Жанр: Боевик
Слепой в шаге от смерти серия: (слепой 11)
..., что происшествие в гостинице "Заря" заинтересовало меня случайно. Но
лучше распылить их внимание, пусть думают, что меня интересуют и Новосибирск, и
московский помощник прокурора".
Вновь пробили часы.
"Через десять минут совещание", - вспомнил генерал, спрятал бумаги в сейф, сунул
под мышку папку с тряпичными тесемками и, прокручивая в голове новую информацию,
покинул кабинет.
Стоило заранее придумать ответ на еще не заданный вопрос. А вдруг как придется
давать объяснения, почему это ни с того ни с сего он заинтересовался гостиницей "Заря",
ведь всем, что связано с самоубийством полковника Самохвалова, занимается уже другой
отдел.
В кабинете заместителя директора еще шли приготовления. На длинном столе
помощники расставляли минералку, раскладывали дешевые ручки и блокноты на случай,
если кому-нибудь придется записывать. Потапчука всегда удивляло, с каким упорством от
совещания к совещанию раскладываются на столах эти блокноты, ручки и карандаши.
Сколько он себя помнил, ими никто не пользовался для дела, если что и записывали, то в
принесенные с собой солидные записные книжки хорошими перьевыми ручками. Но
странное дело, после совещаний дешевенькие блокноты и ручки обычно исчезали со столов.
Их без тени смущения уносили с собой генералы и полковники - как могли бы сделать
школьники младших классов.
Начальники отделов и их заместители собирались вместе не так уж часто. Но тем не
менее у каждого из них имелось свое место за столом, хотя табличек с фамилиями никогда
не ставили. Не пресс-конференция, в конце концов, люди и так знают друг друга в лицо.
И вновь генералу Потапчуку пришла в голову аналогия со школой.
"Интересное дело, - подумал Федор Филиппович, - у кого бы ни проходило совещание
- у директора, у одного из его заместителей, - я неизменно сажусь на одно и то же место,
третий стул, если считать от двери, спиной к окну. Никому и в голову не придет занять его,
даже если я не приду на совещание. Прямо как в школе, где ученики переходят из кабинета в
кабинет, но всегда садятся на те места, к которым привыкли".
К Федору Филипповичу подходили люди, которых он знал не один год,
интересовались, как дела.
Отвечал он довольно неохотно, односложно, не вдаваясь в подробности. Затем
появился и сам хозяин кабинета.
Совещание началось. Потапчуку предстояло лишь слушать, в числе докладчиков он не
значился. Обсуждались чисто внутренние проблемы, касающиеся возможной реорганизации
и перераспределения функций отделов, передачи ведения наиболее важных дел.
"Сколько уже было этих реорганизаций, смен вывесок, перераспределений функций, -
думал Потапчук, рассеянно слушая заместителя директора, - а где результат? Тот, кто честно
работал, тот и работает, но не благодаря реорганизации, а несмотря на нее. А тот, кто пришел
в систему лишь ради карьеры, ради власти, тоже делает свое дело, и его перераспределение
функций между отделами не волнует. Ни одной инструкцией не предусмотришь
человеческой лени и склонности к вранью, никакие приказы не заставят людей работать с
полной отдачей. Вот тот же Глеб Сиверов: ему никто не отдает приказов, о его
существовании никто, кроме меня, не знает. Известно, и то лишь ограниченному кругу, что
существует специальный агент по кличке Слепой. Но тем не менее Глеб ценнее и, главное,
честнее многих генералов. Я от него практически ни разу не слышал: "не могу", "не
выходит" и тому подобное. Он делает то, что находится на грани возможного, а иногда даже
больше. Почему так? Почему он безгранично доверяет мне, а я ему?"
Ответ на этот вопрос находится где-то за пределами того, что можно сформулировать
словами.
