Жанр: Боевик
Утраченная реликвия серия: (Инкассатор 6)
...ыло быть где-то
около тридцати, но выглядел он моложе.
- Что смотришь, командир? - перехватив взгляд Юрия, сказал Бондарев. -
Изменился?
- Как раз таки нет, - ответил Юрий. - Так и хочется наряд объявить.
- Считай, что уже объявил, - Бондарев ухмыльнулся. - По кухне... Эх,
командир, хорошо-то как! Вот уж не думал и не
гадал, что вот так, случайно, в парке...
- Да какой я тебе командир? - Юрий пожал плечами. - Я теперь, если хочешь
знать, вообще никто. Помнишь, как
полковник Ярцев ругался? "Вольноопределяющиеся раздолбай"... Вот это я и есть -
вольноопределяющийся раздолбай. Да
ладно, ерунда это все. Расскажи лучше, как сам.
- А что сам? Служил по контракту. Попрыгал, пострелял - ну, чего
рассказывать... А потом колонну нашу обстреляли. На
том моя служба и кончилась. Завесили мне дыру в легких медалью "За отвагу" да и
списали вчистую как непригодного к
строевой.
- Ничего себе, непригодный, - сказал Юрий, окидывая взглядом его мощную
фигуру. - Хорош инвалид!
- Им виднее, они в очках. Да я не очень-то и упирался. Как-то вдруг
противно сделалось, да и тебя, между прочим,
вспомнил... Знаешь, когда долго воюешь, звереть начинаешь - потихоньку,
незаметно, но... Короче, не нравится мне эта
теперешняя мода - каждый, блин, Рембо, каждый - супермен. Сплошные терминаторы
кругом, поговорить по-человечески не
с кем. Слушай, может, водка уже остыла?
- Кто ходит в гости по утрам, - начал Юрий, открывая морозилку, - тот
поступает мудро...
- То тут сто грамм, то там сто грамм, на то оно и утро! - радостно
подхватил Бондарев.
- Твой приятель тоже так считает, - сказал Юрий, кивая в сторону двери.
Бондарев повернул голову и поднял брови, с преувеличенным осуждением
разглядывая Шайтана, который уже сидел на
пороге кухни, склонив голову набок и умильно глядя на стол.
- Ох, бездельник, - сказал он. - Вообще-то, командир, ты про него плохо не
думай. Он - пес воспитанный, просто шалит по
молодости. Вот попробуй угости его чем-нибудь.
Юрий взял с тарелки кусок ветчины и протянул собаке.
- Шайтан, - позвал он, - Шайтанушка, на, мальчик, трескай на здоровье.
Шайтан подошел к его протянутой руке, понюхал ветчину, сел и отвернулся с
таким видом, будто его грубо обидели.
- На, Шайтан, - повторил Юрий. - Вкусно!
Пес покосился на мясо, сделал глотательное движение, облизнулся и опять
отвернул морду.
- Да он у тебя, наверное, просто мусульманин, - предположил Юрий. - Жалко,
говядины нет, я бы его мигом расколол.
Он, разумеется, шутил, и Бондарев наверняка это понимал, однако его так и
распирало от гордости за хорошо
воспитанного питомца.
- Э, нет, командир, - сказал он, - это ты, извиняюсь, загнул. Смотри,
только пальцы береги. Шайтан, свой. Можно!
Что-то аппетитно чавкнуло, и ломоть ветчины, который Юрий держал двумя
пальцами, исчез. Шайтан облизнулся,
преданно глядя ему в глаза и нетерпеливо переступая передними лапами.
- Опа, - сказал Юрий. - Не собака, а Эмиль Кио...
Я даже не заметил, как он это проделал. Надо еще разок попробовать.
- Не советую, - предостерег Бондарев. - Он такие фокусы может с утра до
ночи показывать, а нам закусывать будет нечем.
- Ну еще разок, - сказал Юрий. - Надо же проверить, признал он меня за
своего или нет.
- Ну проверь, если жратвы не жалко, - Бондарев пожал плечами и
демонстративно отвернулся от пса. - Я вас познакомил,
остальное от тебя зависит. Он с кем попало дружбу не водит, и ветчиной его не
больно-то купишь. Хотя, по-моему, ты ему
нравишься.
