Жанр: Боевик
Слепой в шаге от смерти серия: (слепой 11)
...о, сдам с потрохами. Хотя,
что толку их сдавать, они и так никуда не дернутся, у них руки в крови по самые плечи".
В половине шестого Эдуард Вяткин, смертельно уставший, приехал к себе домой с
презентации. Машину бросил у подъезда и с двумя кофрами на плечах, тяжело груженый,
двинулся домой. Он поднялся на седьмой этаж, отпер дверь, кофры поставил на длинную
скамью, туда же бросил одежду.
"Перекусим и за дело".
Вяткин включил автоответчик. За время его отсутствия записалось несколько звонков,
но все они были неважные, и Эдуард лишь скривился.
Глаза фотографа поблескивали, от усталости его покачивало.
"Чай, чай.., крепкий чай - вот что меня спасет.
И парочку таблеток для возбуждения".
Пока чайник закипал, он уже успел сделать себе два огромных бутерброда: один - с
ветчиной, второй - с холодной телятиной. Быстро их съел, запивая горячим крепким чаем,
затем проглотил таблетку и через десять минут почувствовал прилив бодрости. Глаза уже не
блестели болезненно и воспаленно. Эдуард включил музыку и направился в
фотолабораторию. Самое главное - это пленки, те, которые хранились на дне кофра. Он
быстро их проявил, а пока пленки сохли, выпил еще чашку чая. Затем начал просматривать
негативы.
"Отпечатаю все, чего бумагу жалеть! Пусть Бутаков сам выбирает".
Квартира у Эдуарда Вяткина была трехкомнатная. Маленькую комнату занимала
фотолаборатория, оснащенная так, что мог позавидовать любой фотограф. Лаборатория была
самой современной, и стоило все это огромных денег. Но она себя окупала, и окупала
сторицей.
Вяткин не бедствовал. Жил он, естественно, не только на те деньги, которые платил
ему Бутаков:
Эдуард неплохо подрабатывал в журналах и во всевозможных бульварных газетенках.
Там, правда, платили ему не так уж много, но зато к качеству особо не придирались.
"Ничего себе! - Эдуард восхищенно присвистнул, облизывая пересохшие губы, когда
один за другим начали появляться отпечатки. - Ну дает, ну молодец! - снимки были не
просто хорошими, а замечательными, мужчина на фотографиях получился прекрасно. - За
такие снимки у Бутакова можно и премию сорвать".
Хотя Григорий Германович, и Вяткин знал это, за хорошую работу всегда и сам
расплачивался соответственно. В скупости или недальновидности обвинить его было
невозможно: платил Бутаков всегда щедро, как бы даже вперед, на перспективу.
Зазвонил телефон. Вяткин стряхнул пепел с рукава и потянулся к трубке.
- Алло, - устало сказал он в микрофон.
- Ну что, работа сделана? - раздался знакомый голос.
Поскольку с ним не поздоровались, Эдуард решил ответить взаимностью и сразу
перешел к делу:
- Через полчаса или, точнее, минут через сорок снимки будут сухие.
- Можно приехать забрать?
- Да, можно. Но лучше завтра. Я очень устал, хочу отдохнуть.
- Завтра, между прочим, уже давно наступило, - заметил Кириллов, а это был именно
он, и добавил:
- Так что, скоро будем.
- Завтра - это днем, я имею в виду.
- Нет, не получится. Мы тоже, Эдуард, люди подневольные, нам велели сейчас забрать.
- Ну, тогда приезжайте. А "это самое" привезете?
- Привезем.
- В таком случае, я тем более не в претензии, - Вяткин приободрился, положил трубку
и занялся просушиванием фотографий.
Он ходил по комнате, пил чай, курил, потирал руку об руку, наблюдал за тем, как
медленно прокручивается барабан глянцевателя. Дело было сделано, можно сказать, деньги
уже в кармане. А как потратить их, Эдуард уже придумал.
Снимки высохли. Он сложил их в две аккуратные стопки, рассовал по конвертам. Затем
долго возился с негативами, прекрасно зная, что Бутаков и его люди всегда требуют не
только снимки, но и негативы к ним.
