Жанр: Боевик
Марафон со смертью 3. Марафон со смертью
...ь о том, что лично он и в его лице вся администрация детского дома к
поездке детей в Италию вообще не имеют ни малейшего отношения. Что, мол, организовывал все это отдел народного
образования горисполкома совместно с одесским отделением фонда "Чернобыль.
Дети в беде". Говорил, что именно у них находятся все документы, связанные с поездкой, и что у них и надо спрашивать,
куда делся Виталик Корабельников. Ну, и так далее...
- А вы пробовали обращаться в эти организации?
- Конечно!
- И что же?
Теперь Коля Самойленко не просто слушая посетительницу, а чутко ловил каждое слово, стараясь ничего не пропустить.
Его уже охватил азарт охотника, и теперь каждую-заминку, каждую паузу в рассказе Пелагеи Брониславовны журналист
воспринимал как препятствие, тормозящее его журналистское расследование, которое - а почему бы и нет? - может стать
очередной сенсацией. И он торопил, он нетерпеливо подгонял Пелагею Брониславовну поскорее продолжить свой печальный
рассказ.
- В чернобыльском фонде со мной вообще отказались разговаривать...
- Кто?
- Секретарь президента фонда Светлана Григорьевна Васюченко.
- Почему?
- Она сослалась на то, что они ни при чем, ничего не организовывали и вообще ничего не знают.
А вот в гороно у меня состоялся интересный разговор. С документами и фактами. Именно после него я и пришла к вам,
Николай, потому что помню ваши материалы об украденных детях. Только вы, наверное, и сможете мне помочь.
- Так рассказывайте же!..
Как только молодая женщина в белом халате (как оказалось впоследствии, его лечащий врач) убедилась, что Самойленко
наконец пришел в себя, она вышла в коридор и через мгновение вернулась с высоким парнем, который безуспешно пытался
спрятать под белым халатом милицейскую форму.
- Вот он. Но только смотрите, долго не беседуйте. Больной еще слишком слаб после операции, - кивнула женщина в белом
на Самойленко и вышла из палаты, оставив их наедине. Впрочем, это "наедине" было весьма относительным: в палате, кроме
Николая, лежали еще четверо больных.
- Добрый день. Инспектор Николайчук, - коротко представился милиционер, и Коля тут же отметил про себя его
молодость. "Парень небось только-только из школы милиции. Кроме пьяных трактористов да лохов деревенских на
мотоциклах, страшнее преступников никогда и не видел", - отрешенно, как будто дело не касалось лично его, подумал
Самойленко.
- Я расследую аварию на шоссе, в которой вы пострадали, - продолжал между тем инспектор, - и мне необходимо задать
вам несколько вопросов, важных для моей дальнейшей работы. Вы сейчас в состоянии отвечать? Врач мне позволил с вами
побеседовать.
- Да, я могу ответить на ваши вопросы.
Голос Николая прозвучал глухо и надтреснуто - это были его первые слова за последние двое суток, и Самойленко
почувствовал, как острой болью отозвалось в груди каждое произнесенное им слово.
"Плохо дело. Ребра! - он был достаточно опытным, точнее, достаточно ломанным и битым, чтобы самостоятельно
поставить себе диагноз. Витебская десантная дивизия, затем знаменитая "рязановка" да афганские госпиталя научили его
чувствовать чуть ли не каждый свой орган, и теперь, забыв на время о посетителе в форме, Николай внимательно
прислушивался к собственному телу, стараясь определить, какие еще травмы он получил в той дурацкой аварии. - Нога? Что
с ней? Почему я ее совсем не чувствую?"
- Ваше имя? Где проживаете? Дата и место рождения? - буднично задавал привычные вопросы инспектор.
- Самойленко, Николай Казимирович. Шестьдесят шестого года рождения. Из Одессы. Живу в Минске, Слободская, сто
двадцать, семьдесят девять.