- Чует родственную душу, - сказал Юрий, беря с тарелки еще один кусок мяса.
- Правда, Шайтан? Я, между прочим,
твоего папашу знавал, и очень близко.
Мы с ним однажды сутки в каком-то разбомбленном подвале вдвоем просидели,
из одной фляжки пили... Ну, хочешь
мясца?
Уговаривать Шайтана не пришлось, и второй кусок ветчины последовал за
первым с волшебной скоростью.
- Тщательно пережевывая пищу, ты помогаешь обществу, - назидательно
процитировал Юрий, вытирая о штанину
испачканные собачьей слюной пальцы. - Экий ты, братец, обжора и слюнтяй... Все,
все, раздача слонов окончена, все
свободны. Обниматься я с тобой не стану, даже не мечтай.
Он отпихнул Шайтана, который пытался взгромоздиться к нему на колени, и
принялся открывать бутылку.
- Ты смотри, - с оттенком ревности произнес Бондарев, подставляя рюмку, -
какая у вас любовь с первого взгляда. Ни разу
не видал, чтобы он к первому встречному целоваться лез.
- Генетическая память, - сказал Юрий, разливая водку. - Я ведь там, в
парке, как увидел этот ошейник, тоже чуть было
целоваться к нему не полез.
Бондарев усмехнулся.
- Да, ошейник... Давно пора его сменить, да все как-то рука не поднимается.
Казалось бы, обыкновенный кусок ремня, а
выбрасывать жалко. Память! Правильно ты сказал - генетическая.
- Ну-ну, - возразил Юрий. - Просто память, при чем тут гены?
- Просто память - это когда ошейник в магазине купил и там же, у прилавка,
с красивой бабой познакомился, - сказал
Бондарев. - Или, скажем, лопатник у тебя свистнули, пока ты на поводки с
намордниками глазел.
А эта память огнем и железом вбита - в кости, в кровь, до самых кишок. На
этом ошейнике, командир, и твоя кровь
имеется. Помнишь?
- Такое разве забудешь? - Юрий отставил в сторону бутылку и взялся за
рюмку. - Ну, за встречу?
Когда первая бутылка опустела, а во второй осталось чуть больше половины,
Юрий спросил:
- А чем ты, собственно, занимаешься?
Чтобы задать этот вопрос, ему пришлось сделать над собой некоторое усилие:
он уже знал, что долгожданная гражданка,
о которой они тихо мечтали под пулями чеченских снайперов, порой бывает
неласкова к вчерашним солдатам. И он, и
Бондарев хорошо умели только одно: обращаться с любым оружием и не морщиться при
виде крови. Бондарев, помимо
этого, был неплохим специалистом по подрывному делу, и вряд ли специалист такого
профиля мог найти себе применение в
какой-нибудь московской конторе.
Реакция бывшего сержанта лишь усилила его подозрения: Бондарев замялся,
кашлянул в кулак и немного смущенно
улыбнулся.
- Даже неловко сказать, - признался он, беря со стола пачку и вытряхивая из
нее сигарету. Курил он "Парламент"; сие
должно было, по идее, означать, что какие-то деньги у него водятся. - Словом,
работаю в ЧОПе, Знаешь, что такое ЧОП?
- Знаю, - сказал Юрий. - Чоп - это такая деревянная затычка, которой винные
бочки закупоривают.
Не понимаю, как можно работать в ЧОПе? Темнишь, сержант? Не надо. Лучше
считай, что я тебя ни о чем не спрашивал.
Или ты имеешь в виду город? Есть такой городишко - Чоп, где-то у черта на
куличках. Вахтовиком вкалываешь, что ли?
- Темный ты какой-то, командир, - сказал Бондарев с такой же, как у Юрия,
не вполне уверенной артикуляцией. - Ты что, с
Луны свалился? ЧОП - это частное охранное предприятие. Секьюрити, понял? Слушай,
ты правда этого не знал или под
дурачка косишь?
- Ни под кого я не кошу, - сказал Юрий, наполняя рюмки и опуская левую руку
под стол. На колене у него лежала
лобастая голова Шайтана, и он принялся почесывать пса за ушами, зарываясь
пальцами в густую короткую шерсть. - Мне,
если хочешь знать, ни под кого косить не надо, я сам... Гм...