- Хитрые, не оставляют следов! - запаивая в пластик негативы, бормотал фотограф, -
захотел бы, мог бы дубликаты сделать, но.., лень.
В дверь позвонили. Вяткин включил свет в лаборатории и неторопливо двинулся к
входной двери. Он заглянул в глазок. Лев Кириллов улыбался. Эдуард повернул ключ,
отодвинул стальную щеколду из нержавейки и впустил гостя. Гость оказался не один.
- Доброе утро, - усмехаясь, сказал Кириллов и протянул руку.
- Мокрая, - объяснил Вяткин.
Кириллов потряс руку фотографа за запястье.
Аналогичным образом поздоровался и Аркадий Груздов.
- Ну, что, работа сделана?
- Сделана, - подтвердил Эдуард, поглядывая на дипломат в руках Груздова.
- Дай посмотреть.
- Смотри, не смотри, - все как всегда. Баба та же, только партнеры меняются. Вот уж
она вас выручает! Сносу ей нет.
- Не болтай, - предостерег Кириллов, - будешь много говорить, мало проживешь.
Вяткин в ответ расхохотался, причем вполне искренне, восприняв слова Кириллова как
добрую шутку.
- Дай посмотреть.
- Вон лежат, - указал на столик в фотолаборатории Эдуард.
Кириллов подошел, вытряхнул снимки из одного конверта, быстро посмотрел. Два из
них показал Груздову и взялся за второй конверт.
- Ты бы, Лев, с ней тоже не отказался? - спросил Аркадий.
- Да, честно признаться, не отказался бы. Только у меня денег не хватит, чтобы этой
красотке ставку заплатить.
- Договорись с Бутаковым, может, он проплатит твой отдых, - все трое засмеялись. -
Вот и порядок. Негативы давай, - это было сказано уже фотографу.
- На хрен они мне нужны, бери.
- Они в сумму оплаты входят.
Вяткин отдал негативы.
Аркадий Груздов поставил на стол дипломат, повертел блестящие колесики кодовых
замочков, раздался щелчок, и дипломат открылся. Конверты и негативы тут же исчезли.
- А деньги? - спросил Вяткин.
- Да, деньги... Бутаков сказал, сам отдаст.
- Как это сам? Мы же с ним всегда так - я ему снимки, он мне бабки. Так не пойдет,
ребята. Вы сказали - привезете.
- Пойдет, Эдуард, пойдет. Ты не нервничай, не ерепенься.
- Моя работа - ваши деньги.
Вяткин не на шутку разошелся и останавливаться не собирался. Он рассчитывал на эти
деньги, знал, Бутаков всегда платит сразу из рук в руки, а тут начинаются какие-то
непонятные проволочки. Пепел с сигареты падал прямо на пол, а Эдуард зло метался по
квартире, потрясая кулаками.
- Ну, побегал? - остановил его Лев Кириллов и тяжелым взглядом буквально припер к
стене.
- Да, успокоился.
- А теперь сядь вот в это кресло и не дергайся.
- Зачем это я буду садиться?
- Сядь и послушай. Я тебе кое-что, Эдуард, хочу рассказать.
- Что ты мне можешь рассказать?
- Объясню.
- Мне не твои объяснения нужны, а деньги.
- Да Ты сядь, не волнуйся.
Эдуард сел в кресло и затылком почувствовал, что его голова уперлась во что-то
твердое. Он резко повернулся: ствол пистолета с коротким глушителем смотрел ему прямо в
глаза - черный, пустой и страшный.
- Вы что, ребята? Кончайте шутить!
- А почему бы не пошутить, Эдик?
- Это.., правда.., шутка?
- Конечно, шутка...
Но шутить ни Груздов, ни Кириллов не собирались. Груздов держал пистолет, целясь
фотографу в глаз.
- Если ты, Эдуард, сейчас шевельнешься или пискнешь, пуля войдет тебе прямо в глаз,
расшибет затылок, и мозги разлетятся по всей квартире. Так что, будь умницей и не
дергайся. А ты давай, сказал Груздов, кивнув Кириллову.
Тот кивнул в ответ.
- А ну, закатай-ка рукав! - приказал Кириллов, а сам направился к дипломату,
лежащему на столе.
- Зачем?