Каждое слово давалось Николаю с трудом и болью, он часто останавливался, мучительно выговаривая свои анкетные
данные. Действие наркоза ослабевало, и боль усиливалась с каждым мгновением, становясь невыносимой. Губы слипались и,
казалось, вот-вот лопнут от жуткой сухости во рту.
Голова гудела, трещала, готовая в любой момент взорваться изнутри, словно мыльный пузырь. К тому же его сильно
тошнило.
"Сотрясение, как пить дать", - поставил он себе еще один диагноз, уловив знакомые уже ощущения.
- Очень хорошо, Николай Казимирович, мы так и думали, - будто издалека донесся до него голос милиционера. - Мы
определили вас как владельца машины - по номерам двигателя и шасси, а также по техпаспорту. Мы сверили ваши данные по
картотеке в Минске, в ГАИ.
- Так зачем спрашивали?
- Надо было во всем убедиться. Ведь при вас не было с собой паспорта. Ладно, я не для этого, собственно... Николай
Казимирович, предварительное следствие установило, что вы тормозили с большой интенсивностью, но избежать
столкновения так и не сумели. К сожалению, второй участник дорожно-транспортного происшествия скрылся с места аварии.
- Как же?..
- На месте происшествия остался только полуприцеп, под который и угодила ваша машина. А тягач - исчез. Сейчас тягач и
его владельца по поручению районного ГАИ ищут сотрудники уголовного розыска.
- Это был "КамАЗ".
- "КамАЗ"? Вы точно запомнили?
- Да.
- Очень хорошо.. А номера помните?
- Нет, конечно. Издеваешься...
- Ну, почему же - мало ли что. А может, вы запомнили, какого цвета была кабина?
- Вроде, красная. А вообще.., черт ее Знает...
Слушай, инспектор, мне очень хреново. Может, ты пока оставишь меня в покое? - чуть не взмолился Николай, бросив
тоскливый взгляд на этого энтузиаста в форме.
- Что? А, да, конечно. Мне, правда, врач разрешил с вами побеседовать. Но если вы себя так плохо чувствуете, что не
можете ответить...
- Очень плохо.
- ..тогда допрос я проведу позже, - будто и не расслышав Самойленко, безапелляционно закончил милиционер. - Для нас
очень важны ваши показания, гражданин Самойленко. По полуприцепу ничего установить не удалось. Он еще три года назад
списан с одной из минских баз. Его давно уже должны были распилить на металлолом. Откуда он взялся - не понять. Кто
хозяин - не вычислить, кто был за рулем - тем более. Так вы, Николай Казимирович, точно помните, - что это был "КамАЗ"?
- Да. И отцепись наконец...
- Ну, что ж. Спасибо, - милиционер встал и захлопнул блокнот, в котором что-то помечал по ходу разговора. - Кстати,
гражданин Самойленко, должен вас предупредить, что предварительное расследование и моделирование ситуации на месте
позволили установить, что вами были нарушены правила дорожного движения - вы превысили скорость. Второй участник
дорожного происшествия, возможно, тоже нарушил правила проезда перекрестков. Но вы виноваты. Несомненно... Впрочем,
об этом мы еще с вами не один раз побеседуем. А пока что выздоравливайте, гражданин Самойленко.
Инспектор как-то очень злорадно ухмыльнулся, смерив незадачливого водителя "БМВ" презрительным взглядом, и
Николай вдруг понял, что искать тот проклятый "КамАЗ" милиция особенно и не будет - вину за аварию спишут на самого
потерпевшего. Сам виноват - и делу конец. Все логично.
Николаю вдруг захотелось съездить по уху этому наглому менту, и он устало закрыл глаза, лишь бы не видеть его
самодовольную рожу...
Странное чувство испытывают рядовые учителя, когда попадают в коридоры исполкомовских отделов народного
образования - отсюда, из этого логова чиновников от учебы, исходит обычно все самое неприятное, что только есть в работе
учителя: планы, программы, проверки, аттестации, комиссии... Наверное, похожее чувство испытывал знаменитый разведчик
Исаев, он же Штирлиц, бродя по коридорам гестапо: повсюду - враги, но нужно делать вид; что это - коллеги.