- Ясно, - сказал Бондарев, чиркая колесиком бензиновой зажигалки и делая
глубокую затяжку. - Слишком долго мы с
тобой воевали, командир. Уходили защищать одну страну, а вернулись в другую, и
ни хрена в ней не понять, в этой долбаной
стране, - куда идти, что делать, кому морду бить...
Глаза у него смотрели куда-то вдаль, сквозь стены и перекрытия, - смотрели
и не видели, а если и видели, то что-то свое,
недоступное постороннему взгляду. Воспользовавшись этим, Юрий стянул с тарелки
последний кусок ветчины и украдкой
переправил его под стол.
Под столом чавкнули, коротко завозились и успокоились.
Юрий потрепал пса по ушам. Это был, конечно, не тот Шайтан, но Юрий,
вопреки собственному заявлению, испытывал
почти непреодолимое желание схватить его в охапку и вволю покататься с ним по
полу, а еще лучше - по молодой весенней
травке.
- Кому морду побить, в этой стране всегда найдется, выбирай на вкус, -
сказал Юрий.
- А ты? - выходя из задумчивости, спросил Бондарев. - Ты что поделываешь,
командир, кому морды ломаешь?
- В данный момент никому, - сказал Юрий. - Таксистом был, инкассатором,
потом снова таксистом, в газете работал -
тоже водителем...
- Карьера белого офицера в какой-нибудь занюханной Франции, - констатировал
Бондарев. - Я же говорю, возвращались с
войны домой, а попали... Ч-черт!
В Бразилию какую-то попали, ей-богу! Или в этот... в Чад.
- В Чоп, - подсказал Юрий.
- Ага... Так ты что же, на мели сейчас?
- Ну, не то чтобы на мели, но без работы. Озверел уже от безделья, честное
слово. В твоем ЧОПе вакансий нет?
- Да я как раз про это думаю, - сказал Бондарев, озадаченно теребя кончик
носа. - Вакансии вроде бы имеются, и
послужной список у тебя подходящий, да только возраст... Если честно, то они и
меня-то со скрипом приняли - стар, дескать,
а у нас ребята молодые, спортсмены, мастера... Ну, пришлось мне против троих
этих хваленых мастеров выйти, ребра им
посчитать. Да, говорят, с этим трудно спорить. Я-то знаю, что ты один половину
нашей шарашки голыми руками разогнать
можешь, но возраст.., да и прихрамываешь ты, опять же...
Извини, командир, что я тебе правду-матку прямо в глаза леплю. Самому
противно, но ты же понимаешь - не я, так другие
скажут и выражения выбирать не будут.
Не обиделся?
- Вот еще, - сказал Юрий. - Это все я и без тебя знаю. Правильно, забудь,
это я так, спьяну. Я вообще невезучий, от меня
работодателям одни несчастья. Устроился инкассатором - машину на уши поставили,
четыре лимона зеленью увели...
- Погоди, - сказал Бондарев. - Постой-постой... Что-то я про это дело
слышал краем уха. Это ты, что ли, тот самый
Инкассатор?
- Звучит как имя собственное, - сказал Юрий, проклиная себя за то, что
распустил язык, - но я что-то не пойму, о чем ты.
- Ну-ну, - сказал Бондарев, - Знаешь, кому про это расскажи? Бабусе,
которая на рынке семечками торгует. Она тебе,
может, и поверит. Ты пойми, что мы хоть и частная, а все-таки охрана, силовое
как-никак ведомство. ЧОПы, ментовка,
сыскари частные, вообще всякие силовики - это же, как ни крути, одна среда,
общие интересы, и фольклор, байки всякие - на
всех одни и те же.
Про этого Инкассатора, которого ты якобы не знаешь, по Москве легенды
ходят. И вот сейчас, когда у нас такой базар
пошел, я понимаю, почему мне во всех этих байках что-то знакомое чудилось.
Отбить четыре миллиона баксов и ни копейки
под ноготь не зажать - это, командир, не просто почерк, это диагноз.
- Пошел ты к черту, Айболит хренов, - нагрубил Юрий. - Диагнозы он ставит,
силовик! Давай-ка я нам лучше
успокоительного накапаю, а то тебе уже чертовщина мерещится.