Существуют, конечно, "дружба", "доверие", даже слово "вера" поддается
формулировке. Но все такие формулировки в основе своей лживы и пригодны разве что для
энциклопедической статьи или для толкового словаря. Попробуй, пойми, что заставляет
человека рисковать жизнью, поступать во вред себе - выгода, долг, честь? Но если бы
генерал заговорил об этих понятиях с Глебом Сиверовым, тот поднял бы его на смех, заявил
бы, что нельзя рассуждать всерьез о таких вещах, иначе непременно договоришься до
чего-нибудь типа:
"за державу обидно". И напомнил бы, что это не теперешние ура-патриоты придумали,
а герой Павла Луспекаева из "Белого солнца пустыни". А потом, переведя разговор на
другую тему, сказал бы:
"Давайте, лучше, Федор Филиппович, обсудим дело".
Потапчук сидел за длинным столом для совещаний и временами среди действительно
деловых фраз заместителя директора ФСБ ловил те самые, как называл их Глеб Сиверов,
"цитаты из фильма", насчет державы, за которую обидно. Генерал улыбнулся, он-то знал,
как тяжело даются слова об истинных чувствах. Настоящие мужчины облекают их в
молчание или в шутку.
"Вот она, лакмусовая бумажка, - подумал Федор Филиппович, - которой можно
проверить искренность. Болтун - говорит. Работник - делает".
Докладчик неодобрительно посмотрел на улыбающегося генерала, решив, что улыбку
вызвали его слова. В общем-то, так оно и было, ведь заместитель директора рассуждал
сейчас о геополитических интересах России - понятии модном, но неопределенном.
"Ну зачем друг перед другом темнить, - сокрушался Потапчук, - не с экрана
телевизора выступаешь. Мы с Сиверовым тоже такие слова знаем, но сказать их - язык не
повернется".
И тут все присутствующие вздрогнули, даже докладчик на несколько секунд замолчал.
На брючном ремне генерала Потапчука засигналил пейджер. Пейджерами в ФСБ
пользовались лишь младшие чины - те, кому не полагались дорогие мобильные телефоны.
Федор Филиппович вовремя сообразил, что не стоит при всех доставать пейджер и
считывать сообщение, лучше всего сделать отвлекающий маневр.
Он несколько виновато улыбнулся, словно извинялся за причиненное беспокойство,
демонстративно отодвинул манжету и сделал вид, будто отключает функцию будильника на
часах, мол, дело у меня назначено на это время.
Заместитель директора понимающе, хотя и неодобрительно, кивнул.
- Извините, встреча, которую отменить не могу.
- Идите.
Потапчук отодвинул стул и, как человек, не привыкший врать, постарался ни с кем не
встретиться взглядом. Когда Федор Филиппович закрыл за собой дверь начальственного
кабинета и оказался один в коридоре, он тут же расстегнул пиджак и снял с пояса пейджер.
Сообщение было коротким, составленным в стиле Глеба Сиверова:
"На второй день жду вас у себя после обеда.
Есть новые поступления и деловые предложения.
Прихватите накладные и платежки за рекламу".
Не удержавшись, генерал улыбнулся. Сообщение звучало так, словно один бизнесмен
назначал другому полу деловую-полудружескую встречу. На второй день - это выходило
сегодня.
"Значит, уже ждет".
Потапчук зашел к себе в кабинет, чтобы взять часть сводки происшествий, в которой
говорилось о гибели электрика Кузьменкова в гостинице "Заря", и присланные по факсу
милицейские протоколы. Федор Филиппович был немного зол на Глеба за то, что тот, не
посоветовавшись с ним, отправился в Питер. А ведь вполне могло оказаться, что в гостинице
ведется наблюдение, что все прибывающие подвергаются тщательной проверке, а их номера
обыскиваются.
С потертым портфелем в руке, пешком, генерал покинул управление.
Сегодня на эскалатор в метро он ступил увереннее.
"Это умение не забывается, - подумал Потапчук, - как умение плавать и ездить на
велосипеде.
Можешь не делать этого десятки лет, а потом раз - и сразу же все восстановилось".