После выхода на пенсию Пелагея Брониславовна надеялась навсегда вычеркнуть из своей жизни это мрачное здание, но
теперь без визита к Антоненко, начальнику городского управления народного образования, ей не обойтись. Именно на него
возлагала она свою последнюю надежду. Ведь он здесь - полновластный хозяин и авторитет, и только он сможет помочь ей
разобраться во всем случившемся с ее Виталиком.
И тем не менее, поднимаясь по лестнице на третий этаж, Пелагея Брониславовна вновь испытала знакомое чувство
неприязни к этому зданию и обитателям его многочисленных кабинетов.
- Я к Сергею Антоновичу, - с порога объявила она секретарше, входя в приемную начальника гуно. - Он на месте? Мне
можно к нему пройти?
Бочком пробираясь к двери в кабинет начальника гуно, Кашицкая говорила быстро, без пауз между вопросами, как будто
своей решимостью хотела подавить сопротивление секретарши и пробиться к заветной цели. Но секретарь у Антоненко была
опытная и много повидавшая.
- Подождите, женщина!
Секретарша, как ужаленная, вскочила со своего места, готовая броситься на защиту дверей своего шефа, за которые вход
был воспрещен.
- Вы по какому делу? Из какой школы? Или детского сада? Вам назначено?
- Я пенсионерка. Пришла по личному делу.
Мне нужно обязательно с ним поговорить, - Кашицкая кивнула на дверь Антоненко, но уже не так настойчиво, как минуту
назад. Решимость Пелагеи Брониславовны сильно ослабла при виде этого непоколебимого стража начальника гуно, и теперь
вместо требовательного тона в ее голосе появились противные ей самой просительные нотки.
- Он сейчас сильно занят, - наоборот, будто набираясь сил, категорически заявила секретарша.
- А когда освободится?
Секретарша уже успела понять, что моральная победа ею одержана, что первая атака незваной посетительницы отбита, и
теперь с чувством исполненного долга и восстановленного спокойствия снова опустилась на свой стул, и прежде чем
ответить, с царственной небрежностью, не глядя шлепнула несколько раз по клавишам печатной машинки.
- Не знаю. У него очень важные дела, не терпящие отлагательств. А когда он освободится, Сергей Антонович мне что-то
не докладывал, - чрезвычайно довольная своим ответом, она смерила Кашицкую уничтожающим взглядом.
В другое время, быть может, Пелагея Брониславовна завелась бы и уж как-нибудь сумела бы поставить зарвавшуюся
молодку на место, но сегодня ее мысли и чувства были слишком заняты племянником, чтобы распыляться на подобные
мелочи.
- Ничего, я подожду его здесь, в приемной. Можно? - робко спросила Кашицкая, кивая на стоящие вдоль стены рядком
стулья.
- Пожалуйста, - милостиво разрешила секретарша. - Сидите здесь, сколько хотите.
- Спасибо.
- Я доложу о вас, как только Сергей Антонович освободится.
- Спасибо, - повторила Кашицкая, устраиваясь на стуле и расстегивая плащ.
- Но я вас должна предупредить, что вам, может, очень долго придется ждать, - уже почти совсем миролюбиво закончила
секретарша, едва ли не с сочувствием глядя на пожилую посетительницу.
- Ничего, я подожду. Дело у меня очень важное.
Я обязательно должна увидеть Антоненко, - убежденно проговорила Пелагея Брониславовна, упрямо указав на закрытую
дверь начальника гуно...
В кабинет Антоненко она попала только к вечеру.
Маша (именно так звали верную секретаршу, которая, кстати, оказалась не такой уж вредной девчонкой и даже угостила
Пелагею Брониславовну кофе) на минуту вошла в кабинет своего шефа и тут же появилась снова, сделав приглашающий
жест:
- Заходите, он вас примет.
Антоненко сидел за огромным столом, уставленным телефонными аппаратами и заваленным кипами бумаг. Он
откровенно грустно смотрел на посетительницу, устало подпирая голову руками:
- Я вас слушаю.