- Нет, ты погоди, - горячо запротестовал Бондарев, подвигая тем не менее
свою рюмку поближе к Юрию. - Обзываться и я
умею... А, черт, запутал ты меня. Я же не про то. На работу, говоришь, тебя
устроить? Да это ж мечта - с тобой на пару
работать. А возраст... Если я, к примеру, шефу нашему скажу, что приведу к нему
Инкассатора...
- Он тебя в два счета уволит, - закончил за него Юрий, - как конченого
наркомана. А за воротами - я, и сразу по ушам, по
ушам, чтоб не болтал, чего не знаешь... И Шайтан тебе, дураку, не поможет.
Услышав свое имя, пес не поднял головы, а только прянул ушами, как лошадь,
отгоняющая муху, и совсем почеловечески
чмокнул губами во сне. Ему было тепло и уютно, в желудке у него
лежал изрядный кусок дорогой импортной
ветчины, и Шайтан, по всей видимости, не желал отрываться от сладостного
процесса переваривания пищи. К тому же
тонкие нюансы человеческих взаимоотношений были ему до фонаря: не дерутся, не
ругаются, и слава богу...
- Разберемся, - туманно пообещал Бондарев. - Нет, правда, ты серьезно к нам
устроиться хочешь? За конечный результат
я, конечно, не отвечаю, начальству, сам знаешь, виднее, но что смогу - сделаю.
Видно было, что эта идея захватывает его все сильнее.
"Черт меня за язык тянул, - подумал Юрий. - В таких местах, как этот его
ЧОП, просителей не очень-то жалуют, а я его,
фактически, заставляю на поклон идти, и почти без шансов на успех".
- Ты погоди, - сказал он, - не пузырись. Я, может, и сам в ваш ЧОП идти не
захочу. Что там у вас за работа-то?
- Работа как работа. Ты что, не знаешь, чем охрана занимается? Охраняем.
Что скажут, то и охраняем. Бывает,
сопровождаем кого - ну типа бодигардами, - а в основном, конечно, по объектам.
Сторожа мы, в общем, и больше ничего.
Зато обмундирование, ствол - все бесплатно, и патронов сколько хочешь. Да и
платят прилично.
Юрий закурил, осторожно столкнул с колена тяжелую собачью голову, встал и
открыл форточку. Сигаретный дым,
которым была от пола до потолка заполнена кухня, потянулся наружу. Юрий немного
постоял под бившей из форточки
струей свежего воздуха и вернулся на свой табурет. Шайтан немедленно восстановил
статус-кво, то есть сел и положил
голову ему на колено.
Некоторое время он смотрел на Юрия снизу вверх с комичным выражением
глубокой задумчивости и грусти, для которой
у него пока что не было причин, а потом полный желудок взял свое, и глаза
Шайтана медленно закрылись.
- А на улице, между прочим, день, - сказал Юрий, стряхивая пепел с кончика
сигареты в разинутый рот фарфорового
окуня, обведенный тонким золотым ободком. - Солнце светит, народ по делам
бежит...
Бондарев посмотрел на часы.
- Е-мое, - сказал он, - двенадцать двадцать! Вот уж, действительно, с утра
выпил - день свободен... Вот скажи ты, как подурацки
устроен человек! Я, как из армии уволился, сначала на АЗЛК поступил, на
конвейер.
Два месяца поработал - взвыл. Ну каторга же! Час туда, час обратно, восемь
часов на ногах, света белого не видишь,
крутишь одну и ту же гайку до полного обалдения, а с конвейера дерьмо какое-то
сходит, глядеть страшно.
Машина называется... Про зарплату я уже не говорю.
Нет, думаю, такая жизнь не по мне. Ну, нашел этот ЧОП, пристроился, как
человек. Работа - не бей лежачего, сутки через
трое. И что ты думаешь? Первые сутки дома еще так-сяк, на вторые уже скучно, а
на третьи - хоть в петлю полезай!
- Кому ты говоришь, - вздохнул Юрий. - Сутки через трое... Счастливчик!
Валерий посмотрел на него, покачал головой и разлил остаток водки по
рюмкам.
