА". Его лицо было
прекрасно видно и узнаваемо, таким же узнаваемым, как и на загранпаспорте. Прекрасно
узнаваемым оставалось и лицо Чекана, который стоял чуть поодаль, закутанный в простыню,
как в тогу, напоминающий римского сенатора на форуме. А рядом расположились гетеры.
Гетеры улыбались, ничуть не стыдясь своей наготы. К тому же их оказалось в три раза больше,
чем было на самом деле в сауне, их аккуратно настриг ножницами из других фотографий
художник "Свободных новостей плюс".
- Ну и что тебе объяснять? - неживым голосом спросил Прошкин, заглядывая в глаза
жены и сжимая в руках горлышко пустой бутылки, как панфиловец - ручку гранаты, готовый
броситься под немецкий танк на последнем рубеже обороны столицы.
Да, отступать Юрию Михайловичу было некуда, за спиной было окно, а за окном -
Москва, так сказать, исторический центр города, уже знавшего о его прошлых подвигах.
- Это! - сказала она, ткнув пальцем в голую задницу проститутки.
- Это? - промычал Прошкин. - Это жопа.
- Это ты жопа! Со мной не можешь, а с ними у тебя сил хватает!
- Ты бы уж молчала, - сказал Прошкин, - проститутка! - и плюнул прямо на ковер
густой вязкой слюной коричневатого от выпитого коньяка цвета.
Жена увидела вознесенную бутылку, увидела, как тускло поблескивает стекло, и сочла за
лучшее отступить, прикрывшись газетой, отступить, пока не поздно, иначе бутылка может
разбиться о ее голову.
- Ты даже не спросила, правда ли это.
- Я не сомневаюсь, что это правда, зная тебя! Мерзавец!
- Проститутка!
Она выпрыгнула за дверь, и выпрыгнула, надо сказать, вовремя. Бутылка просвистела по
кабинету и разбилась о дверную ручку на мелкие осколки. Прошкин закрылся и понял, что
терпеть полный мочевой пузырь ему предстоит достаточно долго. Он набрал номер Чекана и
замер, прижав трубку к уху:
"Скорее всего и его не окажется. Всегда, когда надо, человека не оказывается на месте.
Хотя чем мне может помочь Чекан? Чем ты мне поможешь?" - сам себя спросил Прошкин,
вслушиваясь в гудки.
Телефон ожил:
- Алло! - рявкнул Чекан.
- Это Прошкин.
- Я уже видел, - сообщил Чекан, - и передай т меня привет жене.
- Ты мерзавец! Грязный уголовник! - закричал на него в трубку Прошкин.
- Это ты на меня так, продажный прокурор?
- Да я. - - Что - ты?
С Прошкиным случилась истерика. Он понимал, что его карьера кончена. Всего одна
дурацкая статья, и пусть бы статья, так ведь фотографии! Отпереться от них будет почти
невозможно, даже если он поднимет на ноги всех своих знакомых, друзей, коллег. В лучшем
случае ему посочувствуют. С грязной газетой никто связываться не станет, кому хочется
испачкаться? А чем больше станут раскручивать скандал, тем больше изданий повторят
публикацию. Сотни фотографий можно напечатать с той пленки, из них можно составить
целый комикс, настоящий мультфильм. Поверив в одно, люди поверят и в другое, и любые
цифры, даже астрономические, будут казаться правдоподобными - суммы взяток, за которые
Прошкин отмазывал людей Чекана от заслуженного возмездия.
Казалось, в редакции "Свободных новостей плюс" Новый год наступил раньше
положенного срока. Шампанское лилось рекой, пробки летели в потолок, все поздравляли
Варвару Белкину. Ведь газета на два пункта поднялась в рейтинге, вплотную приблизившись к
"Московскому комсомольцу", и казалось, еще одно движение, еще одна такая статья, хлесткая
и красивая, еще пару-тройку снимков - и издание займет первое место, с ним начнут всерьез
считаться сильные мира сего, как в свое время считались с органом ЦК КПСС, со всемогущей
газетой "Правда".
Не было на празднике лишь главного редактора, тот уехал, сказав, что по срочным делам.
Сотрудники, правда, скоро его увидели в дневных новостях, он сидел в студии и отвечал на
вопросы ведущей программы, то и дело разворачивая газету, попутно рекламируя и другие
материалы, делая вид, что все происшедшее - дело будничное и остальные публикации в его
газете такие же блестящие и такие же разоблачительные.
В довершение показали еще несколько кадров с той злополучной видеокассеты, как-никак
редактор решил отбить деньги, заплаченные Белкиной. Варвара аплодировала своему
редактору, отставив стакан с кислым шампанским в сторону.
- Сволочи, а меня не пригласили! Я раскрутила дело, рисковала, можно сказать,
собственной жизнью.
- Задницей ты своей, Варвара, рисковала, - пошутил кто-то из редакции.
- У меня хоть рисковать есть чем, а у тебя и этого нет. Вот ты и завидуешь. Сволочь,
продал мою кассету, как свою собственную!
- Ты же свое тоже получила.
- А вот в суд, наверное, придется мне ходить, все-таки я автор, - и Варвара залпом
выпила целый стакан шампанского, испачкав его ярко-красной помадой. - Ну вот, кажется, мы
прославились, попали под лошадь.
- Да нет, это лошадь, целый конь, Варвара, под тебя попал. И угораздило же его
подлезть! - все расхохотались.