Голос его был бесцветным и равнодушным. Вряд ли он собирался слушать, что наговорит ему эта пенсионерка.
- Сергей Антонович, я по важному делу. Меня зовут Пелагея Брониславовна Кашицкая, - посчитала нужным сначала
представиться женщина. - Я являюсь опекуном своего племянника, Виталия Корабельникова...
- Корабельникова? - при звуках этой фамилии лицо Антоненко будто оживилось. Заметно было, что он что-то старательно
пытается вспомнить.
- Да. Он был отправлен из детского дома с группой детей в Италию...
- А-а! - весело вскричал Сергей Антонович, отбрасывая маску скуки, вставая и жестом предлагая Пелагее Брониславовне
садиться в кресло напротив.
Странно, но веселость эта и гостеприимность вовсе не показались женщине искренними.
- Как же, как же, помню фамилию Корабельников! Красивая фамилия.
- Я бы хотела...
- Машенька, - проговорил Антоненко в аппарат селекторной связи, перебивая Кашицкую, - в том шкафу, где у нас дела
детей, отправленных в этом году в Италию, найди мне папку Корабельникова. Виталия... Как его по батюшке? - обернулся он
к Пелагее Брониславовне.
- Васильевича, - почему-то шепотом подсказала Кашицкая, невольно привстав со своего места.
- Васильевича, - продублировал в аппарат Антоненко. - Найди, Машенька, будь добра, эту папку и принеси мне сюда как
можно быстрее.
- Я бы хотела понять, что происходит, - заговорила Кашицкая, когда начальник гуно снова уселся на свое место. - Мне
никто толком ничего не может объяснить. Вдруг взяли и лишили меня, единственного родного ему человека - не алкоголика,
не психичку - права на опекунство, а теперь я вообще узнаю, что мальчика усыновили какие-то итальянцы...
- Ну, не "какие-то", - снова перебил ее чиновник. - Мы всегда очень внимательно изучаем кандидатуры будущих
родителей наших детей, особенно, сами понимаете, иностранцев. Каждая такая семья проходит специальную проверку,
тестирование, и даже разрешение на усыновление выдается не нами, а только в Киеве, в министерстве... Сейчас посмотрим
документы.
В этот момент как раз вошла Маша с "делом"
Виталика в руках, и Антоненко тут же раскрыл папку. Жест, каким он развязывал тесемочки, показался Пелагее
Брониславовне уж слишком нервным.
Она поняла, что главный начальник всех педагогов города отчего-то сильно волнуется, - Та-а-ак, посмотрим...
Сергей Антонович вытащил из папки верхний документ и положил перед собой на стол, чуть развернув его, чтобы бумагу
видела и Кашицкая.
- Это выписка из решения Советского народного суда от пятого декабря прошлого года... Сейчас...
Вот - "признать, что Кашицкая Пелагея Брониславовна по состоянию здоровья, а также по своему материальному
положению не может выполнять обязанности опекуна Корабельникова Виталия Васильевича... В связи с тем, что родители
Корабельникова В.В. скончались..." Ну, это понятно. Ага, вот - "отделу народного образования решить вопрос о помещении
Корабельникова В.В. в детский дом для детей-сирот до двадцатого декабря текущего..."
- Но как же так можно, Сергей Антонович? - Пелагея Брониславовна даже не возмущалась - просто не было предела ее
искреннему изумлению. - Как это могли решить без меня, без моего участия?
Откуда в суде знают, в состоянии я выполнять обязанности опекуна или нет? Да и Виталик не сирота! Ведь у него есть я, в
конце-то концов!
- Пелагея Брониславовна, а я чем могу помочь?
Что я мог? Это же, сами понимаете, решение суда, официальный документ, а не прихоть...
- Я опротестую это решение. Я сегодня же, сейчас же пойду подавать кассацию.
- Кассационные жалобы, гражданка Кашицкая, принимаются в десятидневный срок после оглашения судебного решения,
если вам это неизвестно.