- Заткнись и делай, что говорят.
- Не буду!
- Будешь.
В руке Кириллова появился резиновый жгут ярко-оранжевого цвета, абсолютно новый.
- Вот видишь, как все хорошо? - затягивая жгут на плече фотографа, сказал Кириллов.
- Что хорошо? Что вы задумали?
- Ничего страшного, Эдик, мы не задумали.
Немножко наркотиков. Поверь, они качественные, ты поспишь часиков
двенадцать-четырнадцать, потом проснешься, и все будет как всегда.
А к этому времени Григорий Германович перешлет тебе денежку. Так что ты
проснешься богатеньким, понял?
- Не хочу! Не надо!
- Не дергайся! - зло приказал Груздов, приставив пистолет прямо к глазу Вяткина.
- Эй, поосторожней, - Эдуард попытался отклониться, но дуло неотступно следовало
за ним.
- Тихо, тихо, - набирая жидкость в шприц, урезонивал фотографа Кириллов. - Дай
сюда руку.
Сожми пару раз пальчики.., ну, сильнее сжимай.
Эдуард, панически боясь выстрела в голову, сжал пальцы левой руки.
- Ну, вот и прекрасно.
На сгибе выступили две голубоватые вены. Лев Кириллов довольно профессионально
нашел иглой вену, втянул кровь в шприц, проверяя, попала ли игла в цель, а затем медленно
ввел содержимое шприца в вену.
- Жгут сними, - напомнил Груздов.
Лев дернул жгут, тот упал на пол.
- А ты сиди.
Через пять минут голова фотографа Вяткина склонилась на грудь, волосы сползли на
лицо.
- Давай подождем немного, - Кириллов положил шприц и уже пустую ампулу на
журнальный столик, немного постоял, как бы раздумывая, затем взял руку Вяткина, сунул в
нее ампулу и несильно сжал пальцы.
- Ну, вот и порядок. Отпечатки нарисуются. То же самое сделай и со шприцем, -
одобрил Груздов Кириллов посмотрел на часы.
- Он уже готов, - сказал Груздов.
- Проверь.
- Пульса нет.
- Тогда пошли.
Напоследок Кириллов еще раз приложил пальцы к артерии Вяткина, подержал и
удовлетворенно кивнул головой.
- По-моему, ему кранты, действует через семь минут. Так что, уже подействовало.
Уходим.
И они, не спеша, словно уходили на работу, вышли из квартиры, захлопнули дверь.
Замок щелкнул. Дождавшись, когда кабина лифта поднимется, Аркадий Груздов и Лев
Кириллов вошли в лифт.
Эмма Савина благополучно добралась до Комсомольского проспекта. Правда, один раз
гаишник остановил ее, но, увидев за рулем молодую красивую женщину, да еще
улыбающуюся, махнул рукой, дескать, поезжайте, не задерживайте движение.
Эмма заехала во двор, затем взяла в руки пакет с аппаратурой, лежащий на переднем
сиденье, и взглянула в стекло. Из подъезда Эдуарда выходили Кириллов и Груздов, о чем-то
оживленно переговариваясь. Она их узнала сразу, слишком приметные были мужчины,
крупные, широкоплечие, да и держались всегда уверенно. Савина уже потянула ручку на
себя, но что-то заставило ее остановиться. Она вжала голову в плечи и пригнулась к баранке.
"Черт с ними! Зачем нам сталкиваться? Еще начнут расспрашивать, зачем я приехала к
Вяткину, и у него могут возникнуть неприятности. Ведь он оставил аппаратуру, сам не
забрал. Эдик, хоть и гомик, но парень невредный. Пусть уйдут".
Эмма видела, как Кириллов и Груздов сели в черный джип, припаркованный в дальнем
углу двора возле детской беседки, как джип выехал, сдав назад, развернулся, а затем быстро
покинул двор.
Номер у машины был заляпан грязью, причем до такой степени, что, если и захочешь,
вряд ли сумеешь прочитать на ходу цифры и буквы.
Эмма задумалась, ею овладели тревожные предчувствия.
"Какого черта они приезжали к Вяткину? А может, забрали снимки?" - в своих
догадках она была недалека от истины.