Он шагнул влево и резво побежал вниз по эскалатору, что-то насвистывая. Уже
оказавшись в поезде, генерал усмехнулся: даже если бы кто-то и следил за ним, он все равно
не успел бы вскочить в вагон: Федор Филиппович проскользнул почти в закрытые двери.
Глеб Сиверов, утомленный бессонной ночью, сидел в мягком потертом кресле, закинув
ноги на край стола. Большие, несколько старомодные наушники охватывали голову. Витой
провод тянулся к музыкальному центру. Оперу Вагнера "Валькирия" Глеб знал наизусть.
Наверное, приди ему в голову такая блажь, он смог бы по памяти записать ноты вокальных
партий.
В правой руке он держал пульт и временами, словно проверяя себя, убирал звук, а сам в
это время продолжал напевать. Секунд через десять возвращал звук, и, если расхождение
оказывалось больше, чем в одну шестнадцатую, недовольно морщился.
"Одну тридцать вторую еще можно себе простить, но шестнадцатую - это слишком!"
Продолжая слушать и напевать, Сиверов скользил взглядом по мансарде. Уже
несколько лет она принадлежала ему, и ни разу он не отступил от железного правила: когда
уходишь хоть ненадолго, хоть на полчаса, оставляй все так, чтобы нельзя было понять, кто
занимает эту мансарду. Испачканный краской фанерный подиум, застеленный холстом,
коллекция компакт-дисков с классической музыкой, половину из которых составлял Вагнер,
этюдник на треноге с открытой крышкой, старый мольберт, офорты под стеклом в тонких
металлических рамках, стопки газет и журналов на полке, перебирая которые никогда не
догадаешься, чем на самом деле занимается владелец мансарды. Среди них можно было
найти номера "Совершенно секретно", и "Московского комсомольца", и "Биржевых
ведомостей", и "Литературной газеты". Попадались здесь и газетенки фашистского толка, и
самые что ни на есть демократические.
Не было лишь газет по компьютерному делу, хотя Глеб, после того как познакомился с
юным хакером Борей Элькиндом, понял, что раньше обольщался на свой счет и что владеет
он компьютером не так виртуозно, как пистолетом или автомобилем. Литература по
программированию и системные компакт-диски в мастерской имелись, но не на виду. Они,
как и сам компьютер, как и коллекция оружия, находились в потайной комнате, железную
дверь которой маскировали полки с книгами. Комнатка эта, не имевшая окон, была так
умело размещена между санблоком, подобием кухни и самой мастерской, что обнаружить ее
можно было лишь тщательно измерив все помещения и составив их план на листе бумаги.
Только тогда стало бы понятно, что в мастерской есть еще одно небольшое помещение.
Вероятность того, что кто-то наведается в мансарду в его отсутствие, была
минимальной, о ее существовании знали только Потапчук и сам Сиверов. Но Глеб взял за
правило каждый раз делать специальные метки. Иногда это был едва заметный волосок,
приклеенный одним концом к дверной коробке, другим - к полотну. И если дверь
открывалась, волосок оказывался отклеенным. Меткой могли быть и несколько крупинок
табака, специально положенных на записную книжку, оставленную на журнальном столике.
Записная книжка - пер вое, что привлечет незнакомца, пришедшего с обыском: там
информация, телефонные номера, адреса.
И даже если визитер положит ее так же, как она лежала, о крупицах табака, упавших на
пол, он и не вспомнит. Такие мелочи не откладываются в памяти.
Из-за музыки в наушниках Глеб не услышал звонка в дверь, но ощутил вибрацию,
возникшую из-за него, и пошел открывать.
Потапчук переступил порог и поздоровался.
- Ты бы хоть глазок в дверь врезал или телекамеру поставил.
Сиверов только усмехнулся:
- Может, Федор Филиппович, вооруженную охрану выставить или дверь кирпичом
заложить, а самому через чердачное окно залезать?
- Ну все-таки, хоть какая-то мера предосторожности.
- Федор Филиппович, а у вас дома есть дверной глазок или телекамера?
Генерал понял, что попался.
- Нет ни того ни другого.
- Но дверь-то хоть металлическая в квартире стоит?