- Давай, - сказал он, - за успех этого гнилого дела. Завтра у нас суббота,
так? Так. Значит, до понедельника в конторе
никого не будет. А в понедельник я перед дежурством заскочу к шефу, замолвлю за
тебя словечко. Во вторник встретимся,
подъедем в контору, сам посмотришь, что да как. Думаю, дело выгорит. Ну как,
решено?
- Решено, - сказал Юрий. - В конце концов, что я теряю?
Осушив рюмку, Бондарев взял гитару, которая уже давно стояла у стола,
смахнул с деки пыль рукавом свитера, пристроил
инструмент на коленях, немного потренькал, подкрутил колки, взял два или три
дребезжащих аккорда и со вздохом поставил
гитару на место.
- Не поется, - ответил он на вопросительный взгляд Юрия. - Давно уже не
поется - с тех пор, как вернулся. Что было -
сплыло, а про то, что теперь, петь как-то... Не знаю. Не получается, в общем.
Свое не получается, а чужое - и подавно.
Он завозился, вставая, и положил на стол прямоугольничек плотной бумаги -
визитную карточку.
- Во вторник, часов в десять, заходи, - сказал он. - Звонить не надо, я
после дежурства, чтобы выспаться, телефон
отключаю, так что трезвонь прямо в дверь, а если что - бей кулаком, не
стесняйся. Шайтан на звонки не реагирует, лает
только, когда в дверь ломятся, а когда он лает, мертвый проснется. Шайтан!
Вставай, бродяга, пошли домой. Ишь,
разнежился, как хохол в каптерке...
Стоя у окна, Юрий проводил их взглядом. Бондарев уверенно шагал через двор,
словно и вовсе не пил, а Шайтан гордо
вышагивал рядом, не натягивая поводок и не рыская по сторонам. Филатов закурил
еще одну сигарету и принялся не спеша
убирать со стола, думая о том, что утреннее предчувствие его не обмануло: жизнь
сделала очередной поворот, и оставалось
лишь понять, к лучшему он был или к худшему.
Глава 3
Виктор Павлович Ремизов вышел из Интернет-кафе и остановился на низком
бетонном крылечке, чтобы зажечь сигарету.
Покончив с этим нехитрым делом, он оттянул рукав потертой кожаной куртки и
бросил взгляд на массивный золотой
"ролекс", отягощавший его левое запястье. Было двенадцать двадцать восемь -
самый разгар рабочего дня, время завершать
одни дела и начинать другие, время собирать урожай и разбрасывать зерна, чтобы
потом собрать вдесятеро больше.
Виктор Павлович был довольно крупным, склонным к полноте мужчиной тридцати
шести лет от роду, обремененным
множеством вредных привычек, легальным бизнесом в виде магазина сувениров,
который Лев Григорьевич Жуковицкий
очень метко охарактеризовал как помесь антикварного магазина, колониальной лавки
и барахолки, и помещенным в
швейцарский банк капиталом в шестьсот с небольшим тысяч долларов. Капитал этот
был нажит отнюдь не на торговле
безделушками; на сколачивание этой суммы ушли лучшие годы Виктора Павловича, и
Ремизов все время сбивался со счета,
пытаясь припомнить, сколько раз ему приходилось балансировать на самом краю изза
этих чертовых денег. Ах, деньги! Он
отлично помнил времена, когда сумма в десять тысяч долларов казалась ему
недосягаемой вершиной благополучия, залогом
счастья и едва ли не гарантией вечной молодости. Увы, молодость как-то незаметно
прошла, и десять тысяч, о которых он
когда-то так мечтал, оказались сущим пустяком в стремительно меняющемся мире.
Да и шестьсот тысяч, которыми он теперь располагал, мало что меняли: на эти
деньги нельзя было купить даже
приличный особняк, не говоря уже о том, чтобы вразумительно объяснить
представителям соответствующих органов, откуда
они, эти деньги, взялись и почему с них до сих пор не уплачены налоги.
Коротко говоря, в последнее время Виктор Павлович начал ощущать, что он
вовсе не богат, а.., ну, полубогат, что ли. Это
полубогатство оказалось для него сущим проклятием, ибо Ремизов был честолюбив и
не хотел, подобно Скупому Рыцарю,
так и умереть на сундуке с дублонами...