Савина выбралась из машины, вынула пакеты, затем вошла в подъезд и вызвала лифт,
двери которого открылись тотчас. На ее звонок не последовало никакой реакции.
"Может, в лаборатории сидит, или в ванне?"
Эмма долго копалась, отыскивая ключи от квартиры фотографа. Они оказались на дне
сумки среди тюбиков помады.
"Ну вот, наконец-то!"
Ключ вошел в замочную скважину, легко повернулся, и Савина, нажав на ручку,
толкнула дверь.
В квартире царила тишина, слышно было, как где-то в ванной падают крупные капли.
- Эдуард! Эдуард! - негромко окликнула Эмма.
Никто не отозвался.
- Ты где, в лаборатории, что ли?
Но войдя в большую комнату, Эмма замерла.
Вяткин сидел в кресле с поникшей головой, темные пряди волос свисали на глаза.
- Эй, Эдуард!
Она тронула фотографа за плечо и тут же увидела жгут на полу у кресла, а на столике
ампулу и шприц.
- Ты что, колоться начал? - Эмма потрясла Эдуарда. - Перестарался, наверное? -
безжизненное тело качнулось, голова запрокинулась.
На Савину смотрели пустые остекленевшие глаза. До Эммы дошло, что фотограф
мертв. И тут же она вспомнила, кто только что выходил из подъезда.
"Сволочи! Мерзавцы!" - Эмма засуетилась, дернулась, зацепила коленом журнальный
столик, шприц и ампула оказались на полу, ампула разбилась.
- Что делать? Что делать? - бормотала Эмма, все еще продолжая сжимать в одной руке
ключи, а в другой - два целлофановых пакета с аппаратурой.
Как она оказалась на улице, как села в машину, видел ли ее кто-нибудь, когда она
покидала подъезд, - этого Эмма не помнила. Ее парализовал страх - липкий, жуткий,
холодный. Она дрожала, зубы стучали, выбивая чечетку, руки тряслись, колени
подкашивались.
Савина бросила на переднее сиденье машины целлофановый пакет и сама влезла
следом. Затем она закрыла и заблокировала дверь, словно это могло ее от чего-нибудь
спасти. Уже в машине Эмма понемногу пришла в себя.
"Что же это такое? За что они его? Что им сделал Эдик? Такой хороший человек,
безобидный гомик..."
Эмма знала, что Эдуард никогда не баловался наркотиками, у него на это
просто-напросто не оставалось времени, он постоянно был в работе. То там съемки, то тут,
то один срочный заказ, то другой.
- Они его убили... Убили, потому что ему что-то известно! - решила Эмма. - У них
были такие зверские рожи, когда они выходили от него! - бормотала она, словно в бреду.
И тут, как молния среди ясного неба, ее поразила догадка.
"Все это неспроста, и следующей жертвой могу оказаться я. Но за что? Почему? Да, я
переспала с генералом, но ведь об этом просил сам Бутаков. Я сделала лишь то, о чем он
просил, я ни в чем не виновата. Просто выполнила свою работу..."
Эмма Савина посидела в машине, затем вытащила из сумки пачку сигарет, нервно
закурила. Сделав несколько затяжек, вспомнила страшные глаза Эдуарда, и ей мгновенно
стало не по себе. Она почувствовала, что тошнота подступает к горлу, что ей не хватает
воздуха. Эмма, хоть и боялась, но опустила стекло и жадно, как рыба, выброшенная на берег,
стала ловить ртом воздух. Закашлявшись, она прикрыла рот руками, как будто опасаясь, что
кто-то услышит этот предательски громкий кашель.
"Нет, отсюда надо смываться, и как можно скорее. У меня нет времени, здесь нельзя
оставаться!"
От страха она не понимала, что вполне возможно, самое безопасное место сейчас - в
этом дворе.
Ведь на квартире у нее была засада.
Но Эмма об этом не знала.
Глава 15
Ночной клуб "Титаник" полыхал за спиной Сиверова разноцветными огнями. Глеб шел
к машине, а охранники смотрели ему вслед, не решаясь нарушить приказ хозяина, хотя и
понимали, что потом, когда уже все успокоится, Гудкович набросится на них с руганью:
почему пропустили, почему не задержали, почему дали ворваться в офис...