- Глеб Петрович, - вынужденно оправдывался Потапчук, садясь в кресло и косясь на
все еще звучавшие наушники, - нет у меня ни глазка, ни телекамеры, и двери стоят самые
что ни на есть обыкновенные, те, с которыми дом сдавали в начале пятидесятых годов.
Правда, сделаны они на совесть.
- Так вот, прежде чем советовать, подумайте, как бы сами поступили.
- Да уж, и тут ты прав, Глеб, - Потапчук поднял глаза и взглянул на Сиверова. - В
Питер ездил?
- Снова просматривали оперативную видеосъемку?
- Не хочешь признаваться? Ладно, не ты, а твой тезка Федор Молчанов в Питере
объявился в гостинице "Заря" и, надо сказать, в самое неподходящее время.
- Неподходящее? - удивился Глеб. - А мне-то казалось, что в очень даже подходящее.
- Много узнал?
- Достаточно.
- И я кое-что узнал сегодня утром, - Потапчук не мог поверить, что Сиверову не
известно о гибели электрика. Он не спешил с расспросами, опасаясь, что гибель Кузьменкова
- дело рук Слепого. - На, почитай, - Федор Филиппович передал Глебу вырванный из
сводки кусок текста и листки с милицейскими протоколами.
По тому, как Сиверов поменялся в лице, генерал понял, что о смерти электрика он
узнал лишь сейчас из этой сводки, но, скорее всего, встречался с Кузьменковым в Питере.
Внимательно все прочитав, Глеб отложил листки и прикусил губу.
- Можешь не уверять, что ты не убивал его, - сказал Потапчук, - и так ясно.
- Но подумали же об этом!
- Если бы людей судили за мысли, - усмехнулся генерал, - тюрем бы не хватило. Ты,
Глеб Петрович, говорил с ним?
- Да. И должен заметить, содержательный получился разговор. Но не думал я, что наша
беседа будет иметь для него такие последствия.
- Понимаю.
- Знал бы, по-другому бы действовал. Или за нами следили, в чем я сомневаюсь, или
же он, дурак, кому-то проболтался.
- Сделанного уже не воротить. Что он тебе сказал Глеб?
Это он водил в номер проститутку и фотографа. У него были дубликаты ключей от
входной двери на пожарную лестницу и от двери, ведущей в коридор.
- А нашим людям он не признался.
- По-разному можно спрашивать. Мне он через две минуты все как на духу выложил.
Ключей при нем, конечно, не нашли? Я с ним прощался - ключи у него в кармане лежали.
Или ваши люди в целях конспирации эту информацию из сводки убрали?
- Не нашли. А может, совпадение дурацкое, а, Глеб Петрович? Поговорил ты с ним,
постращал, разнервничался мужик, выпил и в щиток полез...
- Да, а потом мертвый - ключи у себя из кармана вынул и спрятал где-то. Я у него сам
эти ключи из кармана доставал и сам же назад положил.
- Да уж, совпадением тут не пахнет. Говори, что удалось узнать?
- Во-первых, проститутку зовут Эмма, и у нее есть, скорее всего, шестилетняя дочь.
- Скорее всего, есть, или скорее всего, шестилетняя? - уточнил Потапчук.
- Скорее всего, шестилетняя.
- А фамилия?
- Фамилии Кузьменков не знал.
- Имя она ему сама сказала?
- Да. Но, думаю, имя не настоящее - такой же псевдоним, как и Федор Молчанов. А
фотографа зовут Эдуард.
- Аналогичный случай, - Потапчук разочарованно пожал плечами. - Мне важно знать,
кто они на самом деле. Фотограф мог это имя всего один раз использовать, исключительно
для знакомства с электриком. Согласен, но проститутка - совсем другое дело. Мало кто знает
их настоящие имена, обычно они пользуются кличками или псевдонимами, это для них
что-то вроде рекламы. А значит, Эмма именно под этим именем может быть известна
многим.
- Кто давал Кузьменкову распоряжение открывать дверь?