Капель, срывавшаяся с бетонного козырька над крыльцом, барабанила по плечу
его кожаной куртки, но Ремизов этого не
замечал. Щурясь на весеннее солнышко, он неторопливо курил и между делом
продумывал предстоящие ходы и комбинации.
Его поле было вспахано, засеяно и дало отличные всходы; пришла пора собирать
урожай. Пять минут назад Виктор
Павлович завершил сеанс электронной связи с одним из крупнейших подпольных
аукционеров Лондона, нажившим
состояние на перепродаже вывезенных со всех концов света краденых раритетов.
Этот мистер как-его-там скупал
произведения искусства за полцены, снабжал их фальшивой легендой, а после толкал
с аукциона толстосумам из Европы,
Азии и обеих Америк, которые слетались на его зов, как стервятники на падаль.
Связаться с ним оказалось нелегко, но
Виктору Павловичу это удалось, и цена, предложенная аукционером за Любомльскую
Богоматерь, превзошла самые смелые
ожидания. По сравнению с этой суммой его шестьсот тысяч казались жалкими
грошами; Ремизов точно знал, что, выехав с
иконой в Лондон, назад уже не вернется - ни за что, никогда. Пропади она
пропадом, эта страна дураков, край вечнозеленых
помидоров, населенный алкашами и шизофрениками! Взять хоть этого старого козла,
Байрачного... Ну, вот чего,
спрашивается, он уперся? Ведь чего только не предлагал ему Виктор Ремизов!
Лечение у лучших зарубежных специалистов
предлагал? Предлагал. Деньги давал? Было и такое, и деньги, между прочим, ему
предлагались такие, каких этот гнилой
мухомор в жизни не видывал. В хоспис пристроить обещал? А то как же! Хотя бы
умер по-человечески, баран... Так нет же!
Он, видите ли, не имеет морального права торговать духовным наследием предков.
Тьфу, скотина тупая!
Зажав окурок между большим и указательным пальцами, Ремизов щелчком
отправил его в сугроб. Бычок ударился о
смерзшийся ком грязного снега, отскочил, рассыпался искрами и закатился в
глубокий след собачьей лапы, дымясь там, как
костер, разведенный микроскопическим эскимосом в ледяной пещере. Виктор Павлович
надвинул на лоб козырек кожаного
кепи, засунул руки в карманы куртки и торопливо зашагал к своей машине, которую
он из осторожности припарковал за
углом. Помимо куртки и кепи, на Ремизове были старые черные джинсы и рыжие
туристские ботинки на меху, еще, крепкие,
но давно потерявшие блеск новизны. Словом, это был тот самый наряд, в котором
Виктор Павлович обыкновенно жарил
шашлыки у себя на даче, и он чувствовал себя довольно глупо, шагая в этом тряпье
по одной из центральных улиц столицы.
Тот факт, что половина попадавшихся ему навстречу мужчин была одета гораздо
беднее и проще, нисколько не утешал
Ремизова. Он начал ощущать себя миллионером и не собирался становиться на одну
доску с разным сбродом.
Подобным образом Виктор Павлович вырядился для того, чтобы не выделяться
своим бежевым кашемировым пальто и
белоснежной шляпой среди шантрапы, которой было заполнено Интернет-кафе; в кафе
же он отправился для того, чтобы
обеспечить полную конфиденциальность своих переговоров с лондонским аукционером.
Ремизов был предусмотрителен, и
ему не хотелось, чтобы на жестких дисках его собственного компьютера остались
хотя бы малейшие следы стертой
информации по этому делу. Переговоры проходили в несколько этапов, и всякий раз
Ремизов выходил на связь из нового
места, никогда не проводя за клавиатурой компьютера более пяти, от силы десяти
минут. Это тоже не гарантировало ему
полной безопасности, но, с другой стороны, чего ему бояться? Если бы Байрачный
решил настучать на него в ФСБ и если бы
там стали следить за каждым шагом Виктора Павловича - тогда, конечно, да, тогда
бы ему не поздоровилось. Но Байрачный -
дурак, он ни за что не станет стучать, ему это, видите ли, стыдно... Он,
понимаете ли, Солженицына начитался! Одно слово -
интеллигент в первом поколении, истеричка, баба в штанах... Так и будет сидеть в
обнимку со своей иконой, пока не
подохнет.