Сейчас, поймите же вы наконец, все ваши протесты ни к чему не приведут, они никому не интересны.
- Почему?!
- Решение суда никто отменить не в праве, даже президент. Вы же грамотная женщина, должны это понимать! -
Антоненко заговорщицки перегнулся через стол, к самому уху Пелагеи Брониславовны, увещевая ее.
Кашицкую даже передернуло от такого обращения с ней, и она брезгливо отпрянула, стараясь держаться от этого типа
подальше.
Антоненко в ответ только хитро улыбнулся и, победно сверкнув стеклами очков, с торжествующим видом вытащил из
папки следующую бумажку.
- Это - справка из четвертой городской клиники, детских болезней, в которой мальчик прошел полное медицинское
обследование на лучшей аппаратуре. Читайте сами - "воспаление лимфатических узлов, увеличение щитовидной железы,
отставание в психическом и физическом развитии по сравнению с нормами данного возраста, олигофрения легкой степени..."
Под этим диагнозом - подпись главврача больницы и начальника горздрава.
Что, может, и этот документ собираетесь оспаривать? - Антоненко, не скрывая ехидной ухмылки, презрительно посмотрел
на Пелагею Брониславовну. - Что, может, и этим подписям вы не доверяете?
- Конечно, и эту бумажку, буду оспаривать.
Каждое слово здесь - ложь...
- Ну уж, знаете!
- Да, да! Он - не олигофрен. Виталик очень умный, сообразительный, нормально развитый для своих лет мальчик. Я не
знаю, может быть, лимфоузлы у него в последнее время и увеличились...
- "Может быть"! "Я не знаю"! - зло передразнил ее Сергей Антонович. - Вы ничего не знаете, это точно. Мальчика
обследовали лучшие врачи, опытнейшие специалисты-медики нашего города. Уж поверьте, Пелагея Брониславовна, им
виднее, болен ли и чем именно мальчик.
- Нет!
Кашицкую охватило тоскливое отчаяние. Она испугалась, потому что вдруг отчетливо поняла, что от всего этого может
запросто сойти с ума.
- Нет! Виталик не дебил!
- А про дебилов тут ничего и не сказано, только про олигофрению... Ладно, давайте читать дальше, - оборвал ее
Антоненко. - У меня, честно говоря, не так много времени, чтобы...
- Но ведь это же ребенок, вы понимаете или нет, Сергей Антонович? Ну кто о нем позаботится, если не я, его тетка,
единственный на этом свете близкий ему человек? Если не вы, которому это положено по долгу службы? Это совершенно не
правильный диагноз...
- Перестаньте! - Антоненко брезгливо поморщился и устало махнул рукой. - Слушайте лучше дальше. Вот заявление
гражданина Италии господина Марио Контанелли. Проживает в городе Сан-Бенедикто, пьяцца дель Кампо, 5. Владелец
торговой компании "Джорджио Контанелли". Отец двоих детей. Он просит право на усыновление больного ребенка и
предоставляет гарантии полного курса лечения и постоянного медицинского обслуживания.
Здесь приложена его декларация о средних доходах за год, справка о владении недвижимостью - дом, два магазина,
склады, пиццерия... Вам что, Пелагея Брониславовна, все, что я рассказываю, - неинтересно?
Кашицкая и в самом деле сидела с таким отрешенным видом, будто все, что рассказывал сейчас Антоненко, не касалось
ни ее, ни Виталика. Тупо уставившись в стену напротив, женщина молчала, и никакие эмоции не отражались на ее вмиг
осунувшемся и сразу постаревшем лице. Она скорее всего даже не слышала, что рассказывал этот чиновник, старательно
копошась в своей проклятой папке.
Так и не дождавшись от нее ответа, Антоненко снова вернулся к своим бумажкам. Вытащив из папки очередной документ,
он подвигал его к посетительнице.