- Уж конечно, не директор гостиницы. С электриком контачили только Эмма и Эдуард.
- Но номер же кто-то заказывал?
- Кузьменков и заказывал. На него фотограф выходил.
- По моему разумению, фотограф - из бывших сотрудников КГБ или МВД. Скрытую
оперативную съемку вел исключительно по правилам.
Профессия довольно-редкая, я составил список всех, кто этим занимался. И точно могу
тебе сказать, ни одного Эдуарда среди них нет.
- Фотограф, скорее всего, питерский.
- Я по питерскому управлению в первую очередь проверял.
- А вот проститутка московская.
- Откуда знаешь?
- Кузьменков сказал, говорок у нее характерный. Да и приезжала она в гостиницу на
моторе, с увесистой сумкой.
- Сколько ей, по-твоему, лет? - Потапчук разложил на столе фотографии, найденные
возле мертвого полковника Самохвалова.
- Лет двадцать пять-двадцать шесть. Баба тертая, хотя сохранилась неплохо. Думаю,
работает в последнее время немного, пьет в меру, наркотики не употребляет. Денег на
массаж и на дорогих парикмахеров не жалеет.
- Ты о Москве сказал - это уже что-то, - приободрился Потапчук, внимательно
рассматривая фотографии. Потом взял лист бумаги и прикрыл тело женщины, словно нагота
его смущала, оставив лишь голову. - Прическа у нее, как я понимаю, хотя и профан в этом
деле, модная, дорогая.
Такую не в каждой парикмахерской сделают, ведь прическа для каждого парикмахера -
это как почерк для каллиграфа. Хороших мастеров не так уж и много, они друг друга знают.
Показать им фотографии, возможно, кто-нибудь свою руку и узнает.
- Возможно, - согласился Сиверов, но сделал это довольно вяло, словно бы
предложение Потапчука было лишено здравого смысла.
- Ты считаешь, не выгорит?
Глеб отодвинул лист, которым на снимке было прикрыто тело проститутки.
- Нет, почему же. И парикмахер, и, возможно, массажист узнают ее. Но где гарантия,
что не повторится история с Кузьменковым? Подумайте, Федор Филиппович, кто
парикмахеру дороже: следователь, который расспрашивает о клиентке, или сама клиентка,
которая ему платит? Может, и узнает, да только вашему человеку скажет, что видит эту
женщину впервые. А потом известно: телефонный звонок, мол, так и так, Эмма, искали тебя
из ФСБ, фотографию показывали, ты голая снята с мужиком. Она заляжет на дно, и ее уже
ничем не подковырнешь.
- Хорошо, что ты предлагаешь?
- Эта женщина - будем ее условно звать Эммой, - проститутка. Надеюсь, вы не
сомневаетесь?
- Нисколько.
- Причем проститутка высокого класса. Как вы знаете, Федор Филиппович, высших
учебных заведений, в которых готовили бы проституток, не существует... А так было бы
легко, обратились бы в ректорат, дайте, мол, список ваших выпускниц-отличниц, тех, что с
"красными дипломами" из стен заведения вышли...
Генерал улыбнулся, представив себе подобный институт или, еще лучше, академию с
аудиториями, кабинетами, лабораториями и со всем необходимым оборудованием - от
кроватей под балдахином до придорожных кустов.
- А ведь такие заведения существуют, - напомнил ему Глеб.
- Проституток слишком много, чтобы мы могли всех профильтровать.
- Не обязательно фильтровать всех, достаточно вычислить, к какой категории она
относилась.
Начинала она свою деятельность довольно давно, лет восемь назад. Если Эмма и
впрямь одна из первых в своей профессии, то ставки у нее были высокие, в валюте,
наверняка спала с иностранцами. В таком случае обходиться без сутенера она не могла.
Дорогих гостиниц системы "Интурист" тогда было не очень много. В тех, где селили
иностранцев, непременно имелся швейцар, он-то и пропускал проституток. Швейцары -
народ ушлый, глаз у них наметан, они проституток, которые им деньги платят, хоть сзади,
хоть сбоку узнают.