Музыка резко смолкла. Тяжело идти, когда тебе смотрят в спину, но Сиверов понимал:
Гудкович сейчас не натравит на него своих людей, слишком сильно напуган. Да, он сумел
поставить хозяина клуба на место.
Охранник на автомобильной стоянке догадался, что произошло нечто из ряда вон
выходящее. Такого на его памяти еще не случалось, чтобы сам Гудкович выбежал из клуба
через парадную дверь, зимой в одном пиджаке, проводить странного посетителя. На всякий
случай он попытался по рации соединиться с начальником охраны, дежурившим в зале, но
рация не отвечала.
- Я что-нибудь должен? - усмехнувшись, спросил у него Сиверов, открывая дверцу
машины.
- Что случилось? - грозно наехал на Глеба охранник, но тут же дал задний ход,
сообразив, что не зря другие охранники опасаются приближаться к этому человеку.
- А ты у Гудковича спроси, вон он стоит, - махнул рукой Глеб. - Так я ничего не
должен?
Этот вопрос сбил охранника с толку окончательно. Он не мог сообразить, о чем идет
речь.
Посетитель уезжает раньше, чем собирался, а еще спрашивает о деньгах.
- Да что там, черт возьми, случилось?!
- Нельзя быть слишком любопытным, - Сиверов захлопнул дверцу и, махнув на
прощание охраннику рукой, вырулил со стоянки. Проезжая мимо входа в клуб "Титаник",
Глеб коротко просигналил. Трусов он не любил, они вызывали у него буквально
физиологическое отторжение.
"Ну и мерзкий же он тип! Небось, сейчас примется охрану распекать, будто бы не сам
им приказал не предпринимать никаких действий. Да, тяжело признаваться в собственных
ошибках".
Информации Сиверов добыл не так уж много, зато она была исчерпывающей: имя,
фамилия, адрес, правда, старый, по которому Эмма Савина уже не жила. Но и это - кое-что.
Обычно такие случаи занимали не более пяти минут поиска, если, конечно, под руками
имеются компьютер и база данных за последние десять лет. Савина - фамилия
распространенная, однако, в сочетании с именем, а имя как раз редкое, вряд ли в Москве
отыщутся хотя бы две или три Эммы Савины.
Занявшись поручением генерала Потапчука, Глеб на время забыл, что у него есть жена
и маленький ребенок. Такое уже случалось. Когда Сиверов сосредотачивался на чем-нибудь,
остальное как бы переставало для него существовать. Он мог не спать ночами, не есть
сутками, словно использовал энергию, накопленную за предыдущие дни.
Лишь для порядка Глеб еще раз проверил, нет ли преследователей.
"Гудкович оказался трусом, никого не послал за мной следом. И в милицию наверняка
звонить не стал. У меня-то против него аргумент железный - наркотики".
"Вольво" въехала во двор, и Глеб припарковал ее в дальнем углу - так, чтобы сразу
было не понятно, куда именно приехал человек. В доме горело всего лишь несколько окон,
как-никак, время позднее, половина второго ночи. Возле двери подъезда самозабвенно
целовалась парочка. Девушка с кожаным рюкзачком за плечами вынуждена была стоять на
цыпочках, чтобы дотянуться до губ парня. Так и не переставая обниматься, они отошли в
сторону, чтобы дать Сиверову возможность войти в подъезд, гулкий и тихий в ночи.
При каждом удобном случае Глеб непременно тренировал себя: "взойду наверх
бесшумно и в то же время быстро". Он мягко ставил ноги, перешагивая через одну, а где и
через две ступеньки. На третьем этаже из-за двери залаял пес.
"Вот же существа, собаки, - подумал Сиверов, - их не проведешь, они и следы по
запаху отыщут, и звуки услышат, которые человеку недоступны. И все им дано от природы,
без тренировок. У меня тоже обостренное чутье, чувствую опасность, когда еще на подходе,
и не умом, а кожей. И все же мне кажется, что Потапчук преувеличивает.