Серебристая и обтекаемая, как обкатанная морем галька, "Ауди" Ремизова
стояла за углом, весело поблескивая на солнце
любовно отполированными боками.
На номерных знаках гордо красовался державный триколор - украшение весьма
дорогостоящее, но также и весьма
полезное. Думские номера стоили Виктору Павловичу сумасшедших денег, зато теперь
ни один обладатель полосатой
дубины не смел даже косо посмотреть в сторону его автомобиля - с дороги,
мусорюга, власть едет!
Ремизов сел за руль, раздраженно бросил на соседнее сиденье дурацкое кепи и
сильно потер ладонью лоб, на котором
краснела оставленная головным убором полоса. Следовало все-таки решить, как быть
дальше, что Делать и, главное, куда
именно направиться в данную минуту. У него были кое-какие дела в магазине -
дела, прежде казавшиеся важными и
неотложными, а теперь вдруг утратившие в его глазах всякое значение. К тому же
явиться в магазин в таком виде было бы
попросту неприлично. Значит, надо ехать домой, переодеваться, потом ехать в
магазин и заниматься там какой-то тоскливой
чепухой...
"К черту, - решил он. - К черту чепуху, она же ерунда, она же вздор и чушь.
К черту все! Дожать Байрачного - вот то, что
мне сейчас нужно! Иначе все эти переговоры с англичанином - пустой треп, секс по
Интернету, онанизм махровый... Во что
бы то ни стало дожать этого старого вонючего козла, моего любимого учителя! И я
его дожму. Ох как я его дожму! Почему
бы и нет? С англичанином, продувной бестией, договорился, а с этим полутрупом не
договорюсь?"
Он поспешно запустил двигатель, потому что додумывать эту мысль до конца
ему было страшно. Полутруп - он ведь
полутруп и есть: деньги ему не нужны, лечиться ему поздно... Он даже смерти уже
не боится, потому что жить ему
невмоготу, больно ему жить. Вот и договаривайся с таким, черт бы его побрал...
Вытянув шею, он поймал в зеркале заднего вида свое отражение и поморщился:
его круглое, обычно жизнерадостное и
смеющееся лицо сейчас было хмурым, даже угрюмым.
Ремизов старательно подвигал лицом, разминая его, как пересохшую кожаную
перчатку, возвращая мускулам
подвижность. Давным-давно, еще в старших классах средней школы, он открыл для
себя простенький секрет: настроение во
многом зависит от выражения лица. Как бы погано ни было у тебя на душе, заставь
себя улыбнуться - минуту улыбайся,
десять минут, а если надо, то и сутки, - и тебе непременно станет легче.
Конечно, скалиться, как идиот, на похоронах
собственных родителей не станешь - люди не поймут. Хотя как раз таки похороны
родителей Виктор Павлович пережил
спокойно, чтобы не сказать - с облегчением. В самом деле, сколько можно коптить
небо и учить сына жизни, в которой сам
давно ничего не понимаешь? Пожил свое - будь добр, уступи место под солнцем
тому, кто еще способен ощутить, как оно
греет...
Вернув себе нормальное расположение духа, Ремизов мягко двинул вперед рычаг
автоматической коробки передач и
плавно утопил педаль акселератора. Машина тронулась, втиснулась в плотный поток
других автомобилей и, набирая
скорость, пошла в сторону Медведково, где все еще ютился в своем однокомнатном
скворечнике доктор исторических наук
Петр Алексеевич Байрачный.
По дороге Ремизов вспомнил, что у него кончился коньяк, остановился возле
кафе и попросил бармена наполнить флягу.
Фляга была литровая - Виктор Павлович не любил мелочиться. Разумеется, выпивать
литр коньяка в один присест он не
собирался, да еще и за рулем, но вовремя сделанный скупой глоток жидкого огня
здорово помогал ему справляться с
любыми неприятностями.
Он добрался до места в тринадцать десять и уже собрался было выйти из
машины, как вдруг его осенило, что начало
второго - это как раз время прихода медицинской сестры, которая трижды в день
колола Байрачному морфий. Было
совершенно непонятно, почему, зачем одинокого старика выписали из больницы
домой, где не было никого, кто обеспечил
...Закладка в соц.сетях