- Вот, прошу ознакомиться. Это выписка из протокола заседания коллегии гороно совместно с начальником управления
образования и соответствующей депутатской комиссией городского совета. На заседании было принято коллегиальное
решение пойти навстречу господину Контанелли и удовлетворить его прошение об усыновлении Виталия Васильевича
Корабельникова. Документы Контанелли и Корабельникова с копией нашего решения были направлены в Киев, в
министерство образования. Через несколько недель мы получили официальный ответ.
Вот он, видите - подпись министра, регистрационный номер, выходящий номер...
Голос Антоненко еле-еле доносился до Пелагеи Брониславовны откуда-то издалека, будто с трудом пробивал страшную
стену безразличия и крючкотворства, окружающую со всех сторон этого человека, отделяющую его и ему подобных от
нормальных людей с нормальными человеческими радостями, заботами, проблемами. Она бы не услышала его, даже если бы
и хотела, потому что не понимала, откуда такие, как Антоненко, вообще берутся.
- Министерство образования утвердило наше решение и подписало все соответствующие документы, подтверждающие
факт усыновления господином Контанелли...
Пелагея Брониславовна почувствовала, что задыхается в этом кабинете, рядом с этим человеком, и, ни слова не говоря,
встала и направилась к выходу.
Антоненко наконец замолчал, удивленно глядя на странную посетительницу, и тогда в наступившей вдруг тишине Пелагея
Брониславовна, обернувшись на пороге и страшно сверкнув своими добрыми учительскими глазами, чуть слышно и очень
спокойно произнесла:
- Будь ты проклят, гад! Будь проклят с этого момента весь твой род! Чтоб в твоем роду отныне у родителей всегда
забирали детей!
Она повернулась и вышла, а Сергей Антонович, образованный и современный человек, преуспевающий чиновник, отец
вполне благополучного семейства, выбежал из-за стола как ужаленный, грязно ругаясь и испуганно вращая маленькими
глазками:
- Заткнись, баба блядская! Дура старая! Чтоб ты сдохла и похоронить тебя некому было! Ишь что вздумала - проклинать
меня! Ведьма!
А он ведь действительно испугался - проклятья славянок, доведенных до отчаяния, имеют странную особенность
сбываться. Даже в наш просвещенный век...
Раны на теле Николая всегда заживали, как на кошке - быстро и без следа. Наверное, благодаря резервным силам его
могучего организма. Эта его особенность уже не раз выручала журналиста в самых сложных ситуациях.
Все обошлось и на этот раз - без последствий, по крайней мере, сколько-нибудь заметных, "прошло" сотрясение мозга,
срослись сломанные кости голени и ребра, избавив наконец Самойленко от гипсового панциря и боли при каждом вздохе.
Словом, и на этот раз Николая "заштопали", подлечили, и уже через несколько недель после аварии он выписался из этой
порядком надоевшей ему грязной, занюханной районной больнички и с удовольствием вернулся в Минск - к семье, работе,
друзьям.
Здесь, в столице, коллеги организовали для Самойленко компьютерное обследование в Институте травматологии, и даже
эта всевидящая машина не нашла у него сколько-нибудь серьезных отклонений в функционировании внутренних органов.
Словом, все бы было прекрасно, если бы не странные отношения, которые сложились у Самойленко во время лечения с
местной милицией.
Николая все время не оставляло ощущение, что и инспектор ГАИ, проводивший расследование, и оперативники из
районного отдела уголовного розыска, искавшие тот злополучный "КамАЗ", разговаривают с ним с нескрываемым
злорадством.
Это чувство укрепил последний допрос, проведенный инспектором ГАИ прямо в больничной палате перед самой
выпиской Николая.
- Следствие закончено, - сообщил ему тогда гаишник. - К сожалению, установить второго участника дорожнотранспортного
происшествия, повлекшего последствия средней тяжести, ни нам, ни угрозыску так и не удалось...
- Что, так трудно было отыскать того алкоголика на "КамАЗе"? - удивленно перебил инспектора Николай. - Он же с
проселочной выруливал, не иначе - местный. Неужели во всех колхозах в округе так много "КамАЗов", что вам трудно все их
проверить? Неужели на сцепке той машины, даже если водитель и бросил полуприцеп, не осталось никаких следов после
удара?