Видится ему вселенский заговор, а возможно, никакой организации-призрака не
существует. Он вышел на локальную проблему, видит только ее часть, а ему мерещится
целая громада. Но с Потапчуком спорить тяжело, нюх у него не хуже моего, в чем-то даже и
более чувствительный. Он сам ходит по коридорам власти, чувствует, какая погода стоит
там, знает о настроениях не понаслышке. Перед грозой в воздухе всегда пахнет озоном".
Волосок, который Глеб приклеил перед уходом к дверной коробке, оказался на месте.
Замок мягко щелкнул, и Сиверов вошел к себе на мансарду. Не раздеваясь, лишь расстегнув
куртку, он отодвинул в сторону полку с книгами, причем сделал это торопясь, несколько
книг даже упали на пол. Безжизненный пока компьютер, глянцево отливая в полумраке
погашенным монитором, ждал своего хозяина.
"Груда железа, пластика, стекла, микросхем...
Но если знать, как к нему подойти, он многое может рассказать", - усмехнулся
Сиверов, садясь за стойку.
В его распоряжении был архив, предоставленный Потапчуком - все данные о жителях
Москвы и о тех, кто получал временную прописку в столице, за последние десять лет.
Программу составили совсем недавно - полгода назад. Пока загружались данные, Глеб
нервно сжимал и разжимал пальцы, готовясь отстучать на клавиатуре короткую фамилию
"Савина" и один из инициалов - "Э".
Наконец на экране появилось диалоговое окно.
Сиверов набрал: "Савина Э.*" - вместо отчества он поставил звездочку, как того
требовала программа. Год рождения тоже ввел с одним неизвестным. Компьютер
отреагировал надписью: "Ждите". Вскоре в двух окнах, одновременно возникших на экране,
высветилась нужная информация. Из сообщения в первом окне следовало, что Савина Эмма
Александровна до 1994 года проживала по адресу, который дал Глебу Гудкович, владелец
ночного клуба "Титаник". Но информация в другом окне была неутешительной: на
сегодняшний день Савина Эмма Александровна нигде в Москве не значилась.
"Но это же абсурд, - недоумевал Сиверов, - институт прописки, конечно, гнусная
штука, но свои плюсы у него есть. Если уж человек был прописан в Москве, его снимали с
учета только после того, как он прописывался где-нибудь в другом месте".
Минут пять Глеб рыскал по базе данных, отыскал двух Савиных - Наталью и Татьяну,
однако Эммы так и не нашел.
"Этого не может быть! - с раздражением подумал Сиверов. - О ее жизни после 1994
года информация в базе данных отсутствует. Она не умерла, не пропала без вести - на это
непременно имелась бы ссылка".
Создавалось такое впечатление, что кто-то специально уничтожил все, касающееся
сегодняшней Эммы Савиной, словно предполагал: наступит день, когда агент по кличке
Слепой сядет за компьютер и пожелает отыскать се данные.
Сиверов зло хлопнул ладонью по компьютерной стойке, но не сильно, чтобы не
повредить сам компьютер.
"Да уж, история! А ведь мы с ней в этом похожи.
Получить информацию о моей прошлой жизни ничего не стоит - был бы доступ к
архивам. Но после того, когда мне, вернувшемуся с того света, сделали пластическую
операцию, все документы из архива были изъяты. И теперь попробуй поищи Глеба Сиверова
в Москве! Нет такого человека - ни Глеб Сиверов, ни Эмма Савина не существуют.
Но одно дело - специальный агент ФСБ, и совсем другое - проститутка. Хотя почерк и
возможности у тех, кто уничтожил информацию, одни и те же.
Нет, не простые бандиты сделали это, на такое способна только спецслужба, даже для
милиции это слишком сложно. А Эмма, между прочим, существует, на полном ходу, и
трахается с людьми, владеющими секретами, под всевидящим оком скрытой камеры. Да,
прав Потапчук, организация-призрак существует на самом деле, нюх его не подвел, как того
пса, который учуял меня сквозь закрытую дверь, когда я бесшумно поднимался по лестнице.
Что ж, можно уничтожить информацию в домовых книгах, в паспортных столах, стереть ее
из памяти на сервере, но живой человек всегда оставляет следы.