- Сколько лет прошло, - вздохнул Потапчук, - не все швейцары в дорогих гостиницах
на своих местах остались.
- Федор Филиппович, все, что касалось иностранцев и гостиниц, было под контролем
КГБ и милиции. В архивах наверняка есть их имена, фамилии и адреса.
- Сложная комбинация получается.
- Зато надежная. Никто из бывших знакомых предупреждать Эмму о том, что ею
интересуются, не станет. Значит - не спугнет.
- Я бы на твоем месте все-таки попробовал через парикмахерские салоны и массажные
кабинеты поискать... А список тех, кто работал швейцарами в гостиницах системы
"Интурист", я тебе сделаю.
- Не надо, сам справлюсь. Нельзя пугать дичь раньше времени, - Глеб подошел к
полкам, заставленным книгами, взялся за нижнюю из них и отодвинул в сторону, обнажив
металлическую дверь с хитроумным замком.
Потапчуку за все время знакомства с Сиверовым всего четыре раза приходилось бывать
в потайной комнате на мансарде. Поколдовав с ключом, Глеб отворил дверь и пропустил
генерала в небольшую комнатку, где на узкой металлической стойке примостился
компьютер. Стул был всего один.
- Погодите, Федор Филиппович, сейчас принесу вам, на что сесть.
Потапчук еще не до конца понимал, что замыслил Глеб, и ждал разъяснений. Лишь
когда Сиверов начал щелкать клавишами клавиатуры, до генерала дошло:
- Ты что, хочешь залезть в базу данных МВД?
- И ФСБ тоже, - не оборачиваясь, ответил Глеб.
- Да ты с ума сошел! Там же пароли, системы защиты!
- Федор Филиппович, уж поверьте, я это знаю, не раз через них пробирался.
Потапчук потерял дар речи. О компьютерах он знал только то, что они существуют и
многое могут, но вся специальная терминология оставалась для него полной тарабарщиной.
- Делая официальный запрос от ФСБ, вы затребуете список швейцаров интуристовских
гостиниц через систему учета запросов. А если за вами следят, лучше не светиться. Зачем
давать врагу пищу для размышлений? - объяснил Сиверов, продолжая колдовать с
компьютером. - Вы оставите следы, кто и когда запрашивал. В то же время хороший хакер,
взломщик компьютерных систем, может выполнить ту же работу без особых проблем и
наряду с этим сделать еще пару абсолютно безумных запросов, например, о размерах
окладов директора ФСБ и его заместителей или суммы коммунальных платежей, которые
ФСБ перечисляет за отопление в зимний сезон.
- Но, если я правильно понимаю, компьютер выходит на нашу базу данных через
телефонную линию? Тебя же засекут, Глеб!
- Это мы сейчас исправим, - Сиверов выдвинул небольшой ящичек на компьютерной
стойке и извлек трубку радиотелефона, которая показалась Потапчуку знакомой.
- Где-то я ее видел...
- Конечно, на конспиративной квартире, где мы с вами встречались, в двух кварталах
отсюда. Если они и засекут, откуда делался запрос, то у ваших специалистов вообще крыша
поедет. Посчитают, что какой-то ушлый хакер подключился к телефонной линии
конспиративной квартиры. Они же не трубку засекут, а телефонную базу, которая на
квартире осталась.
Глеб подключил разъем к телефонной трубке.
Теперь происходящее казалось Потапчуку полной фантастикой.
- Знакомство с Борей Элькиндом, скрывающимся от армии в психушке, не прошло для
меня даром.
Наблюдая за манипуляциями Сиверова, Потапчук чувствовал, как начинает злиться.
Ведь если то, что сейчас собирался проделать Глеб, возможно, необходимо менять системы
зашиты компьютерной сети ФСБ, а в дальнейшей работе иметь в виду, что кто-то уже мог
залезать в нее и скачивать информацию.