- Вы, гражданин Самойленко, будете нас учить, как проводить следственные действия?
- Нет, но...
- Мы тщательно проверили все-, что могли. Отработали несколько версий. Но машины, участвовавшей в дорожнотранспортном
происшествии, в котором вы пострадали, не обнаружили. Ни в нашем районе, ни во всей области. А мы,
поверьте, работать умеем. Гораздо лучше, чем вы думаете.
- Я это вижу, - Самойленко только и осталось, что с сарказмом бросить эту фразу. Но и она здорово задела милиционера.
- Что ты видишь? - прошипел он, зло сверля Николая взглядом. - Что превысил скорость? Что носился на своей "БМВ" как
угорелый?.. Думаешь, раз ты писака из Минска, то тебе все можно? Купил, видите ли, крутую тачку! А ведь нужно еще в
налоговой спросить, за какие такие "бабки" тебе эта машина досталась.
- Кончай, лейтенант.
- Это ты кончай! Небось машину купил на денежки от рекламы, что в свои передачи насовывал.
Думаешь, мы такие темные, что не знаем и не догадываемся, как вы, журналисты, "бабки" зарабатываете?
- Да заткнешься ты наконец когда-нибудь или нет?! - Николаю этот инспектор уже порядком надоел, и, разучившись за
время болезни контролировать свои эмоции, он угрожающе стал приподниматься на кровати, сжимая кулаки.
- Что, может, ударить хочешь? Давай, бей, что же ты! - лейтенант тотчас вскочил, по-петушиному тряхнув смешной
аккуратной челочкой, прижатой жестким козырьком милицейской фуражки.
- Да нужен ты мне! - успокоившись и снова устраиваясь на кровати, бросил Самойленко. - Ты анекдот про говно, которое
по реке плыло, знаешь?
- Нет, - по своей простодушности невольно поддался на подколку инспектор, не врубившись сразу, при чем тут какой-то
анекдот.
- Не знаешь?! Тогда слушай. Плывет как-то по реке говно, а по берегу идет милиционер - навроде тебя. "Привет, коллега!"
- вдруг кричит ему говно.
"Привет, конечно, - отвечает милиционер. - Только какой же я тебе коллега?" Удивилось говно: "Ну, как же! Ты же из
органов?" - "Из органов". - "Из внутренних?" - "Из внутренних," - отвечает милиционер. "Ну, вот видишь! Я же и говорю -
привет, коллега!"
- Ну ты, козел! - завопил лейтенант, снова вскакивая с табуретки. Его лицо даже побагровело от ярости. - Да я тебя... За
оскорбление при исполнении служебных обязанностей...
- Чего? На пятнадцать суток меня посадишь за мелкое хулиганство? И тебе не будет стыдно - больного человека прямо,
можно сказать, с больничной койки - в вашу вонючую кутузку?!
- Ну, ты и гад, Самойленко!
- Ладно, лейтенант, не обижайся, - Николай, почувствовав, что морально вконец добил этого простофилю, окончательно
успокоился. - Не кипятись. Поспорили мы с тобой немного - и хватит. Да и вообще, ты сам попросил анекдот рассказать,
теперь сможешь всем своим коллегам пересказывать... Ну ты понял, конечно, что я имел в виду тех твоих коллег, что обычно
по берегу ходят.
Коля не преминул подколоть мента еще разочек, но на этот раз тот среагировал почти мгновенно:
- Твою мать!
- Все, все, лейтенант. Спокойно. Что ты, в самом деле, шуток не понимаешь?
- Ладно, шутник, теперь моя очередь шутить.
Посмотрим, как ты смеяться будешь.
- Ну и чем ты меня напугать собрался?
- Как я уже говорил, гражданин Самойленко, - снова резко перешел на официальный тон инспектор, - следствие по
вашем
...Закладка в соц.сетях