Он живет не в вакууме. У него есть друзья, знакомые, бывшие или нынешние, всю
память о нем не сотрешь. Вспомнил же Эмму бывший швейцар, не забыл ее адрес и
Гудкович. Первое звено ее превращений - адрес, по которому она жила, - у меня в руках, за
него и зацеплюсь".
Глеб отключил компьютер и поставил на место полку, прикрывавшую металлическую
дверь.
"Два часа ночи - время позднее. Ну да ничего, зато всех можно застать дома".
Когда Сиверов спускался по лестнице, пес за соседской дверью не проявил к нему ни
малейшего интереса.
"Вот тебе наука, Глеб: если идешь не таясь, собака на тебя не обращает внимания. Но
стоит идти крадучись, и она непременно залает".
На крыльце продолжали целоваться парень и девушка. Казалось, они не прерывали
поцелуй ни на минуту, хотя Сиверов был дома не менее получаса. Девушка, поверх плеча
своего друга, покосилась на него, но не испуганно, а весело, словно хвастаясь: видите, как
мы можем, а вам, старшему поколению, слабо.
"Если бы ты знала, сколько времени я провел в гулких ночных дворах, целуясь с
девушками, - подумал Сиверов, - сколько мне потом приходилось выслушивать за это от
отца! - он прошел к машине. - Когда я впервые поцеловал девочку? Лет в четырнадцать..,
или тогда мне было двенадцать?
Нет, впервые я поцеловался в восемь лет на глазах у всего класса и сделал это не по
своей воле".
Сиверов даже не заметил, как на его губах появилась блуждающая улыбка, но с
удивительной силой ощутил забытое с детства чувство стыда и страшной обиды не на
девочку, с которой ему пришлось целоваться, а на учительницу и ребят из класса.
"Надо же, как врезалось в память! - удивился Глеб. - Я даже вчерашний день не так
отчетливо помню. Тогда, во втором классе, я специально толкнул свою соседку под локоть,
когда она писала.
Толкнул, наверное, потому, что она мне нравилась, хоть я и не признавался себе в этом.
Девочка в долгу не осталась и ударила меня книжкой по голове. И вот, когда мы уже
вцепились друг в друга, учительница вызвала нас обоих к доске и заставила в знак
примирения при всем классе поцеловаться. Мы боялись коснуться друг друга и под гудение
всего класса пытались оттянуть роковой момент. До сих пор помню властный голос
учительницы: "Губы в губы". Помню тот жаркий стыд, который окатил меня с головы до
ног, помню, как вспыхнули щеки девочки. Это одно из самых сильных воспоминаний в
жизни, несмотря на то, что мне пришлось пережить немало. Даже первая смерть, увиденная
мной, не так ярко врезалась в память. Ее-то я наблюдал со стороны. Так что ваши
демонстративные поцелуи на крыльце - ерунда по сравнению с тем, что в детстве довелось
пережить мне".
Глеб снял машину с ручного тормоза, и она бесшумно покатилась по узкому проезду.
Уже на ходу он завел двигатель и резко выехал со двора, напоследок ударив светом фар по
целующейся на крыльце парочке.
"После нас остаются наши дела, - подумал Сиверов, выезжая на улицу. - Но имеет ли
смысл все то, чем я занимаюсь? Разве изменился от этого мир, сделался лучше? Неужели я
всерьез думаю, что несколько успешных дел, казавшихся некогда судьбоносными, как-то
отразились на том, чтобы эти парень и девушка могли беззаботно стоять и целоваться?
Наверное, нет, - решил Глеб. - Но что-то сделал я, что-то генерал Потапчук, многие другие
люди, и мир если не стал лучше, то хотя бы не изменился к худшему".
Минут через двадцать быстрой езды по ночному городу Сиверов припарковал машину
недалеко от дома, в котором раньше жила Эмма Савина.
"В девяносто четвертом году она уехала отсюда, - рассуждал Глеб, - значит, прошло
уже четыре года. Вряд ли в квартире поменялось несколько жильцов, скорее всего, в ней
живут те, кто въехал после Эммы Савиной".
Дом отличался от своих типовых собратьев оригинальностью планировки, поэтому
Глеб сразу не смог понять, где находятся окна нужной ему квартиры. Возможно, они вообще
выходили на другую сторону. В темных окн
...Закладка в соц.сетях