Веселье продолжалось и тогда, когда приехал редактор с ящиком шампанского, чтобы
загладить свою вину перед коллективом. О его вине забыли тотчас же, когда редактор сообщил,
какие премии он намерен выплатить всем сотрудникам, тем, кто участвовал в подготовке
последнего номера. А участвовали все, поэтому журналисты и техперсонал были очень
довольны.
Чекан, чья физиономия стала известна всей Москве и даже области, метался как зверь по
своей квартире.
И если до этого никто из соседей не догадывался, кто живет в подъезде, то теперь, когда
он прошелся по лестнице, с ним дважды поздоровались, чего раньше никогда не случалось.
"Суки, продажные писаки! На зоне таких опускают, козлы долбаные! Я до вас еще
доберусь! От вашей сраной редакции камня на камне не оставлю!"
Чекан матерился, хотя прекрасно понимал, что ничего делать не стоит. Уже поздно.
Любое лишнее движение теперь лишь подольет масла в огонь. А звонок Прошкина его ничуть
не расстроил.
"Так тебе и надо, гнусный сквалыга! Как деньги брать, так ты горазд, а как грязью
помазали, так ты молчишь, хочешь быть чистым. Ну нет! Что же мне делать?
Что же мне делать?"
Чекан бормотал ругательства, судорожно двигаясь от стены к стене.
Теперь он жил один, Михары рядом не было. Тот бы его образумил, успокоил, нашел
нужные слова, а так злость не имела выхода и сорвать ее было не на ком.
В ресторан не поедешь, в карты играть тоже, обязательно станут подкалывать, будут
смотреть так, словно бы он народный артист.
"Хотя, собственно, чего плохого я сделал? Ну, помылся, потрахался с бабами, так этим
занимаются все, у кого есть возможности и деньги, только не каждого печатают в газетах. Одно
дело - фотография на стенде возле участка, а совсем другое дело - фотография в газете".
И он решил, что надо позвонить Михаре, но сделать это тотчас не успел; телефон,
лежащий на столе, зазвонил раньше, чем Чекан к нему притронулся. И он подумал, что это
опять пьяный Прошкин, схватил трубку, и уже ругательства готовы были сорваться с его языка,
но раздался спокойный голос, который Чекану был уже хорошо знаком.
- Я тебя поздравляю. Чекан, - сказал звонивший. - Наверное, ты сильно-сильно
обрадовался, ведь стал известным.
- Ты сволочь! Это все ты сделал?
- Конечно, я. Я предупреждал, что я за твоей спиной, хожу по твоим пятам. А вот
кассетку надо было хранить лучше. Ты учти, Чекан, это только начало. Тебя зацепило стороной,
я не в тебя метил, а вот в следующий раз ты получишь свое.
- За что? Кто ты такой?
- Я твоя смерть, заруби себе это на носу. И от меня тебе нигде не спрятаться, не
укрыться.
- Кто ты?
- Я твоя смерть. Спроси у Митяя, он меня видел, мы с ним познакомились. Он хорошо
меня рассмотрел, правда, перед тем, как издох. И меня ты увидишь, когда придет твое время,
когда часы пробьют двенадцать.
- Сука! Сука! - заскрежетал зубами Чекан, судорожно пытаясь отключить телефон. Но
палец не слушался, попадая в другие клавиши.
- , Что, злишься, нервничаешь? Ну ничего, ничего, Чекан, поживи еще немного, совсем
чуть-чуть. У тебя осталось мало времени, так что радуйся, пока можешь.
До встречи.
Последние слова прозвучали настолько зловеще, что у Чекана на затылке зашевелились
волосы и ему показалось, звонивший уже находится в спальне. Чекан выхватил пистолет, снял с
предохранителя, ногой ударил в дверь, влетел в спальню. Там было темно, включил свет -
никого, лишь его отражение в разбитом зеркале.
"Будь ты неладен!"
За свою жизнь Чекан наворотил столько, что желающих поквитаться с ним набралось бы
предостаточно. Вряд ли хватило бы пальцев на двух руках, чтобы сосчитать тех, кого он
смертельно обидел. Но мало кто решился бы вот так наехать на Чекана, наехать по полной
программе, быть везде, все о нем знать, следить за ним, забраться к нему в дом, украсть кассету
и при этом остаться незамеченным, неуловимым.
Чекан был бледен, руки дрожали так, словно бы ему через час предстояло идти на
смертную казнь. Но он заставил себя собраться с духом, сжал зубы. Возникло страстное
желание напиться, но он понимал, этим делу не поможешь, а лишь навредишь.
"Надо держаться до последнего, изо всех дрисен, как говорил иногда Михара, сжать зубы
и держаться, быть все время наготове".
- Держись, держись, Чекан, - сам себе говорил бандит.
Лишь спустя полчаса после телефонного разговора Чекан, уже успокоившись, набрал
номер Михары. Тот, взяв трубку, благодушно ответил:
- Я слушаю тебя, корифан, говори.
- Слушай, Михара, дело - дрянь.
- Если ты о газете, я уже видел. И телевизор посмотрел. Да, прославился ты, да и
проституток прославил. Теперь они не по стольнику брать будут, а по полкосаря станут
заламывать, так что девкам ты рекламу сделал. А если ты за Прошкина переживаешь, то так
ему и надо, собаке - собачья смерть. Пусть его свои же и растерзают, уж что-что, а это они
делать умеют. Так вцепятся, что и яйца оторвут, больше они ему не понадобятся.
- Михара, послушай, а мне что делать?
- Тебе что делать? Садись н
...Поділитися у соцмережах