Минуть через десять, пользуясь специальной программой. Сиверов уже подобрал
пароли и вошел в базу данных. Его интересовали девяностый, максимум, девяносто первый
год. И вскоре на экране высветились фамилии людей, работавших и работающих
швейцарами в пятнадцати крупнейших московских гостиницах. Большинство из них были
отставными военными, хотя попадались и представители других профессий.
Модем замигал красной лампочкой.
- А это что? - спросил Потапчук.
- Наконец-то у вас спохватились, кто-то пытается установить, откуда идет запрос.
Можно еще успеть отключиться.
- На тебя они не выйдут?
- Как? Система поиска покажет им, что запрос идет с телефона, установленного в
конспиративной квартире, принадлежащей ФСБ. Для того, чтобы сбить их с толку, мне надо
дать еще пару идиотских запросов, - Сиверов, походя, узнал оклады директора ФСБ и его
заместителей, а также сумму коммунальных платежей за два первых зимних месяца.
- Не думал, что это так просто, - вздохнул генерал Потапчук.
- А кто вам, Федор Филиппович, сказал, что просто? Это очень сложно. Но в каждом
деле есть свои профессионалы, и меня учил один из них.
- Я помню этого парнишку. Жаль, конечно, что он отказался идти к нам на службу.
- Тут уж ничего не поделаешь, Федор Филиппович. Если человек по натуре вольный
стрелок, то любая служба не пойдет ему впрок.
- А я, все-таки, Глеб, попробую выйти на Эмму через парикмахеров. Есть у нас среди
них несколько надежных людей. Объясню им, что к чему, они знакомых поспрашивают.
- Что ж, может, вам и повезет. Глядишь, раньше меня все узнаете.
- Чем больше я с тобой работаю, Глеб, тем сильнее сомневаюсь в этом.
- Правильно, Федор Филиппович, самый быстрый путь не означает самый короткий.
На гору первым поднимется тот, кто едет в машине по серпантину, а не тот, кто взбирается
по отвесной скале.
- Я боюсь одного, Глеб...
- Чего же?
- Того, что сейчас и милиция, и ФСБ могут начать поиски Федора Молчанова по
подозрению в убийстве электрика Кузьменкова.
- Пусть ищут.
Глава 13
Для отставного военного получить место швейцара в гостинице - далеко не худшая
перспектива в жизни. Устроиться на такую работу трудно, не помогут даже протекции
генералов. Тут надо искать свои ходы: родственников, бывших товарищей по службе, уже
сумевших приспособиться в мирной жизни. Чтобы надеть ливрею с галунами, приходится
попотеть.
Трудно устроиться, но еще труднее уйти с этой работы - затягивает. Человеку,
привыкшему командовать людьми, привыкшему решать чужие судьбы, поначалу тяжело
смириться с тем, что он всего лишь исполнитель чужих желаний, к тому же желаний
безмолвных. Непросто научиться с первого взгляда определять, кому нужно с поклоном
открыть дверь, а кому преградить дорогу.
Внешность порой так обманчива. Постигшего премудрость этой науки ждет неплохое
вознаграждение, называемое чаевыми. А они, как наркотик, - один раз с поклоном возьмешь
из потной руки постояльца банкноту, два, а потом привыкаешь, воспринимаешь это как
должное. Зарплата небольшая, но зато навар получается очень ощутимый.
Но предупредить желание постояльцев дорогой гостиницы - лишь одна из
многочисленных обязанностей швейцара, так сказать, легальная сторона дела. Прибывают в
столицу погостить, в основном, мужчины, прибывают одни, без жен, без любовниц, а спрос,
как известно, рождает предложение. При каждой гостинице есть штат своих проституток, их
имена и фамилии не занесены ни в какие ведомости, никто не подписывает им табель,
свидетельствующий об отработанных часах, но учет ведется куда более жесткий, чем на
любом другом предприятии.
Закрытые заводы и военные институты - ничто по сравнению со структурой,
контролирующей и изымающей дань с гостиничных проституток. Ни один доллар не
уплывет налево, ни один заказ не выветрится из цепкой памяти сутене
...Закладка в соц.сетях
